Карниец

Первые дни прошли будто в тумане. Митрей не вставал с кровати, и даже пищу ему приносили в постель. Он начал различать лица слуг спустя неделю, когда запомнил наизусть каждый изгиб узора на расшитом шелком балдахине и решил обернуться. Его Величество пришел навестить, и Митрей попытался подняться, но не смог оторвать голову от подушки. Тело не обессилено — он тонул в тягучей сонной лени. — Он здоров, — ответил на вопросительный взгляд лекарь, что осматривал Митрея. — Раз так, — император едва заметно нахмурился, — Митрей, явись сегодня в тронный зал! По походке было ясно, что он недоволен. Император не терпел душевной слабости. И потому, только он вышел, покои наполнила суета: Митрея подняли с кровати, вымыли и стали наряжать, как куклу, пока тот безразлично смотрел поверх голов. На гобелене, которого не видел прежде, прячась за балдахином, он заметил распахнутую пасть дракона. Огнем чудовище сжигало белый город на горах — это Атрака, что осталась в прошлом. Митрей не желал, но вступал в новую жизнь. От гомона цветастой толпы в тронном зале закружилась голова. Перед императором мужчина в длинной мантии монотонно читал письмо так, что слов было не разобрать. Митрей обвел глазами зал, надеясь отыскать знакомое лицо, и увидел принца. Он узнал его не сразу. Отец тяготился двора, и в Галиарде Митрей бывал нечасто. С тех пор, как он в последний раз видел принца Ни́карда, прошло несколько лет. То был уже не юноша — мужчина. Высокий и широкоплечий, с гордой статью, он выделялся среди приближенных возле трона. Митрей посчитал возраст Никарда в уме — тот был старше его лет на семь, раз Митрей был еще подростком, когда присутствовал на праздновании его двадцатилетия. Арнарда — младшего кузена, он совсем не помнил. Должно быть, тощий мальчишка лет десяти, что переминался у трона рядом с Никардом, и был вторым сыном императора. Говорили: тринадцать лет после первенца императрица не могла выносить дитя, а разродившись Арнардом, умерла от послеродовой горячки. Как часто смерть заглядывала в их семьи, забирая тех, кто дорог! От этой мысли дурнота подкатила к горлу, а в пелене случайных слез затрепетал образ лежащей в грязной могиле сестры… Митрей пришел в себя, когда кто-то окликнул его и потрогал плечо. Он оглянулся изумленно — зал был почти пуст. Генералы и советники выходили, переговариваясь между собой. — Подойдите к Его Величеству! — настойчиво прошептал придворный. Митрей послушно приблизился к трону. — Митто! — император назвал домашним именем, давая понять, что в этот миг он дядюшка, а не монарх, и Митрею не нужно было совершать церемониальный поклон, но следовало принять протянутую руку и коснуться его пальцев губами. — Твои кузены — помнишь ли ты их? Император обвел взглядом сыновей, стоящих по разные стороны от трона. Митрей кивнул в подтверждение, тем временем украдкой рассматривая их вблизи. Никард был красив, как все в роду: мужественное лицо с точеной костью, плотные губы чуть улыбаются, и в уголках их углубляются мелкие ямочки. Он был чисто выбрит, но все же на щеках и раздвоенном подбородке была заметна густая щетина — признак созревшего мужчины. Темные волосы ложились мягкими локонами на лоб и шею, не достигая широких плеч. На парадных наплечниках вилась золоченая вязь. Ее повторял узор на нагруднике, где сходился в центре, сплетаясь в геральдическую розу — символ Галиардской империи. Золотистая парча дублета до колен оттеняла глубокий синий цвет плаща. И его глаз. Никард смотрел чуть свысока так пристально, что Митрей растерялся, склонил голову и отвел взгляд на мальчишку. Арнард, поглядывая с опаской на отца, устало опирался на подлокотник трона — мучением было для ребенка стоять часами в невыносимой скуке церемоний и докладов. Митрей сам едва не валился с непривычки, впервые за неделю дав нагрузку ногам. Большие голубые глаза — единственное, что было живо в лице Арнарда. И это первое, что запоминалось в его облике. А после — пухлые щеки, пшенично-русые волосы до плеч, темный дублет и бутафорский меч в кожаных ножнах. — Я поручаю сыновьям ввести тебя в курс наших придворных дел, — повелел император. — Никко покажет тебе дворец, расскажет о балах и распорядке. Я не хочу, чтобы племянник общался лишь с прислугой, — он ответил на едва заметную тень недовольства, мелькнувшую на лице старшего принца. — Митрей наш родственник, и мы теперь его семья. Император хлопнул ладонями, оповещая, что разговор окончен, и покинул зал со свитой. Митрей остался в компании лишь кузенов, не считая двух незаметных стражей у дверей. — Что ж, — Никард развел руками, бряцнув доспехами, — начнем осмотр дворца. Не церемонясь, он подхватил под локоть и подвел Митрея к высокому окну. Тот ахнул, не в силах сдержать изумления, — из окна открывался вид на внутренний сад, покрытый снегом. Когда Митрей въезжал во дворец, деревья в Галиарде были одеты в желтую листву, теперь же стояла глубокая зима. Так сколько времени на самом деле он провел в постели, рассматривая вышивку в бархатных складках балдахина?

***

— Почему ты прячешься здесь? — голос Никарда прозвучал неожиданно и вырвал из оцепенения. — Я не прячусь, — Митрей нелепо солгал. Ему было неуютно во дворце, он чувствовал себя чужим и лишним, когда ходил по залам и галереям. Здесь все было устроено не как на Карне, Митрей никого не знал: снующих слуг, придворных, рыцарей в синих плащах. Но император запретил ему оставаться днем в покоях, и потому приходилось коротать время в заснеженном саду. — Должно быть, холодно тут, — сказал Никард, присаживаясь рядом на припорошенную снегом каменную скамью. Он неожиданно схватил Митрея за кончик носа, улыбаясь. — Замерз? От смущения кровь прилила к щекам. Лицо больше не мерзло — горело. Митрей не хотел бы никого видеть, но появление Никарда всегда радовало. За недолгий срок Митрей привык к нему и немного скучал, когда не видел. Как ценно, что, переборов первоначальную неприязнь, Никард проникся искренним участием и интересом, а не жалостью к осиротевшему кузену. Откладывая дела и тренировки, наследный принц приходил навестить Митрея и развлечь беседой обо всем и ни о чем, остерегаясь при этом касаться свежей раны прошлого. — Пройдемся, Митто? — он поднялся, поправив ножны на бедре, — даже без парадных доспехов, Никард носил меч, всегда готовый к бою. — Да, Ваше Высочество, — Митрей откликнулся тихо, склонив голову. — Зови меня Никко, кузен. Щеки вновь вспыхнули. Каждый шаг сближения смущал, заставлял сердце трепетать. Прохаживаясь по саду, Никко, чуть улыбаясь, пнул носком отвалы снега после чистки дорожек, и Митрей невольно повторил за ним. На Карне снег таял слишком быстро, не успевая накопиться, но в Галнее мог лежать неделями. Об этом рассказывал отец, теперь же Митрей мог увидеть это чудо сам: мир будто был укутан в мягкую шкуру невиданного зверя. Снег казался таким уютным, что хотелось упасть в него, зарыться носом. Но Митрей не решился на такую глупость при кузене — и так чувствовал себя ребенком рядом с мужественным принцем, который снизошел до общения с ним. Митрей вскрикнул, когда в лицо вдруг прилетел мокрый ком. Вытаращив глаза, он посмотрел в сторону, где за бордюром колоннады спрятался Арнард. Поначалу, когда Митрей встречал его на приемах, мальчишка показался серьезным, но с каждым днем становилось яснее, что младший принц — избалованный сорванец. И он преследовал братьев, появляясь всюду. Митрей раздраженно смахнул снег с лица, сопя от возмущения. Никард развернулся на пятках, поднимая снежную пыль, и прошипел сквозь зубы: — Пошел вон, А́рно! Он поднял комок снега и бросил в брата с досадой. В раздутых ноздрях Никарда, в яростном взгляде в тот миг искрила такая злоба, какой Митрей прежде не замечал. Захотелось отвернуться, забыть об этом. Плечи его вздрогнули от холода стекающей за шиворот воды. Никард увидел, положил ладонь на спину. — Пора нам выпить подогретого вина! Огненный зверь, что померещился в его глазах, исчез, губы растянулись в улыбке, в уголках рта запали ямочки.

***

Митрей был немного пьян, когда вместе с Никардом явился на прием в тронном зале. Теперь по воле императора он присутствовал на всех приемах посетителей и на собраниях Совета. Эта обязанность его тяготила, и если бы не удовольствие следить за Никардом: его пытливым взглядом, гордой позой, — Митрей сошел бы с ума от скуки и попыток скрыть зевоту. Наследный принц участвовал в собрании, он был умен и понимал в политике. И был горяч. Его воинственные речи откликались в душе Митрея, он тоже хотел бы видеть ярость наступления на Карн, огонь и реки крови, что зальют мятежный остров, погубивший его семью. Но Митрею не давали слова, никто не обращал внимания на тихого юношу, стоящего недалеко от императора. С Карна летели тревожные вести — мятежники опять прогнали имперские войска из Атраки и захватили главный порт. Волнения на острове во время сбора урожая и так ударили по казне, а после того, как были сожжены или угнаны из порта уже нагруженные суда, потерю Карна ощутили наконец в Совете. Митрей вздрогнул, когда прозвучало имя отца посреди гневной речи советника. Наместника тот называл главным виновником, не побоясь сказать об этом императору, чьим кровным братом был погибший принц Хартур. Дыхание Митрея сбилось, в груди застучала обида, когда все подтвердили эти слова. А император — он задумчиво потер подбородок, не споря, и кивнул. Подавлять мятеж следовало в зародыше — таково было мнение Совета. Теперь же, когда остров был сдан, война обходилась слишком дорого, а взять с островитян было уже нечего. Император повелел отступить, дать Карну время зализать ожоги на плантациях и оправиться от голода и мора, а затем начать переговоры и попытаться возместить убытки, что принесла ошибка наместника Хартура. Голос его прогремел в тишине зала. Все не сговариваясь обратили взоры на Митрея, будто только теперь заметив. Ему хотелось провалиться под натертый до глянца пол, и только негодующий взгляд Никарда, каким окинул он Совет, утешил. Никко понимал Митрея — жажду мести, что не утолить словами, горе, что уже не излечить. Все, кого любил он, его дом и его жизнь были втоптаны в пепел. А здесь жалели об убытках и пеклись о карнийских плантациях! Внутри клокотала злость, била в виски, когда Митрей выходил с собрания. Он избегал смотреть на советников, осудивших отца, будто нес за него ответ. Было больно и стыдно одновременно. Рядом оказался Никард. Не спрашивал, но видел, как Митрей взбудоражен, и потому с сочувствием взглянул в глаза. — Они погибли там, — само сорвалось с губ Митрея, когда они остались одни в полумраке галереи. — Отец, мама… Впервые за недели или месяцы, что он был здесь, — сбился со счету — Митрей решился говорить о том, что рвало изнутри на части. Сколько ни спрашивали прежде, он молчал. Казалось, одна лишь мысль о произошедшем усилит боль, а сказанное вслух слово и вовсе убьет его. Теперь же, глядя в участливые глаза Никко, Митрей произносил это — медленно, с опаской. По капле выдавливал горе, пропитавшее всю его сущность, как вода пропитывает хлеб.

***

Но как ни отжимай намокший мякиш, влага в нем останется. Митрею становилось легче, днем он походил на человека, а не на куклу без желаний, и даже улыбка иногда касалась отвыкших губ. А ночами… Лежал без сна, боясь закрыть глаза, но с неумолимой тьмой в разум врывались кошмары. Митрей не видел, как умирали родители, прислуга, нянька, — но воображение, привыкшее верно служить, старалось и раз за разом рисовало их агонию и муки. Крики, искаженные лица. Люди протягивают руки, иссыхающие на глазах в голые кости. И за всем этим Олиния в глубоких язвах, но все такая же красивая, если бы не бледность кожи в сетке синих вен и зыбкость призрачного тела. Она ступает медленно, неслышно, и с каждым шагом все четче ощущается запах тлена. Он забивается в ноздри, как могильная земля, еще шаг — и будет невозможно дышать. Митрей просыпался с криком, хватаясь за горло, кашляя, давясь слезами. С гобелена смотрели горящие глаза дракона, будто угрожая — ярость Карна доберется и до него! Эта мысль билась под черепом, пока Митрей приходил в себя и озирался, в каждой тени за балдахином опасаясь увидеть призраки из прошлого. Нескоро, но липкий ужас отступал. Митрей сидел с пустой головой в темноте, боясь опять уснуть. Когда же страх его отпустит? Когда же жажда отмщения, терзающая даже во снах, утихнет? Время лечит раны — так сказала бы нянька. Ее тихий голос он слышал словно наяву. Со временем напитанный водой хлеб высохнет, но прежним он уже не станет — превратится в каменный сухарь.

***

— Ты не рассказывал мне о кошмарах, Митто, — сказал Никард, прокручивая в руке тонкий бокал с горячим вином. Приправленное пряностями, вино становилось багровым и напоминало кровь. Митрей смотрел, как оно перетекает по стенкам, оставляя полупрозрачный след. Его задели уязвленные нотки в голосе Никко, будто скрывая свою слабость, Митрей обидел его и предал дружбу. Ведь кто-то другой, должно быть, услышав его полуночные крики, рассказал Никарду — не сам Митрей. — Прости, — произнес он почти беззвучно. — Я не хотел тебя тревожить, Никко. — Не беда, — тот встряхнул головой. — Все мне рассказывай, ведь только так я смогу тебе помочь. Его горячие пальцы легко коснулись руки Митрея. Тот уже не вздрогнул — стал привыкать к теплой близости, что может быть лишь между братьями. — Мне снятся родители, Олиния… Про няньку Митрей умолчал, не зная, как расценит Никард его привязанность к простолюдинке. Сказать по правде, он его и вовсе плохо знал — зацикленный на собственной боли, Митрей только рассказывал о себе и ни о чем не спрашивал. Чем Никард живет, что любит. Кого. — Тебя это пугает? — во взгляде Никко было беспокойство. — Да, — Митрей выдохнул, чувствуя, как вновь бросает в пот. — Я не могу спокойно спать, сижу часами в темноте, дрожа от ужаса! — Это мучительно, — Никард поджал губы и решительно поставил бокал. — Я могу спать с тобой в твоей кровати, чтобы тебе не было страшно в одиночестве. Что скажешь? Митрей замер с изумленно приоткрытым для ответа ртом. С Олинией они иногда ложились вместе — в детстве, когда пугались грозы или хотели поделиться слезами после наказания, или когда придуманный секрет казался столь важным, что нельзя было откладывать на утро рассказ о нем. Но Никко — не Олиния и не ребенок. Перед Митреем был мужчина, его кузен и принц. Он сглотнул, невольно отвел глаза, скрывая замешательство, и решился. Страх вновь обидеть и разрушить доверие и дружбу, в которой так нуждался, оказался сильнее смущения. — Хорошо, я буду тебе благодарен.