В пятницу она ушла

Клаасье сразу заметила странную компанию, появившуюся на пороге «Танцев в тряпье». Это был шестой день после убийства Лели, его тело продолжало безмолвно висеть на заднем дворе хостела, облюбованное мелкими хулиганами как мишень для жестоких игр, и так нагло заявиться в охваченные забастовкой доки могли только или дальнобойщики, пополняя колонну застрявших в пробке машин, или копы. Наблюдая за пришельцами со своей почти что безопасной крыши, Клаасье думала о том, как странно смотрится на фоне двух крошечных черных пятен разодетый боров в зеленом пиджаке. Борова в пиджаке и с дурацкими бакенбардами она видела еще вчера, он весь вечер пил и заявлял окружающим, какой он грозный раскрыватель преступлений, но его внезапные сопровождающие Клаасье были незнакомы. Затянутые в темную форму РГМ, где среди черного и синего ярким пятном выделялись галогеновые знаки отличия (наверное, чтобы в глупых копов было проще целиться), ранним утром они след в след шли за зеленым боровом, будто изображая сплоченную команду. Мужчина в черном и женщина в синем выглядели худыми и, наверное, немного изможденными. Клаасье мало что могла разглядеть с высоты третьего этажа, но от мужчины и женщины даже на расстоянии веяло усталостью и желанием всё бросить. «Вы наконец снимете тело Лели? — хотела спросить она, спустившись со своей крыши поближе к сотрудникам РГМ. — Пусть он перестанет страдать хотя бы после смерти». Клаасье вдавила окурок в переполненную пепельницу, заставив крошечный огонек окончательно потухнуть, и, вздохнув, вытащила из пачки новую сигарету. * Про Лели никто не вспомнил и на седьмой день. Зеленый боров пил как черт, нет, как грешник на пороге преисподней, устраивал пьяные сцены и ночью до упора крутил «Крошку-церковь в Сен-Санс». Песня про самую маленькую церковь в мире не могла никак утешить и его, и ее горе, но Клаасье, отделенная от борова целым номером и стеной воды, лившейся из душа, всё равно продолжала слушать эту тонкую заунывную мелодию. Она думала о мужчине в черном, который едва не врезал зеленому борову и с проклятиями ушел из «Танцев», забыв забрать ключи от машины. Она думала о женщине в синем, которая терпеливо стояла рядом и взгляд ее был полон глубокой укоризны. Выключив воду и растирая до красноты полотенцем кожу, она продолжала думать о реве двигателя под окнами хостела, о теле Лели на высоком-высоком дереве и маленькой церкви, которой стало холодно и одиноко. Засыпая под внезапно оглушительную тишину, Клаасье представляла себе, что на месте Лели висит глупый зеленый боров с дыркой глубоко в черепе и что диско шар медленно вращается в черном небе. * Это была среда, десять дней от локального конца света. Лели сняли с дерева еще вчера, варварски распотрошив, и вечером увезли в морг. Сегодня утром, когда она спустилась ради завтрака на первый этаж, мужчина в оранжевой летной куртке смотрел на нее то ли с жалостью, то ли с подозрением, мужчина в черном забавно хмурился, пряча лицо за смешным париком и солнцезащитными очками, а женщина в синем протянула ей руку в ответ на приветствие и нежно улыбнулась. — Жюдит Мино, — произнесла она, и ее голос, одновременно нежный и твердый, с яркими стальными нотками, очень понравился Клаасье. — Мы здесь для расследования убийства. — Я знаю. Клаасье не сказала «он висел здесь почти десять дней», ее даже хватило на спокойный кивок головой и вежливую улыбку. — Спасибо за вашу службу. Она лгала, разумеется лгала. В ней не было ни капли благодарности тому, кто каждую ночь заставлял ее засыпать в напряжении и страхе. Жюдит — лишь маленький винтик в машине правосудия, она не сможет ни на что повлиять в глобальном плане, но вот разрушить случайную человеческую жизнь... Могла ли она? Запросто. — Вы курите? Клаасье едва заметно вздрогнула от неожиданного вопроса. С такого обычно начиналось плавное сближение, попытка раскрутить подозреваемого на более глубокий разговор — или желание утешить жертву, если человек еще не готов говорить. — Да. А вы? Жюдит пожала плечами. — Давно бросила. Зеленый боров и оранжевая куртка уже ушли по своим делам, оставив парней Харди раздраженно пить пиво и злиться на то, что их так неожиданно бросили. Наверное, Тит был даже рад, что копы отложили разговор, — Клаасье всегда считала, что этот ублюдок по-своему расчетливый и умный. Мужчина в черном всё порывался броситься за ними, отбивал пальцами по колену нервный ритм и старался не оглядываться на ложу профсоюза, и только Жюдит казалась самой спокойной из всех. Было ли ее спокойствие наигранным или реальным? — Мне очень жаль, — произнесла она, делая паузы ровно там, где нужно, — что вам пришлось всё это пережить. — Да. Спасибо. Клаасье прикрыла глаза, стараясь держать лицо под контролем, но дрожь в руках — это могла бы быть отличная актерская игра, верно? — выдавала ее настоящие чувства. * В четверг Клаасье пустила Жюдит к себе на крышу. Зеленый боров и оранжевая куртка подобрались к ней слишком близко, слои лжи медленно истончались, и заделать течь в корпусе тонущего корабля так же быстро, как дырку в стене, она уже не могла. Разговор с Жюдит был для нее отдушиной, последней возможностью решиться. Раньше бы Клаасье обратилась к Руби, говорила бы о своем, пока горячие мягкие губы медленно ползли по ее коже, а руки, старательно отмытые душистым мылом, но всё равно пахнущие машинным маслом, ловко справлялись бы с многочисленными застежками. Жюдит никак не могла заменить Руби. Она не курила, не трахалась с женщинами, не нарушала закон и вообще была копом — одной из группы тех людей, от которых Клаасье хотела держаться подальше. Слишком мало вещей по-настоящему нравились Клаасье в Жюдит, но что-то странное, какое-то глубокое жаждущее чувство требовало обратиться к ней, показать кусочек своей черной страдающей души. Наверное, Клаасье купилась на добрый доверительный взгляд, за которым пряталась ледяная сталь, выкованная многочисленными невзгодами. Наверное, Клаасье сошла с ума, раз решила протянуть Жюдит свою сигарету и с почти что задорной улыбкой предложила затянуться вместе. И да, Клаасье действительно сошла с ума, потому что у Жюдит не было ни одной причины соглашаться, но она всё равно протянула руку и взяла — ее тонкие пальцы, ее трепещущую душу в них — эту дешевую тлеющую сигарету из ее рук.  И очень нежно улыбнулась ей в ответ. * В пятницу Клаасье собрала вещи и уехала навсегда.