Четверг 31-ого.

Одеяло, перемешанное в одну кучу с теплым шерстяным пледом. Разбросанные по всей кровати помятые подушки. Сприп залитых горячим кофе половиц. Совместно купленные той осенью льняные шторы, играющие с прохладой утренних часов. Твои родные костлявые пальцы, замотанные в несколько плотных слоев худые запястья. Прикрытые, минутами подрагивающие ресницы, неровно разукрашенные синяки под глазами, вылепленная из самой прекрасной и белоснежной алебастры шея. Сдвинутые сном, усеянные яркими расплывчатыми пятнами плечи, покрытые тысячами нежных фантомных поцелуев щеки. Смолистые черные локоны, небрежно разбросанные по льняной полосатой наволочке. Каждый день, каждое утро я просыпаюсь только ради того, чтобы снова почувствовать едкий запах подгоревших на сковороде блинов, заботливо уложенное несколько минут назад одеяло на собственных плечах. Просыпаюсь только ради того, чтобы увидеть перед собой самое яркое детское воспоминание, самый важный снимок в фотоальбоме, самого пушистого из всех оставшихся в коробке котенка. Взъерошенный и ворчливый, в нелепом бабушкином халате, с потемневшими от усталости и быта кругами под веками ты ругаешь меня за то, что я так часто тебя называю, но в ответ каждый раз получаешь лишь отведенный в сторону взгляд и неловкую улыбку, пропитанную безграничной любовью и обожанием. Прячась за капюшоном черной зипки, полуотклеенными пластырями, скрывающими ссадины и порезы по всему телу, тоннами нецензурной брани в сторону той или иной бабки с соседнего подъезда, ты холоден, ты неприступен, как каменная стена, за которой раздается уютный треск огромного домашнего камина. Я стараюсь наставлять и учить тебя, прямо как младшего неопытного брата, но в ответ всегда прилетает по затылку и заглушенное воротом "ой, да иди ты нахуй". И снова растерянно улыбаюсь, ведь так сильно люблю. Неужели я не заслужил любви в ответ, Эдди? Наша спальня. Черная ночь. Осколки стекла, перемешанные с засохшими цветами. Покрытые слоем льда, все в увечьях и шрамах пальцы мучительно крадутся вверх, обжигая холодом твоих чувств, заставляя дрожать в ожидании худшего. Нежный прилив лунного света, струящийся по черным стенам, в безмолвии вальсирующим льняным шторам, настенным часам, остановившимся на времени 03:24, не попадает на твое лицо ни единой своей каплей. Но даже сквозь непроглядную темень видно садисткую, чужую, совсем не человеческую улыбку. Подбираясь все ближе, оно полоскает хирургическим скальпелем, отравляет ядом замедленного действия, медленно минует кожу, вселяясь в кровоток, полный страха и адреналина. Ладонь находит пристанище на бесконечно вздымающейся груди, одним прикосновением проламывая себе путь через шаткие ребра, избавляясь от лишних запчастей. В солнечное сплетение врезается что-то острое, грубое и жестокое, как жизнь, но это не она. Человек сверху искривляется в непонятных эмоциях, пока я, забываясь в умертвлении, безустанно тянусь к ставшим за пару секунд чужими щекам. Но тело растворяется. Зрачки стекленеют. Бешеный ритм собственного сердца с каждой секундой в голове становится все тише и тише. Горло сохнет, запрещено говорить. —Мы никогда не будем вместе. "—Я знаю." Но вместо слов меркнет душа, последняя нота гаснет в конечном миноре, а на губах играет дуга, вылепленная из жалкой горечи и недосказанности. Это далеко не первый кошмар, который мне снится, но почему до сих пор больно? Слабо приоткрываю замученные веки. На потемневшем экране " 03:24, Четверг 31 марта." Знакомые, но до страха чужие кварталы переживают погром свежего утреннего ливня, каждой плиткой многоэтажек промокая, захлёбываясь в слезах плачущего неба. Время от времени о себе даёт знать дуэт грома и грозы, отлавливая каждый испуганный крик маленьких детей и незаинтересованные взгляды подростков-неформалов. По прохудившимся улицам мечутся дрожащие дворовые кошки, недовольно сверкая на свою жизнь бездонными глазами-блюдцами. Шаги по неизвестно когда разбитому асфальту, насквозь вымокшие в печали постиранные недавно конверсы, черная, пахнущая воспоминаниями, лёгкая зипка, нисколько не укрывающая от ненасытного тайфуна вечного людского негатива. Небо позирует, старательно рисует круги моего тесного воображения, не смешно подразнивая расшатанные с семи вчерашнего нервы. Напряжение и сдавленное ветром тяжёлое дыхание. Над головой жалко плетется вереница густых туч, нагнетает и выворачивает наизнанку. И про небо ли сейчас идет речь? Очередная бессонная ночь, оставшаяся позади, неподходящий по тону тональник вокруг замученных век. Имитация родных, но забытых подушечек пальцев, скрывающаяся в вое ненасытного волчьего вожака:разбойном ветре. По спине крадется, мечется и бьет в тыл. В груди сжимается, ноет и плачет. В руках умиротворенно посапывают струны старой гитары, спрятанные под слоем плотной ткани. Ты приходил на каждое мое выступление. Но как давно все это было? Скрипучая плитка под ногами. Пыльный бархатный занавес. Чужие взгляды. Из всей толпы глаза ищут лишь его:облокотившегося о стену, стоящего у самого выхода, чью робкую улыбку чувствуешь даже под гулом светских голосов, даже пальцами, небрежно гуляющими по натянутым нитям, мутными зрачками и бешенным ритмом собственного сердца. Шаг за шагом ком в горле возрастает. По щеке зигзагом пробегает горячая, готовая вот-вот замерзнуть, слеза. Нельзя. В тумане, пропитанном черствым хлебом и крепким черным чаем, сжимается душа. Тело до сих пор помнит. До сих пор не отпустило. Грубо распахнутая локтем железная дверь местного театра. Объявление конферансье. Запомнившаяся сцена и коллектив, провожающий тепло и по-особенному, словно любящие матери и отцы. Пожелание удачи и добрые слова. Сквозь густые тяжелые ресницы и высокое давление в легких, я киваю, и растворяюсь в ярком, разрезающем все остатки уверенности, свете прожекторов, удерживая на расправленных плечах любимый инструмент. Зал тухнет, и лишь небольшой яркий поток, ласковой струйкой ползущий сквозь дорогие норковые шубы, стеклянную перегородку и незнакомые тени из вестибюля озаряет протоптанные годами половицы. Отблеск зрачков первого и второго ряда. Свист третьего и четвертого. Лента Тиктока на экранах пятых и шестых. Неумелое, но искреннее бренчание гитары в моих дрожащих от возбуждения ситуацией руках. Жаркий пот, струящийся по лицу. Предыхание и смелый юношеский голос. Не видя и не слыша, я погружаюсь в себя, свой мир, где только ты и я, вечное счастье и громкий смех. Цепи на руках разбиваются в металлическую крошку, а по артериям мчат волны свободы, штормят и пугают назойливых чаек, несутся вдаль, сбивая все сомнения на пути. Но в конце черного коридора я вижу тебя, разрезающего теплый свет заполненного зеваками вестибюля. Нисколько не изменившегося с последней встречи, равнодушно выглядывающего, с тлеющим бычком в ледяных пальцах. И забинтованными далеко не самым свежим слоем запястьями. Пятница только-только, но твои зрачки уже мутны и пусты, под воздействием нескольких бутылок, а, может, чего потяжелее? Что с тобой стряслось, Эд? Сегодня ты особенно потрепан. Казалось, что каждая мышца губ помнит всю песню от и до, заучила и готова без колебаний выбросить любую строчку в самом ярком ее исполнении. Но сейчас, почему я молчу? Сквозь ослепляющую пелену, сотни чужих глаз, больно сдавливающую неловкую паузу, громко фонящий, со следами от пальцев микрофон, умиротворенно пролетающие мимо частицы пыли я, совсем потерявшись во времени, смотрю на тебя. А ты, так же просто, сквозь сотни разных возрастов теней, весь в черных табачных полосах металлический бортик у выхода, тихие вздохи и кривое подобие улыбки неуверенно смотришь на меня. И снова старая весна, касания по теплой коже, совместные прогулки и грибной дождь, заброшенная остановка, объявление о пропаже котенка. И снова все хорошо. Снова листья чая, всплывающие по утрам в огромной разноцветной кружке, нелепые вязаные носки на два размера больше нужного, солнечные зайчики по коллекции энергетиков в без пяти шесть. В несколько секунд все прожито снова, словно приторный сон, что пришел лишь повидаться, дотронуться кончиком пальцев и навсегда исчезнуть в Небытие, оставив после себя запах заботливо заваренного карамельного латте и только что испеченного печенья с шоколадной крошкой, старого ковра из бабушкиного дома, незастывшей фигурки из глины на кухонном окне, запах дома и семьи. Все закончилось, так и не начавшись. Разрушилось, так и не окрепнув до конца. Годы, прожитые вместе, остались только горьким воспоминанием, тем самым уродливым шрамом на теле и кляксой, случайно возникнувшей на помятой и без того странице в нежную голубую полоску. Это как выбор, нисколько не влияющий на сюжет:без шансов перетекающий в одну и ту же концовку из раза в раз. Приглушенный расстоянием дымок потушенной о металлический бортик сигареты в твоих руках сходит на нет. Сжатые плечи и неброско накинутое на них шелковое пальто разворачивается к выходу, мучительно неторопливо вышагивая, сутулясь и шатаясь на своем пути, будто из-за сильного ветра. Громкие хлопки. Свист. "Я люблю тебя", к сожалению, сказанное кем-то другим. В последний момент ты, все еще нелепо покачиваясь, оборачиваешься, встречая мои разбитые смешанными чувствами глаза. Уголки губ приподнимаются, всеми силами стараясь ухватиться, не упасть в бездну. Гитара пропадает где-то за кулисой, размазывая по полу струящийся красный бархат. Стенд с микрофоном одиноко покоится посередине сцены, пока я сломя голову бегу к выходу по следам любимой тени. Где-то сзади запомнившийся конферансье объявляет следующий номер, сыпятся ругательства молодых мамаш и отдают громкие, вселяющие в жилы адреналин собственные шаги. Грубо распахнутая локтем железная дверь минувшего за спиной театра. Рыдающие взахлеб серые густые облака. Сгустки дыма в легких и голые, облупившиеся, цветочные клумбы. Одежда прилипает к запыханному телу, со лба струится, такой же разбитый асфальт под ногами... Руки в разброс, за стеной дымят компания мужчин в возрасте, на лавках под крышей пристроились миловидные бабушки, с промокшими котами на ослабших коленях. Ищу тебя, но не могу найти. Где бы ни искал, как бы ни старался, как сильно бы не любил. Сидя на заболевшем дождливой тоской тротуаре, провожаю взглядом только что отъехавшее желтое такси с темной макушкой сзади. По щекам влага. И это не дождь. Тишину утра 31 марта, изредка нарушают машины недорогих марок, глухая музыка из здания напротив, пропущенные звонки от Бастера на залитом экране телефона. Взгляд в одну точку. Почему?