Заново

      Олег на прощение не надеется от слова совсем. В голове вспыхивают крики Серёжи в день его отъезда. Волков его гнев понимал и принимал ещё в тот момент, но от своего решения отступать был не намерен.       Палец замирает над кнопкой домофона под номером восемь. Олег видел десятки смертей, но страх испытывает лишь сейчас. До трясучки страшно представить, что его всё-таки никто не ждал. Что то искреннее и сильное, взращиваемое ими годами, растрескалось безвозвратно в пыль от одной ссоры.       Дверь резко поддаётся вперёд, больно заезжая Олегу в лоб. Он с шипением отпрыгивает от двери, пропуская прыткую старушку. — Чего опять тут ошиваетесь, риелторы хрен… — узнавание проскальзывает в её взгляде, а тон голоса мгновенно смягчается. — Олежек, ты что ль? Вернулся? — Здрасьте, баб Маш, — потирая ушибленный лоб, слегка улыбается Волков. Тревога заползает подальше, уступая радости встречи с соседкой с первого этажа.       Старушка обнимает его крепко, как родного, приговаривая какие-то ободряющие фразы, которые Олег пропускает мимо ушей. Напитывается спокойствием до скорой важной встречи, которая может быть и не такой радушной. — Ну и холодный же ты! Не уж забыл, что погодка у нас не песня? — Да служил же в песках, теплой одежды вовсе нет. — Ну пусть Серёжка тебя чаем отпаивает, — бросает баб Маша, отвлекаясь на трель телефона. Волков горько усмехается. Пустил бы в квартиру для начала, и на этом спасибо скажет. Олег всегда приятно удивлялся её лёгкой адаптации ко всему: от новых технологий до совсем не дружеских отношений соседей со второго этажа. — Ладно, Олежа, внук уже заждался меня, побежала, увидимся.       Старушка поправляет пакеты в руках и резво семенит в сторону стоянки в другом конце двора. У Олега иногда и язык не поворачивается называть её «старушкой». Всем бы в свои семьдесят пять так скакать.       Волков выдыхает и ныряет в темноту подъезда, дверь которого придерживал всё это время. Опять дядь Петя, главный по подъезду, лампочку не вкрутил.       Каждая ступенька отсчитывает невидимый таймер. Лестница до нужной площадки второго этажа заканчивается предательски быстро. Взгляд замечает привычные детали: горшок с геранью между восемьдесят пятой и восемьдесят шестой, облупленная дверь восемьдесят восьмой, признание в любви рядом со звонком в восемьдесят седьмую, которое он сам же и нацарапал в приподнятом настроении в их первый год в этом подъезде.       Прогнав чувство ностальгии, он нажимает на звонок, поглаживая большим пальцем тонкие царапины на стене, сплетающиеся в любимое имя. — Кто? Никого не жду.       Недовольный голос с другой стороны двери заставляет нервно сглотнуть. Олег не уверен: дрожит ли он от переохлаждения из-за хождения в тонкой форме по улицам или от нахлынувших мощной волной чувств. Отступать поздно. — Серый, открывай, это я.       Лестничная площадка погружается в тишину. Ни ответа, ни звука открываемой двери. — Повторяю. Я. Никого. Не. Жду.       Сердце ухает в пятки. За ним следует и вся кровь, иначе не объяснить резкое головокружение и слабость в теле. Олег готовил себя к подобному, но никакая фантазия не способна так ударить, как реальность. — Понял, — хрипит не своим голосом. — Ухожу.       Волков поправляет дорожную сумку на плече, тихо скулит — может себе позволить, да и кто запретит — и поворачивается к лестнице.       Вместе с первым шагом раздаётся щелчок. Дверь восемьдесят седьмой открывается стремительно. В проёме появляется хмурое лицо, обрамленное рыжими прядями. — Куда собрался, идиот? А ну марш в дом!       Олег вскидывает брови, теряясь. Хотя, пускают в дом — спеши войти.       Он быстро возвращается к двери, заходит в небольшой коридорчик. Серёжа отступает на три шага, освобождая пространство. Ботинки отправляются в невысокую сколоченную ими же полочку, сумка падает в угол, Олег же стоит посреди узкого проёма и не знает, что делать дальше. План в основном состоял в проникновении в квартиру. Дальнейшие действия впервые не были подвергнуты стратегии. — Ты во что вырядился? На улице июль месяц? Посмотри на себя, зуб на зуб не попадает.       Олегу бы оскорбиться на такой поток резких слов, но уголки губ предательски ползут вверх. Злится — значит что-то чувствует. Значит, он к ему до сих пор неравнодушен. — Понятно, — разочарованно тянет Разумовский. — Отшибают вам все мозги в этой армии. Пошли на кухню, солдат.       Последнее слово так и сочится ядом. Олег смиренно проглатывает этот яд до последней капли. Заслужил, как ему кажется.       Серёжа передвигается по кухне уверенно, без той опаски, что была раньше, когда он одной силой мысли мог спалить сковородку. «Вон как приноровился без меня», — с горечью отмечает про себя Волков. Перед ним опускают кружку с разведённым противопростудным порошком. Горячий пар неприятно обжигает нос. — Пей.       Тон — не требующий возражений, Олегу не остаётся ничего кроме как послушно большими глотками осушить кружку. Обожжённый язык и небо яростно кричат на хозяина, но он стойко принимает физическую боль, которая хорошо так отрезвляет. Получается наконец поднять глаза на рыжего хозяина квартиры.       Серёжа смотрит как-то особо печально, но на дне глаз можно найти искорки потаённой радости. Заметив, что взгляд Волкова поднялся с кружки на него, он резко нацепляет маску праведной злости. Забыл наверное, что с Олегом это не работает. Не работало никогда. — Молчать пришел сюда? — А ты хочешь что-то услышать?       Не это хотел сказать Олег, но язык будто начал жить своей жизнью в отместку за недавнее купание в кипятке. Стоило бы начать с обычного «прости». — Стоило бы начать с обычного «прости», — вторит его мыслям Серёжа. Значит, внутренний голос ещё на него настроен, ну и хорошо, можно отпустить себя. — Ты извинения не примешь. — Серёжа одобрительно кивает, соглашаясь с этой фразой. — Вот, жду, что мне скажешь ты. Пять месяцев же в молчанку играли.       Разумовский на это лишь злобно выдыхает, крылья носа раздуваются с удвоенной силой. — И по чьей милости? Свалил на этот свой контракт сразу после армии, меня предупредив в последнюю очередь, не оставил ни телефона ни адреса для связи, а сейчас заявляешься как ни в чём не бывало. Ещё и упрекаешь, что в молчанку мы, видите ли, играли. — Подожди. — Резко обрывает гневную тираду и недоуменно спрашивает: — В смысле, ни телефона ни адреса не оставил? Тебе должны были прислать письмо с контактными данными, мне так командир сказал.       Серёжа давится воздухом, но отвечает уже более с меньшим гневом. — Я проверял почтовый ящик каждый грёбаный день и собирал сраные рекламные листовки этих ничтожных мелких фирмочек, боясь пропустить от тебя письмо, — признаёт свою слабость Разумовский. Внутренний голос довольно урчит: правильно под гневом разглядел истинные эмоции. Правда теперь тревога била сигнал по другому поводу. — Они все в коробке под столом в зале, можешь сам всё проверить.       Олег молча уходит в зал и раскрывает коробку после недолгих поисков. Перебрав всю собранную макулатуру, он обречённо опускается на пол. — Так вот почему Вадик так посмеивался, когда я жаловался на отсутствие писем от тебя. Вот гаденыш.       Серёжа, стоящий в дверном проёме, заинтересованно вытягивает голову в сторону коробки. — И что выяснил? — Что мы с тобой два идиота. — Эй, — громко возмущается Разумовский. — Как по-твоему я должен тебя прощать, если ты меня оскорбляешь?       Олег игнорирует этот вопрос, задавая свой: — Сколько моих писем ты получил? — Ноль. — Я отправил двадцать семь штук.       Они смотрят друг на друга и в унисон выдыхают: — Вот черти.       От сердца отлегает. Его не игнорировали, его просто не слышали. И не по своей воле. В глазах Разумовского тоже читается мысленный процесс, новые факты вплетаются в уже имеющиеся, и картинка наконец обретает полноценный вид. — Иди сюда, — тихо зовёт Серёжа, раскрывая руки для объятий. — Даже опустив момент с письмами, ты на меня не злишься? — удивлённо спрашивает Олег. Обиду в голубых глазах он четко помнит. — Простил ещё в первом месяце твоей командировки, Волче.       Знакомое — родное — прозвище будто сглаживает точку, ранее поставленную между ними, превращая её в запятую. Олег с готовностью падает в крепкие объятия и зарывается носом в рыжие пряди. Как он по этому скучал.       Серёжа перебирает его короткие волосы и что-то удовлетворительно мурлыкает себе под нос, когда спрашивает: — А если бы я раскрыл в себе истеричку и не поверил, что письма специально не доставляли, что бы ты делал?       Волков покрепче прижимает горячее тело к себе и задумывается. Плана то ведь не было. Он решает выдать первое, что пришло в голову: — Ходил бы каждый день под дверью, прося полюбить меня заново. Действовал бы тебе на нервы до тех пор, пока ты чисто из желания прекратить муку, не пошел на уступок. — Фу, вообще не в твоём стиле, — разочаровано тянет Серёжа. — В пустыне и не такого нахватаешься, — смеётся в чужую шею Волков.       Нечто в груди, что так упорно скреблось всё время, пока его бренное тело бороздило многовековые пески, рассеивается.       «Надо бы сходить к баб Маше на чай», — думает Олег, прежде чем полностью растворяется в ощущении счастья. Он вернулся домой.