Планка

Липкое ожидание окутывает со всех сторон, приклеивается намертво, как потная футболка, как пятно на любимой простыни, как пробка к бутылке, когда вспоминается, почему потребность в питье — первостепенная. Подкатывает к горлу, щекочет кисло-сладко, ещё не рвота, но уже позыв, ещё немного и грязь, кашель, слёзы, трясущиеся пальцы, ни разогнуться, ни вдохнуть. Парализующее ожидание, как перед диким зверем, долгое погружение в холодное озеро жарким днём, нужно окунуться с головой и перестать думать. Не ожидание — предвкушение. Такое, что сводит бедра, хочется зажмуриться и провести тревожную дрожь сквозь себя, от макушки до пяток, чтобы громко выдохнуть после. — Дыши, Серёж, — раздается сверху, — не забывай дышать, а то будет сложнее. — Сколько ещё? — давится Серёжа сквозь сжатые зубы. — Минута и двадцать секунд. Ты сможешь. Дыши. Не получается. Времени ещё много, если задержать, сжать пластиковыми хомутами воздух в груди, может и получится простоять до сигнала, не двигаясь. Движений и так слишком много, Олег смотрит неодобрительно, как Серёжу трясет из стороны в сторону, пока он пытается поудобнее упереться ладонями в спортивный мат. Локти болят, плечи болят, сносно, но уже тяжело. От тягостных желаний стойка в планке мало чем отличается — вопрос времени, когда подкосит, выбьет опору, и можно будет упасть с облегчением и благодарностью, что пытка ожиданием (предвкушением) закончилась. Серёжа всегда знал — от возвращения в топкую пучину помутнения его отделяет только время. Он справлялся изо всех сил. Он правда старался, делал всё, что человечески возможно. Не трогал острых предметов, доедал всё, что было на тарелке, исправно пил всё, что Олег ему давал в ладони — это было похоже на детскую игру, Серёжа подставлял ладони, сложенные лодочкой, Олег ссыпал четыре таблетки. Почти «колечко-колечко, выйди на крылечко», только очень глупое, потому что колечко (и колеса) всегда доставались Серёже. И всё же, после прохладных стен подвала и сухого одиночества комнаты — это была близость. Он чувствовал что-то, когда комок воды с таблетками проходил вниз по горлу, не успевал ни распробовать, ни оценить. Так было проще. Олег одобрительно кивал. — Хочу заниматься в зале, — твёрдо сказал Серёжа как-то раз, ободренный глотком воды, почувствовав прилив уверенности. Редкое удовольствие. Олег поднял голову, ждал пояснений, — Ну… я подумал, раз я в порядке, вроде как, пора бы уже собой заняться. Олег имел полное право отказать. Посмотреть хмуро сверху вниз, сказать «позже» (никогда) или «ещё не время» (пошел к чертовой матери) или «я не буду заниматься с тобой» (лучше бы так и оставался овощем, придурок бешеный). Олег пожал плечами и согласился. — Может, начнем завтра? — робко спросил Серёжа. Внутри всё сжалось. Снова не получил отказ. — Минута ровно, — голос сверху. Да-да, ещё минута. Всего минута, и можно будет с чистой совестью грохнуться на пол и лежать так, сколько влезет или пока Олег не позовет делать что-то ещё. Неотвеченная ласка — хуже калёного железа, Серёжа знает, поэтому заботу не только принимает, но и всячески отдает, командуй, мол, сколько влезет, послушаюсь и выполню, как хорошо выдрессированная собака. Всё для твоего душевного спокойствия. Таблетки тревогу глушат, но Серёжа боится обломаться. Боится обломать. Прогресс несомненно есть, мизерный, но и то неплохое начало, когда начинать, по сути, не с чего. Терять доверие гаже удушья, и Серёжа старается не доводить до проблем: перестает кусать губы, царапать пальцы, сам расчесывается и заплетает волосы в смешной хвостик — гляди, какой я вменяемый и безопасный, даже нож для масла с тупыми зубчиками в мойку положу, а не припрячу под подушкой. Тренировки должны снимать стресс. Они и снимали бы, если бы Сережа не думал так много о каждом прикосновении, о каждом слове и о каждой малейшей смене тона. Тело наработалось, и, наконец, работает мозг: что сделал так, что не так. Ночью становится хуже. Накатывает удушье, руки трясутся, сердце стучит, маленькое, всполошенное затишьем, в горле щекочет — нужна разрядка. Вечно тревожиться невозможно, нужно опустошить хотя бы голову, забитые мышцы пройдут сами, а вот голова, голова… Серёжа зажмуривается — нет, потому, что потерять прогресс до жестокого обидно. Серёжа стискивает зубы — нет, потому, что потом аукнется ещё хуже. Серёжа оборачивает руки вокруг себя, на манер смирительной рубашки — нет, потому, что так, в конце концов, нельзя. Серёже хочется разбить голову об стену. Серёже хочется расцарапать себе бедра и плечи в кровавую кашу, чтобы чувствовать, как тепло и мокро под пальцами, как грязно под ногтями, как потом тянет и болит. Он держится. — Пятьдесят секунд, — время выходит. Серёжа просыпается ночью, остается в постели, долго и мучительно борется с собой — торгуется. Просыпается в следующую ночь, прокрадывается в кухню, замирает там, как вор, и слушает-слушает-слушает. Всё тихо. В следующую ночь берет в руки нож, крутит так и эдак, будто в первый раз видит такую конструкцию. Нож кухонный, тонкий и твердый. Простой, на самом деле — лезвие да ручка. Ребра сами просятся на острие, особенно с правой стороны, особенно провести сначала вперёд, потом назад, чтобы на коже металл казался гладким, а внутри — прочувствовать шершавость, мелкие царапины и недоработки заводского полировщика. Серёжа приставляет лезвие к коже. Задерживает дыхание, чувствует где проходит кромка ребра через металл, давит ещё не больно, но будто уже вот-вот и хорошо. Он будто бабочка под гвоздем, уже почти не барахтается, смирился. Предвкушение давит на корень языка. Серёжа сжимает пальцы на рукояти крепче и оставляет полосу в одно уверенное движение. Чуть не плачет от облегчения. Всё оказалось до ужаса просто — в задумке, в исполнении, в принятии финального результата. Сердце подскакивает и, наконец, бьется ровнее, горло отпускает, голова блаженно пустеет. Он откладывает нож на кухонный стол, почти бесшумно, ведёт двумя пальцами под полосой и долго смотрит на кровавые разводы. Так спокойно. Так хорошо. Так правильно пусто. Выдох. — Сорок секунд. Осознание приходит позже, после того, как полоса затягивается бугристой корочкой, нож промыт и поставлен обратно, а дверь в спальню заперта. Аукается грубо, как удар по щеке, как избиение ногами. Серёжа зажимает ладонями место пореза, будто оттуда сейчас хлещет кровь и он вот-вот умрет. Умереть хочется прям на этой кровати, от стыда, от удушья, от тревоги, от чего угодно. Олег был бы разочарован. Олег посадил бы его обратно в подвал, завернул бы, как труп в ковёр, чтобы вообще ничего не мог сделать. Олег бы выставил его за порог, с отвращением выкинул бы весь набор ножей, простыней и тапочек, купил бы новые и зажил лучше. Серёже кажется, что его стошнит. Хочется смыть полосу с себя, хочется отмыться целиком, постирать простыни, наволочку, в которую он рыдает битый час, загрузить себя в стиральную машинку и полоскать, как минимум, месяц. Истерика проходит к утру. На смену приходит плохая, ужасная, отвратительная, глупая, но простая мысль — если Олег не узнает, то ничего не случится. — Тридцать. Бедра и предплечья — желаемо, заманчиво, но слишком очевидно. Он всё ещё тренируется с Олегом. Олег заметит. Так что пока придется остановиться на ребрах. Эйфория сменяется упадком, упадок — снова эйфорией. Ночные истерики заканчиваются, когда почти-почти подходит время завтрака, и Олег зовет за стол. Серёжа улыбается ему совершенно искренне, и с такой же искренностью давится слезами у себя в постели. Тренировки проходят, как обычно. От мысли, что он сам загнал себя в кровавый круг тревоги и разрядки, большей тревоги и от того большей нужде в разрядке, становится плохо. Не так плохо, чтобы всадить себе нож в глотку, но прям нехорошо, но ещё можно работать. Серёжа подозревал, что так произойдет. За исключением реакции Олега бояться нечего. Полосы идут наискось, иногда пересекаясь, а иногда, совершенно случайно сползая немного выше или немного ниже. Серёжа считает — четыре. Тянут, напоминают о себе с каждым движением. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Олег за одним из завтраков. Серёжа бросает быстрый взгляд — неужели понял? не мог ведь — и снова смотрит в тарелку с яичницей. — Нормально, а ты как? — слишком быстро, прокол, прокол. — Нет, Серый, я не в смысле обменяться любезностями. Как тебе на этих таблетках? Нет побочек каких-нибудь? — А… — он тыкает вилкой желток, тот растекается до самого края тарелки, — да вроде нет, ничего, что мешало бы жить, — мажет ребром вилки обратно, ближе к центру, — и тренироваться. Сегодня будем тренироваться? Олег улыбается. — Конечно. Только позавтракай. — Сколько? — спрашивает Серёжа, чувствуя, как плечи вот-вот оторвутся, и он грохнется на пол. — Ещё двадцать. Давай, ты сможешь. Колени подгибаются. Руки не держат. Тряска усиливается, голова болит и всё сопутствующее. Упасть хочется, упасть — необходимость, иначе мир пойдет прахом. Пятая полоса получается ниже, потому что терпеть невозможно, потому что надо-надо-надо, как вдохнуть, уже на поясе, да и плевать. Неглубокая, в общем-то, такая как все, только чуть поодаль. Жить можно. Жить теперь тоже хочется. — Пятнадцать. Финишная прямая уже близко. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать. Руки сдают, судорога проходит горячей волной, Серёжа падает. Успевает отвернуть голову в сторону, чтобы не удариться носом, в итоге прикладывается виском, и в голове начинает звенеть. — Извини, — выдыхает он, едва шевеля губами, — сейчас, пять секунд и обратно встану. — Ты уже в отказ сработал, Серый. Больше не надо, а то мышцы повредишь. — Хорошо, — вдыхает. Пытается отдышаться, — хорошо. Как только начинает снова чувствовать руки, переворачивается на спину. На фоне далекого потолка маячит лицо Олега. — Ты как, живой? Сильно ушибся? — Нет-нет, всё в порядке, — улыбается, Олег тоже отвечает улыбкой, не гордой, даже не совсем довольной, а чем-то из серии «ну ты и балбес у меня». Серёжа поднимает правую руку, чтобы тыльной стороной ладони вытереть пот со лба. Чувствует, как приподнимается край футболки. Ошибка. Ошибка. Серёжа замирает, как будто в него ударило несколько молний сразу. Сердце мгновенно опасно заходится стуком, тряской, всем сразу, сквозняк скользит по открытому участку кожи, ощутимо проходит по едва затянувшейся кровавой корке. Олег молчит. Голова чуть не взрывается от мыслей, висок тянет. Закрыться? А что если Олег уже увидел? Тогда придется смотреть ему в глаза, и ничего страшнее не существует. Замереть? Тогда точно заметит, не сейчас, так через пару секунд точно. Серёжа пытается повернуться на правый бок, а потом поправить футболку, самый безопасный вариант, пусть и не самый безболезненный. Уже двигает задницей, чтобы перевернуться, отрывается спиной от пола, всё ещё прижимая ладони к лицу, но чужие пальцы твердо толкают его в левое бедро, заставляя лечь обратно. Серёжа закусывает губу до резкой боли. Нет. Нет-нет-нет. Чужие пальцы, не церемонясь, задирают футболку выше, Серёжа хочет локтем спустить хотя бы немного вниз, но не получается, держат крепко. Подступающая истерика стискивает всё тело. — Серый, это что? — раздается сверху строго, и Серёже хочется взвыть. Это конец. Конец всему. Можно прощаться. — Серый. — тянет Олег, Серёже не обязательно видеть, чтобы знать, как он смотрит — как волк, почуявший мясо, собранный и взбешенный одновременно, — Объясни, что это. Серёжа мотает головой, давит горестный всхлип в горле. Это, должно быть, сон. Это страшный сон. Когда чужие руки поднимают его за плечи в сидячее положение, он пытается вырваться. — Не надо! — стонет он, чувствуя, как слёзы стекают по щекам, глотает вдох, — прости, не смотри, не трогай! Не трогай, пожалуйста, прости меня! Не может дышать. Нос забивает, в висках стучит, руки болят находиться на весу сразу после планки. Олег сейчас так и вышвырнет его с задранной футболкой, за дверь или в подвал, уже не важно. Запрёт, обколет седативными, как в больнице, или, может, даже сдаст в больницу. Серёжа будет рыдать и соглашаться, только не встретиться взглядом. Он этого не переживет. Олег поднимает на руки, всё внутри переворачивается. Серёжа прячет лицо у него на груди, вцепляется в спортивный костюм. Перед глазами только черная ткань, куда несут смотреть нет смысла — всё равно дорога в один конец. Серёжа съеживается, хватается рукой за ткань. — Не надо, — скулит жалобно, ревёт, как маленький ребёнок, — пожалуйста, не надо, прошу тебя, — слёзы капают, — прости меня, я больше никогда, не надо, пожалуйста, не надо. Никаких объяснений не будет — перед глазами пелена, в голове туман, ничего живого и ничего святого. Олег опускает его на что-то мягкое и горизонтальное, сам ложится рядом. Проводит рукой по спине на пробу, не встречает сопротивления и гладит снова. — Не надо, не надо, — умоляет Серёжа, как в горячке, вцепляется хуже клеща. От внимания хочется взвыть, видит бог, он хотел оказаться у Олега на руках, а потом с ним в одной постели, но точно не так. Всё ужасно неправильно. — Тише, тише, что не надо? — спрашивает Олег почти на ухо. Серёжа дергается. — Не уходи, — первостепенное, капризное и жгучее, — не трогай, там где… не трогай… — Не буду, — переходит на шепот. Его дыхание теплое, руки осторожно тянут к себе ближе, — никуда не ухожу. Тише. Серёжа кивает, упираясь лбом Олегу в ключицы и послушно замолкает. Пытается даже всхлипы давить, не издавать ни звука, не напоминать о себе ничем, кроме отчаянной дрожи. Не говорить бы об этом никогда. — Дыши. Глубокий вдох, — Серёжа повторяет, как может, — и выдох. Ещё раз — вдох и выдох. Вот так, давай. Серёжа закрывает глаза. Рука перемещается с его спины в волосы, перебирает осторожно, почти нежно, почти как раньше. — Всё хорошо, маленький, — Серёжа кусает щеку изнутри, сердце будто вырывают грязными руками, тащат сквозь обнаженное мясо, — Дыши глубже. Ты в безопасности, я тебя держу. — Прости меня, — только и может выдавить. — Я тебя не виню. Просто хочу понять, что произошло. Серёжа молчит долго, стыдливо царапает пальцем темную ткань спортивной футболки. Олег гладит между лопаток. — Ты сердишься? — какая чушь. Ножом себя резать не боится, а того, что Олег ругать будет — боится. — Нет, не сержусь. Я испугался за тебя, а когда я за тебя боюсь, я всегда злой и страшный, — кладет голову на рыжую макушку, — это ты сделал или… второй? — Я. — Как давно? — Первый, кажется, пару недель назад, а последний — вчера. — Для чего? Вопрос очевидный, но ставит в тупик. Олег успевает подумать, что Серёжа уснул, но тот подает голос. — Волновался. Мысли грузили. — Помогало? — Ненадолго. — Какие мысли? Снова тишина. — Что как раньше, уже не будет, — всхлипывает снова, и, прежде чем Олег успеет начать успокаивать, продолжает, — что я столько всего натворил, что не понимаю, почему ты спас меня. Что хочу оправдать твоё доверие, если это возможно. Хочу… — слово застревает в горле, такое приторное, но очень верное, не получится даже синоним подобрать, не исковеркав смысл, — близости. Если это возможно, если ты этого хочешь. Если я… достаточно… достаточно хоть что-то для тебя. — Ты достаточно всё для меня, — говорит Олег мягко и безапелляционно, — я не хотел давить, думал, ты ещё не настолько восстановился. Боялся прикоснуться лишний раз. — Можно поцеловать? — выпаливает Серёжа, тут же жалеет. Брать слова назад не хочет, но, кажется, уже пора. Олег отодвигается в сторону, заглядывает в глаза, смотрит с сочувствием, с заботой, с бесконечной поддержкой, заправляет взмокшую прядку Серёже за ухо. — Сначала обработаем раны, потом можно. Хорошо? Серёжа кивает. Аппетит приходит во время еды, так тактильный голод заволакивает разум, как только Олег касается смоченной в перекиси ваткой порезов. Осторожно тянет кожу, чтобы удобнее подобраться, проводит мягко по каждой полосе, раз-два-три-четыре-пять, откладывает ватку на тумбочку и осторожно дует на влажную кожу. Чтобы меньше болело. Чтоб быстрее зажило. Поднимает глаза на Серёжу, заглядывается в голубые глаза, уже не испуганные, ещё немного и совсем живые. Серёжа шепчет одними губами то ли «спасибо», то ли «иди сюда». Олег подается к нему. Серёжа прижимается к его губам сухо, коротко и трепетно, опускает ладонь Олегу на грудь и тянется ближе. Олег целует сначала в уголок, потом по центру, гладит за ухом, пытается передать «всё хорошо, всё хорошо». Серёжа снова всхлипывает, от облегчения, за которое потом не будет стыдно, которое не придется прятать от близкого человека. От осознания — время вышло. Можно отпустить. Олег целует ещё раз, почти под нижней губой, и обнимает крепче. Теплое дыхание в волосы обжигает, режет, лучше чем мог бы самый хороший нож на свете. С прикосновениями приходит утешение, с утешением — покой. Дурная ломка находит выход в объятиях. После нескольких месяцев боязни дотронуться, простые жесты выворачивают наизнанку, всеми косточками наружу — Серёжа к этому ощущению привык, но только теперь оно странно-безболезненное. От прикосновений лезвия хочется отмыться, может, не сразу, может через несколько минут или часов. В объятиях хочется растаять. Они оба потные и мокрые после тренировки, но почему-то это не кажется грязным. Наверно, было бы лучше вернуться водоворот близости постепенно, но Серёжа не смог. Ему нужно рвануть, нужно прыгнуть в холодную воду, зная, что родные руки вытащат, надавят на грудь в нужных местах и непременно откачают. Предвкушение изматывает, терпеть его долго, будто идти с цепью на ноге, тяжело и тоскливо. Виски всё ещё тянет, Серёже кажется, что он вот-вот провалится в небытие. Слово точное, потому что не понятно сон это или отключка, но всё не важно, не важно, не важно. Олег целует в лоб, укрывает одеялом. — Можно с тобой? — спрашивает Серёжа заторможенно. Предвкушение подскакивает где-то в горле и снова стихает, ублаженное теплом. — Конечно. Спи, родной. Я буду рядом.