Нежные вредности

      Российская Империя зевнул и зарылся поглубже в одеяло. Телефон продолжил звонить. Российская Империя поморщился на этот звук, но никаких попыток дотянуться до тумбы не предпринял.       Через некоторое время телефон замолк, и РИ выдохнул. Любимый внук года три назад подарил это дьявольское устройство, и с тех пор не было Российской Империи покоя. Звонили чаще всего Пруссия и Союз. Пруссия — позвать выпить, Союз — спихнуть какое-нибудь дело на старческие плечи Империи. Пить РИ уже надоело, а дела у Союза обычно были — посидеть с младшими детьми, пока сам Союз скатается на пьянку. РИ подозревал, что тоже с Пруссией. Иногда ещё звонил Россия — спрашивал, как дела, но в последние полтора года звонки от него, и так не особо частые, прекратились совсем. Союз говорил, что старший ребёнок живёт на работе, не возвращаясь в свою квартиру месяцами, и вообще — какой-то слишком трудолюбивый в последнее время.       Российская Империя пил с Пруссией на прошлой неделе, поэтому звонок, скорее всего, был от Союза.       Телефон зазвонил снова.       «Неужели что-то срочное? — раздражённо подумал РИ. — Не было печали, купил мне Россия эту хрень… «Для связи», как же, а сам и не звонит…»       Телефон продолжил надрываться. Российская Империя поморщился, приподнялся на подушках и, потянувшись к тумбочке, нащупал там прямоугольник адской штуковины.       Поднеся его к лицу, РИ моргнул несколько раз и принял вызов.       — Привет, деда, — раздался на той стороне весёлый голос России. РИ улыбнулся, рассматривая придурковатую фотку контакта, где Россия целовал его в щёку. Сон окончательно спал.       — Здравствуй, чудо, — тихо ответил он. — Чего так рано звонишь?       — Дак одиннадцать уже, деда. Ты спал что ли? — удивился Россия. — Ничего себе, чем ты ночью-то занимался…       — Если скажешь Союзу, я очень обижусь, — усмехнулся РИ и сладко зевнул. Ночью он смотрел трёхчасовое видео о том, как семья разводит свиней на ферме. Потом историю картин Репина, и оставил длинный гневный комментарий, потому что половина материала была авторскими додумками и интернетными теориями. Потом, кажется, Франция скинул ему несмешной мем про Польшу… В общем, заснул РИ где-то ближе к трём.       А всё Россиюшкина дьявольская штуковина виновата.       — Дурак я что ли, бате такое рассказывать, — хмыкнул Россия. — Он же до сих пор поверить не может, что ты огурцы в банках лучше него закатываешь. Ты это, деда… Как встанешь, открой мне дверь уже, а. А то я задолбался трезвонить.       РИ сбросил вызов и мгновенно подскочил с постели. Отбросив телефон куда-то в гору подушек, он побежал открывать дверь прямо так, босиком, в шёлковой чёрной пижаме и с растрёпанными со сна волосами.       Он заглянул в глазок, а там и вправду Россия. Стоит, улыбается задумчиво, в одной руке мобильный, в другой пакеты, на вид — безумно тяжеленные. РИ отпёр дверь.       — Привет, деда, — сказал Россия и перешагнул через порог. РИ улыбнулся и принял у него пакеты.       — Привет, — он поцеловал Россию в щёку и понёс пакеты на кухню. — Не думал, что ты приедешь.       — Я на две недели. У меня отпуск, — Россия, судя по звукам, стянул кроссовки, наступая на пятки, и спустя минуту показался в проходе кухни. РИ как раз раздумывал, куда сунуть пиво — в основной отсек холодильника, или в морозилку. Россия отобрал у него одну банку Балтики, щёлкнул крышкой и залпом опрокинул в себя половину.

🍂

      — Давно ты не приезжал, — сказал РИ, когда они дёргали лук с головками и сбрасывали его в вёдра — стоял конец августа, как раз было пора.       — Ага. Без выходных работал, — вздохнул Россия и сдёрнул перчатки. — Всё. Пойдём чистить?       — Ох, — РИ едва разогнулся. Поясница тупо ныла, — мне, пожалуй, нужен перерыв. Попьём чаю?       — Хорошо, — Россия подхватил его под руку и почти взвалил на себя. РИ внезапно оказался оглушён его близостью. — Пошли, старик.       — Тц, — РИ ничего не ответил, хотя на губах так и вертелось «наглый сосунок». — Спасибо.       — Не за что. Ты какой-то весь уставший. Небось в огороде целыми днями? — Россия сочувственно посмотрел на него. Они уже зашли в дом.       — Да как тебе сказать, — вздохнул РИ. — Я что-то разленился в последнее время… Даже помидоры снимать хожу через день.       — А Союз когда в последний раз приезжал? — нахмурился Россия, помогая РИ снять лёгкую куртку — погода уже испортилась, и целыми днями лили дожди, а если и нет, то небо всё равно было затянуто свинцовыми серыми тучами, которые напоминали больше всего снежные шапки.       «И зима уже скоро», — подумал Российская Империя мимолётно. В доме у него было тепло — иногда топил печь, а иногда включал электрообогреватель, если было совсем лень. РИ жил довольно далеко от цивилизации — в километре от его дома был только крохотный городок, куда он ездил два раза в неделю за продуктами. Около десятка лет назад РИ обмолвился России, что хотел бы пожить так — вдалеке от суеты и людей. Россия за огромные деньги отгрохал ему этот коттедж; потом помог устроить огород. РИ был рад этому, только вот видеться они с Россией стали ещё реже, чем раньше. А потом и перестали совсем.       Но теперь, когда Россия приехал на целых две (две!) недели, тревога поулеглась. Не забыл его, не оставил.       — Союз? Кажется, в том месяце был, — задумчиво ответил Империя. — А что?       — Тц, вот алкаш, — вздохнул Россия. — Должен раз в неделю. Я с ним поговорю. Ты… Не молодеешь.       — Ничего, — РИ отмахнулся. — Лучше ты приезжай почаще. Хоть бы раз в год, а?       — Да, — Россия вздохнул. — Прости.       — У тебя работа, — они уже были на кухне. РИ включил электрочайник, и тот зашумел. За окном начал накрапывать мелкий дождик. — Вот дьявол, лук вымокнет!       — Сиди здесь, — Россия вылетел на улицу. Спустя минуту РИ увидел в окне, как он несёт вёдра с луком и инвентарь — перчатки, грабельки — в сторону сарайки.       «Да, — подумал РИ, — всё-таки, похож на меня».       Черты лица России — точный РИ в молодости. Тот же тонкий аккуратный нос, те же глаза-миндалины, тот же подбородок; только у России он был нежным пока что, у РИ уже огрубел, стал строгой, квадратной формы, какую унаследовал и Союз. РИ увидел своё отражение в оконном стекле. Тени залегли под его жёлтыми глазами, и пусть воплощениям стран дана вечная молодость, Российская Империя всё равно находил себя старым — такой взгляд, полный тревоги и боли, может быть только у древнего старца.       Одна отрада — внук. Послушный, добрый, его глаза — синие омуты; они наполнены соком и невинностью молодых лет, и печаль их будто никогда не трогает.       Хлопнула дверь.       — Всё, деда, — крикнул Россия из прихожей.       — Спасибо, мой хороший, — ласково ответил ему Российская Империя, подходя к печи — дождь усиливался, пора было натопить. Печь стояла при входе в кухню, чтобы топить и остальной дом; из красного кирпича, добротная, она служила уже не один год. РИ внезапно вспомнилась печь другая.       Ещё когда Союз был у власти, а Россиюшка совсем крохой, РИ брал внука на свою императорскую дачу. Там была белая печь; Россия любил забираться на неё и прятаться в одеялах, которые РИ стелил туда специально для него. Тогда Россия помещался у него на руках.       Он как сейчас помнит — подбрасывает полено в печь и прикрывает заслонку, а синие глаза маленького ангела выглядывают с печи, смотрят хитро.       — Конфету дать? — спрашивает Российская Империя. Его переполняет любовь и нежность к этому крохотному, маленькому существу с кудрями белых волос и курносым носом. Он весь был по-детски округлый и пухленький, словно в самом деле спустился с небес. Всё время приходил к Империи спать — пока не был тяжёлым, лежал на груди, потом перебрался под бок.       РИ и не заметил, как Россия вытянулся, став сначала подростком, а потом и тонким, стройным юношей. После шестнадцати РИ запретил ему спать с собой; мысли, которые возникали при виде России, были неправильными и неуместными, и хотя РИ знал, что среди воплощений это недавно стало разрешено, ему всё равно было дико — знать, что он думает о чём-то настолько неправильном, настолько… Постыдном.       — Ну, чего застыл, — возник голос России прямо над ухом, и на плечи РИ накинули что-то толстое и тёплое. РИ перевёл взгляд — шерстяная шаль, которую он оставил в кресле в гостиной вчера, когда в очередной раз листал ленту вконтакте — умилялся котикам и завидовал чужим огурцам.       — Спасибо, родной, — от внезапного прилива нежности РИ обернулся и обнял его. РИ невольно удивился его раздавшийся плечами и накачанным грудным мышцам, хотя давно уже знал, что Россиюшка больше не был тонким невинным юнцом; и всё же, подбородок его оставался всё таким же нежным, с аккуратной ямочкой, а розовые губы — всё такими же полными. РИ вжался в его шею, чтобы не смотреть, не поддаваться соблазну, и это стало его ошибкой — от России пахло не нежностью, а глубоким, мужским запахом какого-то парфюма и пота, и ещё немного дождевой влагой. Россия стиснул его в ответ, и руки его были осторожными, но сильными. РИ заметил, что часть белых кудрей России слиплась от влаги и прилипла к шее, и почувствовал, как внизу живота зарождается укол знакомого жара. Стиснув зубы и тихо выдохнув, он осторожно отстранился, но Россия успел поцеловать его в висок, и прикосновение этих пухлых, всё ещё нежных губ, обожгло так, что РИ на секунду потерял самообладание и порывисто вздохнул.       Россия уже отошёл к столу.       — Картошку почистить, деда? — спросил он и улыбнулся. — Жарёху хочу.       — Вот завтра в лес по грибы сходим, и будет тебе жарёха, — ответил РИ строго. — А пока есть блины, щи, большой пирог с рыбой и маленькие пирожки с изюмом. Чего хочешь, горе моё луковое?       — Ты как знал, что я приеду, — обрадовался Россия. — А всего понемногу можно?       — Можно, тебе всё можно.

🍂

      После обеда дождь утих, и они вышли в промозглую сырость улицы, чтобы обрезать лук. Устроились в сарайке — перевернули вёдра и уселись на них, как на стулья. Сарайку закрыли изнутри, чтобы не дуло, включили тусклую жёлтую лампочку. Лук обрезался медленно, но привычно — сначала подравнять садовыми ножницами жопку, стараясь не повредить луковицу; потом отрезать уже повядшие перья, бывшие раньше зелёными и снять мешающуюся шелуху, но без особого усердия — в таком виде нужно будет хранить луковицы всю зиму. Одно ведро было для мелких луковиц, другое для крупных; часть пойдёт на посадку, часть они съедят — РИ отдаст Союзу и России пару ящиков, ещё парой будет потом заправлять супы и салаты.       — Владивосток. Не было? — Россия бросил луковицу в ведро — она гулко ударилась о его стенки, а Россия взял следующую.       — Не было, — РИ нахмурился, отрывая корешок, — Казань.       — Новосибирск, — протянул Россия.       — А вот Новосибирск был, — заметил РИ то, что Россия и так знал. Тот вздохнул и состроил печальное лицо.       — Новокузнецк, — наконец, сказал он и вопросительно уставился на РИ. Тот ему улыбнулся.       — Вредный ты. Сейчас луковицу в лоб получишь, — РИ подбросил луковицу в ладони, будто примеряясь. — Кемерово.       — Омск. За вредность и любят, — наставительно произнёс Россия, вновь бросив луковицу в ведро. — Вот ты — любишь меня?       — Люблю, конечно. Киров, — РИ медленно чистил луковицу и краем глаза наблюдал за эмоциями на чужом лице. Глаза России сияли каким-то тёплым и озорным внутренним светом.       — Вот видишь, — Россия хитро улыбнулся. — За что, если не за вредность ты меня любишь? Вологда.       — Астрахань. Ну уж точно не за вредность, — буркнул РИ, отводя взгляд, чтобы невольно не подцепить этот внутренний свет и не заразиться им, как заражаются оспой или скарлатиной — если не навсегда, то очень надолго, почти без возможности вылечиться, но с возможностью умереть.       — Новосибирск. Как это не за вредность? А за что тогда? — Россия хитро прищурился. РИ этого не заметил, задумавшись.       — Просто так, — ответил он наконец, даже перестав чистить луковицу, только нервно дёргая её корешок, пытаясь оторвать пальцами. — Разве для любви нужны причины?       — Конечно, нужны, — Россия покачал головой. — Никто не будет любить чужого, незнакомого человека, взявшегося из воздуха. Все мы любим за что-то — семью, потому что она наша семья, наша кровь, наша опора в жизни. Возлюбленных — потому что они дарят нам что-то: своё внимание, секс, поддержку. Мы даём то же в ответ, потому что мы благодарны и потому, что не хотим потерять.       — Ох, Россиюшка, — РИ вздохнул и вернулся к луковице, отрезав, наконец, корешок, — слишком взрослые мысли. Циничные.       — Так и я уже не зелёный юнец, — заметил Россия, — мне тридцать в том году стукнуло, дед. Для воплощений, конечно, ещё молоко на губах не обсохло, но и не ребёнок же я, в самом деле.       — Ты прав. Я постоянно забываю об этом, — «или помню слишком хорошо». РИ покачал головой. — На чём мы остановились?       — Тебе на «к», — сказал ровно Россия, но РИ заметил хитрый блеск его глаз.       — А почему… — начал он, пытаясь припомнить, на чём они остановились. — Ах ты! Вредный какой!       И РИ запустил-таки в него луковицей — она угодила России в лоб, упала на пол и укатилась куда-то в тёмный угол сарайки. Россия громко, заливисто захохотал, и РИ бросил в него следующую — эту Россия уже поймал и ловко запустил обратно. РИ увернулся и бросил ещё.       За вредность.

🍂

      День медленно подходил к концу. РИ сидел на кухне и цедил обжигающе-горячий чай из чашки, укутавшись в шаль. Россия налил себе кипятка, потом заварки из толстого низкого заварочного чайника, белого и с цветами на боку; поставил чашку на стол, потом, пооткрывав шкафы, нашёл пряники и конфеты, положил и того и другого в конфетницу, тоже поставил на стол и, наконец, сел напротив РИ.       Не добавляя и ложки сахара — а ведь раньше любил с четырьмя, не меньше, отпил сразу и тут же зашипел, обжёгшись.       — Осторожней, — РИ нахмурился. Россия ближе к вечеру стал какой-то нервный, — не торопись, подуй.       — Ага, — Россия неловко улыбнулся. — Забыл, что не разбавил. А тебе здесь грустно, да? — внезапно перевёл тему он.       — Бывает, — РИ пожал плечами, — но так-то, здесь хорошо. Тихо. Лес красивый — вот завтра по грибы утром сходим, я тебе покажу хорошее место…       — Ага, — улыбка России стала ещё более неловкой. — А ты… Кошку не хотел себе или собаку там?       — На что она мне? — РИ отпил ещё чаю и взял шоколадную конфету, завёрнутую в серебристо-синий фантик. — Подохнет через десяток лет, только грустнее станет.       — Не, я не о таких, — Россия тоже отпил чаю и стащил из конфетницы пряник, тут же откусывая половину, запивая горячим чаем и снова обжигаясь. РИ хмыкнул, глядя на его выпученные глаза — ни выплюнуть, ни проглотить. Наконец, Россия справился с ситуацией, запив холодной заваркой прямо из носика заварочного чайника. РИ, не удержавшись, засмеялся в голос. — Не смешно, — пробубнил Россия. — Так вот, о чём это я. А! Недавно мой друг вывел новый вид животных. Умирают, только когда хозяин умирает. Это сейчас модно среди воплощений. Привести тебе такого, как из отпуска выйду?       — Валяй, — кивнул РИ. — Хоть навестишь еще раз.       — Прости, — в который раз за сегодня извинился Россия. — Заработался…       — Понимаю.

🍂

      Позже вечером сидели на диване в гостиной, бок к боку; РИ показывал России картинки со смешными собаками, тот в ответ мемы про кабачки. Было тепло. Уютно. РИ ощущал себя как никогда молодым.       — На диване тебе постелить или на чердак пойдёшь? — спросил РИ. На чердаке у России была оборудована собственная спальня, но сейчас там было достаточно прохладно.       — На диване, — решил Россия, и глаза его задумчиво блестнули, но РИ не обратил на это должного внимания, вспоминая, куда дел чистый комплект постельного белья.       Наконец, все вечерние дела были улажены: России расправили диван; помылись и почистили зубы по очереди, переоделись в пижамы, РИ в чёрную, Россия в белую — каждый в цвет своих волос; на пижаме России синие сердечки, а у РИ жёлтые. Это Союз, посмеиваясь, подарил, сказал — «парные, вам как раз». Сам он предпочитал спать в трусах, это они были «неженки».       — Спокойной ночи, — сказал Россия и поцеловал РИ в висок. Российская Империя постарался улыбнуться в ответ как можно спокойнее, хотя в груди что-то зудело от чужой мимолётной нежности.       — Спокойной, — кивнул РИ и, обняв Россию напоследок, пошёл в свою спальню.       Уже закутавшись в одеяло, он долго ворочался, думал о событиях сегодняшнего дня, а руки его, так и не отмывшись до конца, пахли луком и, как будто бы, Россией немного тоже. РИ поднёс их к лицу, рассмотрел пожелтевшие, но всё равно изящные подушечки пальцев, и закрыл глаза.       Только он начал засыпать, как дверь скрипнула. «Сквозняк», — он нахмурился, не открывая глаз. Но тут следом за дверью скрипнула половица. Кровать продавилась, под одеяло пролез ветерок, а потом к РИ прижались, обняли со спины поперёк живота. Он открыл глаза и смерил «спящего» и изображающего невинность Россию строгим взглядом.       — Там холодно, — не открывая глаз, сказал Россия. Его улыбка была ангельской. РИ вздохнул и тоже закрыл глаза.       Россия крепко прижимался со спины и тепло, жарко дышал в щёку. У РИ внутри крутилось нервное, тревожное беспокойство; но так он ещё мог, насилу, заснуть, хотя надо было сразу прогнать засранца — меньше было бы мучений.       Потом Россия — чисто бес — стал возиться. Так, невзначай — «я случайно», мол. То пальцем залезет под рубашку пижамы, то губами шеи мимолётно коснётся, повернувшись.       — Прекрати, — выдавил РИ. — Россия, это…       — М? Мне казалось, тебе нравится, — палец под рубашкой полез дальше, а потом и вся рука — горячая, властная.       Никогда Российская Империя не думал, что Россия окажется настолько… Каким? Бесстыжим? Безнравственным? Соблазнительным?       Вредным.       Он глубоко, прерывисто вздохнул и вытащил чужую наглую руку из-под своей рубашки. Россия тут же отодвинулся. Он смотрел в полутьме на РИ своими глубокими синими глазами и, казалось, был серьёзен, как никогда.       — Почему? — шёпотом спросил он, и Российская Империя почувствовал, как кольнуло в груди от этого вопроса, заданного таким жалобным тоном.       — Это неправильно, Россиюшка, — РИ покачал головой.       — Но тебе тоже хочется, я вижу, — Россия придвинулся ближе, и его лицо оказалось прямо напротив. РИ уставился на его губы — полные и обветренные. — Почему нет?       — Россия, — с нажимом произнёс РИ, но договорить не успел — чужие губы накрыли его собственные.       Они оказались не такими нежными, как мечталось. Более страстные, почти грубые; Россия целовал отчаянно, словно хотел нацеловаться на года вперёд. «А ведь он уедет, — с внезапной ясностью осознал РИ, — и, может, не приедет ещё три года».       Последние бастионы рухнули — Российская Империя поцеловал Россию в ответ.       Россия застонал в поцелуй — тихо, сладко. Всхлипнул РИ в губы и навалился всем телом, вжимаясь, и РИ почувствовал тяжесть в его штанах и потёрся о неё своим возбуждением. Глаза России, синие, прозрачные и влажные, смотрели на РИ, пока они целовались, и РИ смотрел в ответ.       «Грех, — думал он, — грех во плоти. Бесёнок. За что мне такая тяжесть на душу? А ему за что?»       Рука России полезла в чужие штаны. Российская Империя замычал протестующие, пытаясь оттолкнуть.       — Можно? Ну можно? — горячечно шептал Россия ему в губы, и снова целовал, сплетая их языки, нежно ласкал нос РИ своим носом, а руки его лезли всё дальше.       — Можно, — сипло отвечал РИ. — Тебе всё можно.

🍂

      Россия неуверенно коснулся РИ там, и тот понял — Россия до него никогда — с мужчинами. И вся его уверенность перестала казаться бесовской; он будто по щелчку пальца превратился в невинного, неискушенного ангела. РИ с напором поцеловал его и перевернул на спину, наваливаясь сверху, влажно лаская губами изящный подбородок, потом спускаясь к шее и вдыхая тот самый, умопомрачительный запах, который ощутил ещё сегодня днём, когда они обнялись.       — Деда, — шептал Россия, — не могу, деда… Я так хочу…       — Чего ты хочешь? — прошептал РИ и едва-едва коснулся его естества сквозь тонкую ткань пижамы и нижнего белья. Россия застонал, запрокидывая голову назад, и РИ припал к его открывшемуся белоснежному горлу, как хищник припадает к горлу жертвы. В душе разгорался дьявольский огонь. — Чего, Россиюшка? Скажи мне.       — Я-а… — взгляд России был мутный, потерянный. Он едва зацепился им за РИ, как его глаза тут же закатывались — Империя ставил на его нежном горле засос за засосом, и от каждого Россия вздрагивал, всхлипывал, дёргался и подавался вперёд, бесстыже потираясь и кусая губы — то свои, то РИ.       — Ну же, ангел мой, — шептал РИ, — ты был таким смелым, а сейчас не знаешь, что сказать? — на каждом слове РИ прижимался к его губам, вкушая чужие стоны.       — Я, — глаза России внезапно хитро — вредно сверкнули, — я… Хочу тебя, деда… Внутри. Чтобы ты взял меня, сделал своим и…       Российская Империя не дал ему закончить. Все его внутренности стянулись в тугой жгут бесконечного желания, остались только синие глаза перед ним, и больше ничего.       РИ смутно помнил, как искал смазку, смутно помнил, как готовил Россию — быстро, слишком быстро; всего двух пальцев было недостаточно, но Россия просил, Россия умолял, и РИ…       Он помнил, как толкался в него, мелко, неглубоко; помнил, как Россия постанывал, всхлипывал, жмурил глаза — то ли от удовольствия, то ли от боли; помнил его просьбы — сделать быстрее, глубже, сильнее, и помнил его похотливые влажные глаза, которые умоляли взять, присвоить, подчинить; РИ кусал его шею, и она была, словно мёд, словно сам грех.       А после лежал и слушал дыхание. Бесёнок после оргазма снова превратился в ангела — ласково льнул к РИ, заглядывал в глаза и выпрашивал поцелуи.       — Откуда это в тебе? — наконец сказал хрипло Российская Империя, переворачиваясь на спину. Россия тут же подлез к нему под бок; РИ, конечно, не мог его не обнять.       — Я давно хочу тебя, — признался Россия.

🍂

      Утром встали, достали корзинки и ножи; на антресоли нашли две пары резиновых сапог и непромокайку для России. Выйдя на улицу, обрызгали друг друга с головы до ног спреем от комаров и направились в лес.       Шли долго и медленно — минут тридцать, чтобы поглубже, хотя везде вокруг дома РИ и так был лес; Российская Империя ступал медленно, неторопливо; Россия убегал вперёд или вбок, обследуя лес вокруг РИ в радиусе двадцати метров, неизменно возвращался с грибом, но в корзине РИ уже было три новых.       — Тюмень. Как ты их находишь, не понимаю, — вздыхал Россия, заглядывая в чужую корзину. — Опять белые… У меня подберёзовик один.       — Нарьян-мар. А ты не торопись, смотри внимательно, — РИ нагнулся и срезал ножиком ещё один гриб. — Вот, — он разогнулся и положил его в корзину России. — Приз тебе. За вредность.       — Ростов, — Россия кратко поцеловал РИ в губы; от него пахло спреем от комаров. РИ улыбался. — Это нечестно. Ты просто по грибной тропинке идёшь!       — Вычегодский. Иди рядом, — РИ нагнулся ещё раз.       — Не-а. Иркутск, — и Россия опять убегал.       Насобирали на три корзины; после того, как корзина заканчивалась, Россия нёс её обратно в дом, а РИ собирал грибы в другую.       — Кишинёв, — РИ счищал с шляпки маслёнка склизкую плёнку. — Ты не торопись, Россиюшка, не торопись.       — Вельск, — Россия отрезал ножку белого гриба от шляпки. — Тц, червивый.       — Краснодар. Ну-ка, покажи, — РИ взял у России ножку. — Вот тут обрезать, и нормально. Не торопись, говорю. Все грибы выбросишь.       — Рига, — Россия отобрал у РИ ножку обратно. — Как не торопиться? Я тебя целовать хочу, а у меня все руки в грибах…       — Успеешь, — хмыкнул РИ. — Архангельск.       — Киргизия.       РИ прищурился.       — Ладно, Кипр…       РИ прищурился сильнее. Россия вздохнул и замолчал.

🍂

      — Калуга! — выкрикнул Россия, когда РИ включал газ на плите. Тот схватился за сердце.       — Чего пугаешь, с ума сошёл… — выдохнул он и поджёг новую спичку, поднося её к комфорке под кастрюлей с грибами — прежде, чем пожарить их с картошкой и приготовить грибовницу, стоило их сварить. — Амстердам.       — Москва, — Россия обнял РИ за талию. Тот наконец включил комфорку и убавил газ. — Сколько варить?       — Час примерно, — ответил РИ, прижимаясь к нему сильнее. — Азия.       — Якутск. Погоди… — Россия развернул РИ лицом к себе. Тот безмятежно улыбнулся. — Ах ты! Ты! Это я-то вредный?!       — Ну всё, всё. Сдаюсь, — РИ нежно и медленно поцеловал его. — Алушта.       — Алматы, — Россия отстранился и чмокнул его в нос. А потом опустился на колени.       — Томск. У нас грибы, — слабо заметил РИ, невольно опираясь на кухонный стол позади себя двумя руками.       — Красноярск, — Россия облизнулся и взялся за ремень на чужих брюках. — У нас целый час, ты сам сказал.       — Да, но… Ох, — брюки упали к ногам вместе с нижним бельём. Российская Империя зажмурился, стараясь не излиться сразу от этого вида — России на коленях, России целующего его естество и преданно заглядывающего в глаза.       Уже спустя десять минут этой сладкой, длинной пытки остались только эти глаза — чистые, влажные, похотливые.       Влюблённые.       РИ невольно вспомнил, как Россия вчера шептал признание за признанием. Он говорил, что желал РИ, ещё когда ему не было и пятнадцати; говорил, что надеялся забыть, но каждая встреча, каждый взгляд только вбивали новый гвоздь в крышку его гроба; говорил, что хотел не приезжать совсем, больше никогда, чтобы не было соблазна, но каждый день, каждый час, каждую секунду в момент разлуки ужасно, нестерпимо тосковал; говорил, что все знали — даже Союз знал и, конечно, был против, пока не увидел, как Россия медленно угасает в клетке одиночества, не в силах подпустить к себе близко кого-то другого, кроме РИ.       В конце концов, даже Союз дал добро.       РИ сжал чужие белые кудри в пальцах до побеления костяшек, насадил до конца, до самых паховых волос, увидел, как Россиюшка закатывает свои соблазнительные глаза, и излился — сладко, до звёзд перед глазами.       — Константинополь, — отстранившись, сказал он.       — Ливерпуль.

🍂

      Российская Империя, сколько помнил его Россия, всегда был отчужденно холоден и вежливо отстранен. Это отражалось будто бы во всем — в вечно плотно запахнутой, словно запаковывающей изящное совершенное тело одежде, в забранных в толстую косицу до пояса смоляно-черных волосах, в закрытой равнодушной позе, и даже в скептично приподнятой брови.       Он ходил степенно и медленно, но четко, даже по-военному; постукивал подаренной когда-то самим Британской Империей тростью с набалдашником в виде искусно выструганной неизвестным, но умелым мастером черной розы, имел широкую, горделивую осанку, а еще за ним вечно тянуло мягкими французскими духами, которые были популярны в его время.       Удовольствием было только смотреть на него, и малыш Россия смотрел, пока было можно. Говорят, детям чувствуется больше, чем взрослым, а вот Россиюшке не чувствовалось нисколько — родной дедушка довольно долго казался ему изящной фарфоровой куклой, в которой искусственно было все — от длинных пышных ресниц и до беленьких перчаточек из кожи неизвестного зверя, подбитых беленьким же мехом, но уже другого оттенка.       Кукольной была и одежда — выбеленная рубашка с пышным воротом, черный жилет, всегда затянутый плотно, будто на корсете, черные штаны и высокие сапоги. Все это повторялось, одежда была одинаковой, разве что цвет рубашки иногда менялся.       Россия однажды был в дедовом гардеробе, и ему навсегда врезались в память ровные ряды абсолютно одинаковых жилеток и брюк. Ему подумалось тогда, что скучность — это совсем не плохая черта характера. Но почему тогда Россиюшка почувствовал острый укол разочарования?       Дед, который на деда-то, в общем-то, и не походил, иногда выглядел до того идеально, аккуратно, ровненько, каждая волосинка лежала по линеечке, что Россия восхищался сквозь тошноту. К РИ он чувствовал сплошную невнятную противоречивость, и никак не мог понять ни себя, ни его.       Как был ребенком, так не мог понять всю ту мешанину, что творилась у него в голове, но за дедушкой наблюдал пристально. Лет до семи верил, что нету существа идеальнее, аккуратнее, ровнее, совершеннее и далее по списку. А потом увидел как РИ, сняв перчатку, подцепил голой рукой бутон шипастой розы.       В саду тогда было свежо и пахло землёй от дождя. После летней душной жары это ощущалось особенно хорошо. Россия спрятался за кустом сирени — они с папой играли в пиратов, и Россия был провинившимся юнгой, которого хотели скормить акулам.       И тогда Россия увидел Российскую Империю, склонившегося над кустом роз. Это показалось чудным, неестественным. Россия притаился, и с каким-то недоумением, переходящим в ужас, наблюдал, как шипы роз впиваются в чужие руки, оставляют крохотные ранки на наверняка тонкой и нежной коже. Последнего России видно не было, а вот кровоподтеки — отлично.       Но РИ молчал. И улыбался. Это повергло Россию в шок. Он не понимал, как фарфоровая кукла, какой он считал своего деда, может стать в один момент настолько поразительно и прекрасно живой.       С тех пор он начал замечать. Как приподнимаются иногда уголки тонких прозрачных губ, как сбивается немного дыхание, если Российская Империя чем-то невероятно вдохновлен. Как чуть дрожит его голос, когда он читает внуку на ночь любимые моменты «Мастера и Маргариты». Россия почти не верил в то, что любимый дедушка был живым, и дышал абсолютно так же, как и все живые существа. Ему казалось, это никак не могло быть правдой. Истина, в которую он верил на протяжении целых семи лет, трещала по швам.       Но время шло, и Россия замечал всё больше. Как горбился Российская Империя после того, как ругался с папой, и как дрожал уголок его губ. Как он обнимал Россию иногда — будто не было существа ближе; будто ему некого было обнять.       Иногда Россия видел, как РИ хотел обнять папу — дёргал рукой или просто шагал вперёд, но отец раз за разом поворачивался к нему спиной. Тогда Россия вбегал в комнату, обнимал РИ за ноги, папа оборачивался, и взгляд его смягчался.       Сейчас, когда России уже за тридцать, он наконец-то сковырнул эту скорлупу. Российская Империя сам улыбался ему, сам обнимал, сам целовал, и отца, который, мог помешать, не было рядом. «Признал поражение и дезертировал в противоположный лагерь», — хмыкнул про себя Россия, заправляя чужой член в штаны. Недаром к папе Германия зачастил.       — А ты? Ленинград, — спросил РИ и посмотрел на Россию беспомощно и беззащитно. С доверием.       — А я, — Россия поднялся с колен и глубоко поцеловал его, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от боязни сломать, разбить, причинить неосторожную боль. Кожа у РИ всё ещё казалась ему фарфоровой; но от того, что РИ был живой и совсем не кукольный там, внутри, он был для России только более хрупким. — А я уже. Ты так… Стонал, — Россия облизнулся, — что это точно не моя вина. Днепропетровск.       — Киргизия.

🍂

      Две недели прошли, как один миг, и вот РИ уже с печалью на сердце провожает своего ангела обратно. Он стои́т и смотрит вслед машине, кривит губы, и глаза влажные, но слёз нет.       Россия ещё вернётся.              

🍂

      Спустя три месяца одиночества приехал Союз. Стоял конец ноября, и тонкий снег уже покрыл весь огород. РИ потихоньку прибирался в саду, завершая последние дела перед зимой, но бывали дни, когда он выходил только за дровами к сарайке.       — Здравствуй, отец, — сухо сказал Союз, открыв дверь и стряхнув снег с ботинок на порожке.       — Здравствуй… Союз, — РИ поднялся с кресла в гостиной и поспешил в коридор.       — Я ненадолго, — нахмурился тот. В руках у него была небольшая корзина.       — Да ладно, заходи, — РИ немного неловко потоптался на месте. — У меня чайник горячий, да и… Суп там готов…       — Некогда мне супы разъедать, — Союз нахмурился сильнее. — Вот, — он протянул ему корзину. — Это Россия попросил передать, — и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.       РИ прошаркал в тапочках на кухню и открыл корзину. Оттуда на него уставились два маленьких чёрных глаза — словно бусины. Сам субъект тоже был чёрным — больше всего он напоминал маленький комочек. Ни рук, ни ног не было видно.       Потом он пискнул, и РИ подхватил его на руки. Эта прелесть помещалась в ладонях. Она пищала, обнюхивала РИ, снова пищала. Не удержавшись, РИ поцеловал это существо прямо в мягкую шерсть. Существо вытащило свой крохотный загнутый язычок и лизнуло РИ в нос. А потом описалось.       — Ну точно Бес, — сказал РИ, а спустя секунду наткнулся глазами на записку в корзине.       «Ялта. Завтра приеду и останусь на всю зиму, жди».       «Астрахань, — подумал РИ. — Нет… Абакан. Точно, Абакан».