На воздух

Вдох — выдох, вдох — выдох. Опять. Не хватает воздуха. Даже открыв глаза, упираешься в темноту. Холодной ладонью хватаешься за грудь, и контраст температур своего же тела отрезвляет. Девушка выравнивает дыхание, кладя вторую руку на лоб, и даёт глазам привыкнуть к темноте. Пока этого не произойдёт, вставать нельзя, потому что а) заболит голова b) велик риск вписаться головой в низкий потолок. Она поворачивает голову набок, постепенно начиная различать фигуры. 4 двухъярусных кровати в ряд, каждая по 190 сантиметров длиной и 90 сантиметров в ширину. Разница в высоте между полками — ровно метр. И того 1,71 кубический метр личного пространства на каждого. Она рассчитала это в первый же день. В общежитии университета девушка жила с одной-единственной соседкой, в комнате площадью 15 квадратных метров и стенами 2,3 метра в высоту, а значит её личное пространство было 17,25 кубических метров. Из них 0,95 занимала кровать, ещё 0,41 — рабочий стол, 1,73 — шкаф. В связи с последним ей нравилось шутить про себя, что, мол, живёт она не в казарме, а в платяном шкафу. По крайней мере, в шкафу точно было бы так же душно. Убедившись, что уже различает локоны волос спящих товарищей, она, наконец, садится, придерживаясь за стену. Голова всё равно начинает болеть. Нужно на воздух. Срочно. Даже если стреляют, пусть хоть убьют. Умереть внутри или снаружи — не велика разница. Там она хотя бы умрёт с лёгкими, полными воздуха, а не от жалкого удушья. Снимает с запястья резинку для волос и начинает заплетать расхлябанную косу. Волосы не расчесанные, поддаются плохо, но искать гребень нет сил. Закончив, достаёт из-под подушки смятую кофту и надевает поверх футболки. Не дай бог явилась бы в таком виде на рабочее место — погнали бы в шею. Но сейчас не её смена, сейчас дозволено быть обычным человеком. Похрустев пальцами для разминки, она спускается по лестнице с верхней полки, максимально медленно, несколько раз убеждаясь в том, что нащупала носком следующую ступеньку, прежде чем наступить на неё. Ей остается два шага до пола когда слева слышится голос. Девушка замирает, забывает дышать, моргать и думать. Соседка слева бормочет во сне что-то нечленораздельное, утыкаясь носом в угол одеяла. Успокоившись тем фактом, что никого не разбудила, девушка расслабляется и выдыхает. Максимально тихо и оттого несколько рвано. За последние недели она научилась делать тихо буквально всё. Нащупав пару ботинок, начинает обуваться, но внезапно оба они оказываются правыми. Чёрт, опять всё перепуталось. Держась за лестницу, наугад суёт левую ногу в близстоящую обувь в поисках пары. Находится она с третьего (счастливого) раза. Можно идти. Коридоры длинные, тёмные, пустые, предательски отдают эхом каждый шум, каждый шёпот. Девушка закрывает лицо рукавом чтобы не чувствовать запаха сырости и случайно не зевнуть громче положенного. Сколько времени - неясно, но судя по тишине, комендантский час ещё в силе, поэтому бодрствующим дозволено издавать столько же звуков, сколько и спящим. Свернув налево, она замедляет шаг. Коридор здесь гораздо уже и с обеих сторон заставлен материалами. Доски, шлемы, рваные тряпки разбросаны вдоль стен, поэтому девушка максимально аккуратно пробирается до серой железной двери. Прислушивается. Звуков боя нет. И открывает её. Ладони тут же целует ветер, а лёгкие покалывает от попавшего в них морозного воздуха. На улице светло, хотя и свет это был не солнечный: на Такеямедзиме не бывает солнца. Вместо него над островом постоянно парит северное сияние. Первые дни это казалось ей красивым, но она быстро пришла к выводу, что пользы в этой красоте нет. Траншея, в которую она вышла, пролегала в центральной части острова, а потому активные бои тут велись редко — враги не могли далеко уйти с берегов вглубь. Новый порыв ветра заставил поёжиться, а незакрытую сзади дверь — скрипнуть. — Будьте любезны, закройте за собой. Будучи уверенной, что она тут одна, девушка машинально дергает головой на голос и успевает только резко и шумно вдохнуть. Не удивительно, что она не заметила сидящего в метре от неё собеседника: чёрные волосы, такие же чёрные и на удивление чистые сапоги, синяя форма — из окружающего ландшафта его выделяло только бледное-бледное, почти белое лицо. — А? — переспросила она, хотя прекрасно поняла, о чём её попросили. — Закройте дверь. Шумно. — на последнем слове он устало ухмыльнулся, а затем закрыл глаза и слегка запрокинул голову, оперевшись о стену окопа. Он выглядел так, будто ему плевать, закрыта дверь или нет, но в голосе читалась настойчивость просьбы. В конце концов, выполнить её было не сложно. — Присоединюсь? — неловко спросила она, заведя руки за спину. Как хорошо, что сзади была лишь уже закрытая дверь, и только дверь могла видеть, как девушка нервно гнёт свои пальцы в мыслимых и немыслимых направлениях. Наверняка они оба не ждали компании. — Пожалуйста — мужчина даже не открыл глаз, только развёл правой рукой в сторону, рядом с собой. И она села. Они сидели на мешках с песком, прикрытых камуфляжными сетками. Конструкция была ненадёжная и шаталась при каждом движении, заставляя упираться ногами в землю. Такое положение мешало расслабиться, хотя едва ли больше, чем присутствие тут другого человека. Как бы она не старалась, девушка не могла думать о том, о чём хотела. — Вам неуютно? — вдруг спросил мужчина, повернувшись к ней и открыв глаза. Его внимательный взгляд быстро и красноречиво ушёл от её лица куда-то вниз, и девушка последовала за ним. Взгляд остановила на своих же коленях с барабанящим по ним указательным пальцем. Она сама не заметила как начала это делать, но приходилось признать, что такие ритмичные действия её успокаивали. Приподняв руку, она посмотрела на ладонь, словно убеждаясь, её ли это конечность, а затем, спохватившись, потёрла её о другую. — О каком уюте может идти речь в окопе… — не хватало ещё потерять лицо перед новым знакомым. — Ну, в наших с вами обстоятельствах выбирать не приходится. Если не найти уютное место, или вещь, или человека, то негде будет расслабиться. А если негде расслабиться, то в конце концов психика не выдержит и перестанет работать как надо. — И где же ваш уют в это время? — девушка вложила в этот вопрос весь снобизм, который у неё был. Ей жутко хотелось сбить с него эту интеллигентную спесь, но вместе с этим было в его голосе нечто манящее, будто гипнотизирующее. Что-то, что порождало превалирующий над недоверием интерес и заставляло слушать дальше. Мужчина расстегнул две верхние пуговицы своего кителя, вытащил из внутреннего кармана идеально чистый блокнот размером с ладонь и довольно ухмыльнулся. — Дневник? Серьёзно? Вам что, четырнадцать? Записываете туда все армейские сплетни? — она почувствовала прилив наглости, и вместе с ней и уверенности в достижении цели. — А может быть и сплетни. — Его голос стал немного ниже, а взгляд — хитрее, будто в этой книжке было написано что-то про неё. — А вместе с ними ежедневные отчёты, придуманные шутки и каракули на полях. Пока время не поощряет откровенности, я могу быть честным только здесь. — Не боитесь, что кто-то прочтёт? — Вряд ли это кому-то удастся. К сожалению, я никогда не был силён в каллиграфии. — О, так вы врач? — Вы угадали. А вы радист? Левша? Девушка изменилась в лице. Сказав в шутку догадку, основанную на стереотипе, она явно не планировала услышать серьёзный ответ, к тому же означающий, что оказалась права. А как он узнал про радио? Тоже пальцем в небо? — Как вы узнали? — понимая, что удивление уже никак не скрыть, она сменила нахальность на скептицизм. — У вас мозоль на указательном пальце, которым вы, судя по всему, стучали. Так, как будто передавали сигналы по телеграфу. — Она опешила: простое наблюдение и никаких фокусов. — А здесь у вас, — он уверенно потянулся к её лицу и заправил прядь волос за ухо, — красные контуры на коже, вполне возможно от наушников. Его пальцы прошлись над ухом, по линии роста волос, едва касаясь кожи. В нос вдруг ударил запах спирта. От него? Нет, он явно не пьян. Тогда откуда? — А вы? — Что? — Что выдало во мне врача? — От вас несёт спиртом, хотя вы точно трезвый. А непонятный почерк стал интересным карикатурным дополнением. — Сложив два и два, она моментально перевернула у себя в голове готовую логическую цепочку, чтобы выглядеть более солидно. Для нелепых шуток и издёвок не осталось места. Брюнет был полностью уверен в своей рациональности, не реагируя на колкости. Она вдруг почувствовала себя маленьким, глупым ребёнком. — Досадно слышать. Вот до чего я опустился, — он понюхал свой рукав — и правда, вся одежда пропахла. Что ж, раз мы теперь столько узнали друг о друге, думаю, самое время представиться. Огай Мори, 365 пехотная дивизия. Девушка представилась в ответ. — И как же такую юную особу занесло на службу? — Взяли из резерва. По образованию я вообще журналист. Проходила курсы с упором на военную документалистику, там же нас обучили использованию телеграфа. Никто и подумать не мог, что к нам придут за неимением радистов. В шоке была вся группа. Кого-то смогли отмазать по связям, но я даже не пыталась. Приняла всё как есть, работаю как надо и молюсь, что всё это скоро закончится. Врачам ведь тоже не по нраву зашивать всех в окопах? Мори явно собирался что-то ответить, но резко повернул голову: оба услышали приближающиеся шаги. Из-за поворота вышел солдат. Он брёл медленно, смотря себе под ноги, но, как только увидел людей, заметно оживился. — Врач…? О, не ожидал увидеть кого-то здесь! — в ответ Мори лишь слегка развёл руками и ухмыльнулся: ему явно нравилось быть последней надеждой окружающих. — Чем могу быть полезен? — У одного из наших рана открылась, уснуть не может. У вас не осталось при себе анестетика? Огай молча засунул руку в карман и вынул оттуда небольшой футляр, кинув его прямо в руки солдату. — А… О… А не вы делаете инъекцию? — А вы, должно быть, новенький? Ещё ни разу с таким не сталкивались? — Сожалею, сэр. Я прибыл 3 дня назад в составе поддержки от Сендая. — Далеко же вас занесло… Рядом с раненным другие есть? — Никак нет. — Что ж… — Мори встал и слегка размял шею, — пойдёмте, будете учиться основам. — Он повернулся к девушке, — Составите компанию? Наконец-то идеальный шанс остаться в тишине и одиночестве. Ей было достаточно и одного собеседника, а если их станет трое, тихая ночь будет безнадёжно испорчена солдатскими шутками и издёвками. Этого ещё не хватало. — Почему нет. — неожиданно для самой себя выдала она. Мори улыбнулся и кивнул головой в сторону хода. Чёрт, и вот какая её часть сейчас думала, а какая говорила? Явно не одна и та же. Отыграть назад уже было нельзя, так что девушка последовала за мужчинами. И всё-таки приходилось признать, что ей не претила мысль оставаться в обществе Огая. Конкретно его одного. Того, кто вывел её сонный мозг на вполне вдумчивый диалог, а её саму прочитал как открытую книгу. Она же всё время видела только обложку. Эти фиолетовые, в ночи, считайте, чёрные глаза, тонкую линию губ в нахальной ухмылке, идеально отглаженный китель и вычищенные сапоги. Слишком чистый. Слишком уверенный. Эта обложка явно не подходила окружающим обстоятельствам. Это не давало ей покоя; казалось, что она всё ещё спит, потому что люди на войне так не выглядят. Дойдя до раненного, солдат протянул Мори обратно футляр, но тот легонько оттолкнул его ладонью. — Оставьте. Не я ведь сейчас буду учиться держать в руках шприц. От упоминания шприца девушку передёрнуло. Даже в условиях войны она плохо справлялась со страхом любым хирургических вмешательств: игл, шин, протезов. От одного вида начиналась паника, даже если лечение грозило не ей. Однако сейчас нервничать было бы абсурдно: сама же согласилась идти и смотреть, как делают инъекцию. Поэтому она предпочла демонстративно задрать голову к небу. Переливающееся северное сияние успокаивало, как и инструкции Огая на фоне. — Когда воздуха не осталось, можете начинать. Вот сюда, кожу надо немного натянуть. Колите чётко перпендикулярно поверхности кожи. Не вводите шприц до конца, остановитесь примерно вот здесь, да, это примерно три четверти иглы. Отлично, теперь вытаскивайте. Он чеканил серьёзным тоном каждый шаг, будто принимал у парня экзамен. В этой речи невозможно было уловить ни заинтересованность, ни, наоборот, безразличие. Мори просто говорил и делал, что должен был. Никакой личной вовлечённости. От этих монотонных предложений вкупе с такими же переливами в небе начинало клонить в сон. — Вы пропустили всё самое интересное. — Девушку отрезвил его голос, непривычно близкий и оттого громкий. Опустив взгляд, она увидела, что Огай уже поднялся и стоял прямо напротив неё, будто ожидая какого-то вердикта, мнения о проделанной работе. — Ну значит в другой раз — она попыталась оправдаться невинной улыбкой, прекрасно понимая, что врач не купится на подобную лесть. — И то верно. Уверен, вы здесь такого ещё насмотритесь. — с какой-то несвойственной содержанию фразы нежностью ответил Огай и повернулся обратно к солдату. — Всё подействует в самое ближайшее время. Если что-то изменится, можете искать меня там же, где нашли до этого. Спокойной ночи! — пожелал он и развернулся, намереваясь возвращаться к началу окопа. Проведя взглядом от её лица до ближайшего на пути поворота и обратно, он как бы задал немой вопрос: по пути ли им? В ответ она сделала уверенный шаг вперёд. — П-п-постойте! Мори обернулся. — Да? — А, извините, мне неловко просить, но… у вас не найдётся сигареты? Девушка немного опешила от такой просьбы. Просить сигарету у врача? Что у него на уме? Мори же, кажется, совсем не был удивлён вопросом, и полез теперь уже в другой карман, достав оттуда пачку. — Пожалуйста. — Благодарю! До свидания! Взгляд солдата заметно прояснел при виде курева, он засуетился, доставая из собственного кармана зажигалку, в то время как Огай уже снова сделал шаг в направлении пресловутой скрипучей двери. — Можете называть меня наивной дурочкой, но не пристало ли врачу курить? Вы же лучше всех понимаете последствия. — спросила она спустя 5 минут прогулки в испытывающем молчании. Он удивлённо перевёл взгляд. — Курить? — он словно не понял вопроса, но через секунду, кажется, осознал, что к чему, — а, вы об этом? Умоляю вас, если бы я курил, вы почувствовали бы запах табака гораздо быстрее, чем запах спирта. Сигареты ношу с собой лишь для других солдат, сам не балуюсь. — Значит предпочитаете алкоголь? — С чего вы взяли? Девушка непонимающе выгнула брови, будто её догадка была не догадкой вовсе, а уже подтверждённым фактом. — Вы не курите, на наркомана тоже особо не похожи. Заниматься любовью на войне ни времени, ни мест особо нет, из традиционных способов расслабиться остаётся алкоголь. — она довольно улыбнулась и развела руками, — Тем более у врача спирт всегда под рукой. Ни за что не поверю, что вы отделываетесь от напряжения только лишь дневником. Они дошли до края траншеи, и его спутница, гордая своей категоричностью, уселась на те же самые мешки. Подняв глаза, девушка изменилась в лице: Мори остановился прямо перед ней, не садясь рядом, даже не разворачиваясь лицом, смотря куда-то в сторону. — Вас это задело? — спросила она, неумело сочетая в голосе оставшуюся с прошлой реплики дерзость и классическую для подобных вопросов осторожность. — Задело? Думаю, это громко сказано. Скажем так, мне одновременно претит и забавляет мысль о том, что для вас я похож на того, кто разбавляет стресс вредными привычками. Возможно, раз на войне это обыденность, вы не намеревались как-либо принизить меня этим фактом, но хочется точно прояснить: я не собираюсь опускаться до уровня других. Мне удастся переждать лишения ввиду наших с вами обстоятельств чтобы потом заслуженно наслаждаться хорошим сексом и вином. — он, наконец, развернулся и сел как ни в чём ни бывало. — Долго же придётся пережидать, не считаете? Или думаете, что война скоро закончится? — девушка повернулась и собиралась заглянуть ему в лицо, но упёрлась лишь в профиль. Мори отрешённо смотрел вверх и будто говорил это не ей вовсе. — Думаю, война не закончится никогда. Другое дело, что закончится моя роль в ней. Закончат воевать одни, начнут другие. А нас с вами оставят в покое. Но пока этого не произошло, остаётся просто выполнять свои обязанности и не лезть в пекло, — он неожиданно сам повернулся к ней, несколько секунд смотря немного свысока, будто в самую душу, — не согласны? Девушка решила выдержать паузу чтобы не сболтнуть очередную глупость: такая тема не потерпела бы поспешных ответов. Согласна ли она? Да, чёрт возьми, конечно, что тут думать. Это самая здравая позиция, которую можно принять в таких условиях. Это не доведённый до абсурда альтруизм или слепая вера в счастливый финал, какими часто движимы молодые солдаты. Такие хотят быть героями, хотят, чтобы их вспоминали как великих защитников, пусть даже посмертно. Идиоты. Сначала надо спасать себя, а потом уже мир. Тогда почему так сложно сказать это вслух? Да, именно, самое сложное — сказать другим. Ты можешь думать что угодно, никто не осудит тебя за мысли, даже если они отличаются от мыслей большинства. Но нужно иметь смелость чтобы поставить здравый эгоизм выше общего блага на глазах у других, особенно в военное время. Проблема была не в том, что она не согласна с мнением Огая, а в том, что он сказал это сам. Почему это было так странно слышать от другого? Тем более от военного. Тем более от врача. Ведь врачи по натуре своей добрые самаритяне, их работа сама по себе — служение другим. Но вот перед ней яркий контрпример. — Согласна, да, чего скрывать — она мягко улыбнулась, как будто получая удовольствие от того, что не нужно было начинать спор. — Просто обычно моё согласие не уходило дальше моей собственной головы. Интересно было узнать, как это звучит на словах. Мори довольно приподнял уголки губ, как бы благодаря её за внимательное слушание, и оперся спиной о стоящую позади мешков доску, прикрыв глаза. — Что-то наболтался я серьёзных вещей на ночь глядя… Аж голова разболелась — усмехнулся он и начал аккуратно разминать рукой шею под воротником. — Не пробовали распустить волосы? Этот прилизанный хвост, на мой взгляд, вам жутко не идёт. Он даже выглядит неудобно. — она скривила губы, пытаясь сдержать усмешку. Странно было бы добавить, что она обратила внимание на его причёску ещё когда впервые увидела, и ещё тогда подумала, что она добавляет Мори только больше ненужной строгости. Такой правильный, такой натуго затянутый — ну не хвостик, а ошейник, ей Богу. В ответ на замечание относительно волос Огай вопросительно изогнул бровь, хотя не открыл глаза. Распускать хвост он явно не собирался. Оскорблённая тем, что её искреннее стремление помочь было проигнорировано, девушка решительно сама потянула руку к его затылку. Да, никто не просил. Да, со стороны она наверное выглядела как навязчивая дура. Но было у неё какое-то необъяснимое желание коснуться его. Она не чувствовала никакой враждебности. Весь его цинизм, хитрый взгляд и нахальная ухмылка, которыми он встречал новых знакомых — как внешние острые углы, как ограда, выстроенная обстоятельствами, чтобы кто попало не лез в душу. В душу, на деле полную веры, ответственности и человеколюбия. Такую душу можно открывать другим, только будучи полностью уверенным в понимании. И это не эгоизм, не паранойя. Это справедливость. Мори открыл глаза, когда девушка ещё не успела дотянуться до него рукой. И ладонь зависла в воздухе. Огай посмотрел на неё, будто требуя объяснений. — Мне всегда помогает — выдавила она после небольшой паузы. Чувство неловкости накрыло с головой, но отступать уже было поздно, поэтому она лишь ждала его реакции. В ответ она не получила ни кивка, ни улыбки, ни какого-то движения взгляда. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но она почувствовала, будто ей дали немое согласие, и рука наконец-то потянула за красную резинку у основания хвоста. — Уверенности вам не занимать — резюмировал он, когда дело было уже сделано, и немного поправил упавшие на плечи волосы. Девушка же крутила на пальцах резинку, почему-то не торопясь отдавать её владельцу. Монотонные движения успокаивали, и начинало клонить в сон. Они сидели в тишине, как будто все темы для диалога уже были исчерпаны за прошедшие полчаса. Но и уходить никто не собирался. Такое молчание одновременно пугало и успокаивало. Сидеть рядом с человеком и не проронить ни единого слова для неё всегда казалось чем-то из ряда вон. Но конкретно сейчас, конкретно с ним это ощущалось нормально, даже правильно. — Чем вы планируете заниматься, когда вернётесь? — вдруг спрашивает Мори. — Почему вы спрашиваете? — А почему нет? Вы не знаете, что ответить? — Нет, я не это имела в виду, просто… вряд ли мой ответ будет чем-то интересным. Найду жильё, работу, наверное в какой-нибудь газете. Буду, как положено, кататься в офис, а по выходным ездить на прогулки и ужинать в любимом ресторане. — она пожала плечами, не зная, что тут ещё можно добавить, — А вы? — Рад, что спросили. — съязвил он, понимая, что другого окончания реплики собеседницы быть не могло, — Думаю, от работы в медицине мне уже никуда не деться. В городских учреждениях я вряд ли приживусь, но было бы славно открыть свою клинику. Врачи востребованы в принципе всегда, но если возрастёт вооружённая преступность или грянет эпидемия, то накоплю на квартирку в центре. Обязательно на высоком этаже и с окнами в пол. Может даже заведу кошку. А, и шарф новый куплю. Да, точно, а то старый совсем износился. — Так говорите, будто никогда и не переставали жить… нормально. А если всё-таки не вернётесь? — В теории возможность вернуться есть, и я предпочитаю вспоминать о ней каждый раз, когда думаю о риске погибнуть здесь. — Да вы оптимист — протянула девушка. Кажется, она стала ещё на шаг ближе к понимаю того, на чём держится его уверенность в себе и во всём, что он делает. — Оптимизм — вещь, в сущности своей, очень полезная, особенно если внушать его другим, а самому оставаться реалистом. Оптимизм порождает надежды, а надежды заставляют людей совершать немыслимые достижение. В ответ его спутница только закатила глаза и шумно выдохнула. — В чём дело? Я потерял статус хорошего человека в ваших глазах? — А вас это волнует? — Ну, мне кажется, если говоришь с приятным собеседником, то имеет смысл быть для него таким же приятным для беседы человеком. — О, так я — приятный собеседник? В ответ Огай только загадочно отвёл глаза куда-то в сторону, будто сам задавался этим вопросом прямо сейчас. Опять повисло молчание. И она готова была поклясться, что в этом молчании ему было полностью комфортно, чего не скажешь о ней. Единственным спасением по-прежнему была его резинка для волос, которая временно служила “жвачкой” для рук. Движения пальцев были бессознательны и хаотичны. Отклонившись спиной на доски, она прикрыла глаза, и со стороны могло показаться, что она двигает руками во сне. В сущности это было недалеко от правды, потому что ночная темень, тишина и монотонное копошение ладоней вполне закономерно убаюкивали. — У вас есть с собой часы? Она открыла глаза: даже не столько для того, чтобы убедиться, что их и правда нет, сколько от удивления самому вопросу. Демонстративно вытянув руки вперёд, она немного задрала рукава кофты на запястьях. — Как видите. А вы куда-то торопитесь? — Не особо. Но скоро должен быть пересменок, а замены всё не видать. — он встал и деликатно сложил ладони за спиной. — Пойду выясню, который час, а то с этой вечной ночью такая временная путаница. А дежурить дольше положенного точно не в моих интересах. — Вы вернётесь? — Выпалила она явно быстрее, чем успела эту фразу обдумать. Боже, ну что за жалкие вопросы? Будто без него ей тут плохо будет. Ну какой чёрт за язык тянул… Стыд и позор. — А вы переживаете? — он расплылся в довольной улыбке, наверное самой широкой за этот вечер. Она не нашла, что ответить, поэтому, собирая по крупицам оставшуюся гордость, задрала голову к небу и закинула ногу на ногу. Ну как обиженный ребёнок, честное слово. Мори же, видимо, решив не смущать девушку ещё больше, скрылся за скрипучей дверью. Может и не ей одной было так неловко…? Ладно, раз уж появилось время, можно этой неловкости в дальнейшем избежать и заранее придумать темы для беседы к моменту, когда он вернётся. Настоящее и будущее уже обсудили, методом исключения нужно спрашивать про прошлое. Откуда он родом? А какая, в общем, разница? Может про семью? Нет, это уже совсем личное. Про учёбу в университете? Так она не поймёт ни одного медицинского термина. Мысли крутились в голове, не желая структурироваться во что-то внятное, интересное и не слишком личное. Красная резинка всё ещё продолжала изгибаться под пальцами, растягиваться в прямые и скручиваться в спирали, совсем как гипнотизирующее северное сияние, на которое девушка смотрела, кажется, уже очень долго. Она снова закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух уже не ощущался таким морозным и свежим, даже наоборот. Он стал тёплым, возможно даже более влажным, обволакивающим тело как снаружи, так и изнутри. В какой-то момент стало даже… душно. — Эй, эй — донеслось в левое ухо, и они почувствовала, как её трясут за плечо. Открыть глаза оказалось тяжелее, чем представлялось. Повернув голову влево, она увидела только четыре двухъярусных кровати в ряд. “По 190 сантиметров каждая” — автоматически пронеслось в голове. Тогда получается всё, что было…? — Который час? — спросила она разбудившую её подругу. — Твоя смена. — Значит утро… Девушка села и упёрлась взглядом в собственные колени. Факты не состыковывались друг с другом, и она, кажется, потеряла грань между сном и реальностью. Странно, в первый раз такое… — Эй, эй, я кому сказала про смену! — перед её носом пощёлкали пальцами. — Ты что, не проснулась ещё? — Да, да, прости, уже иду. — Сейчас её смена, а значит сначала работа, жизнь потом. Нет времени думать о лишнем. Спустившись вниз и нащупав свою (а может и не свою) обувь, она наскоро переоделась и прибрала своё спальное место, попутно слушая сплетни подруги про последние переданные телеграммы. Прибрав волосы в тугую косу, она сняла с запястья красную резинку и закрепила причёску, затем посмотрелась в маленькое раскладное зеркальце, и, оставшись довольна своим видом, вышла в коридор.