В нас чувства лучшие стыдливы

Слухи о смерти Оды Сакуноске слишком громкие для шёпота. Всем было интересно посмотреть на лицо Дазая, который скоро должен был вернуться с очередной миссии, ведь многие слышали, что единственный человек, который хоть что-то говорил хорошее об этом наёмнике — только Дазай. В мафии не были приняты похороны всех подряд. Да и речи о том, как важен человек — тоже. Поэтому со слухами ничего никто и не делал. Разве что затыкались сразу же, стоило чёрной фигуре Дазая появиться на горизонте, да старались вести себя как обычно — преданно и тихо. На самом деле, они понимали, что Дазай всё давно знает. И они надеялись, что жнец тысячи жизней будет слишком подавлен, чтобы убивать кого-то из «своих». Так и было, наверное. Какое-то время Дазаю не давали миссии. Он не появлялся в штабе мафии, и Чуя заметил, что все чувствуют себя куда более расслабленными, когда две дыры вместо глаз на них не пялятся. Чуя предлагал ему поговорить. Хотя бы потому, что они в последнее время... До смерти Оды слишком часто встречались один на один. Думая, что поцелуев, секса, глухих разговоров на балконе и утренних бодрящих укусов достаточно, он надеялся, что Дазай с ним поговорит. Впрочем, тот был недоверчив даже когда Ода был жив, поэтому ни на что искренне Чуя не рассчитывал. Он мог сжимать его плечо молча, пока они сидели на балконе. Мог касаться его ладони своей собственной, но Дазай продолжал смотреть перед собой самой настоящей пустышкой. Мешок мышц и костей, но Чуе казалось, что нужно больше времени, чтобы Дазай захотел говорить. Чуя не пытался вставить свои слова утешения заранее. Он и раньше видел его пустой, изуродованный тенью и ядом взгляд, но теперь от его выражения лица становилось даже холодно. Будто вот-вот Дазай сделает то, о чём пожалеет весь мир, но только не он. «Наша связь... Кхм, наша связь удовлетворяет мою потребность в близости». Чуя молча поднимается в квартиру Дазая, прикрыв веки. Он всегда говорил о чувствах загадками и ребусами, чтобы звучать не так уязвимо, чем есть на самом деле. И пускай Чуя никогда не считал его слабым в моменты, когда у Дазая от поцелуев краснели губы, когда он тихо шептал, что хочет остаться в постели подольше — Осаму всё равно не мог говорить прямо о том, что он любит эти отношения. Чуя открывает дверь его квартиры, заходя внутрь. Сюрпризы сейчас будут неуместны, да и Чуя не умеет их делать, но оставить коробку с едой он может, потому что... Он не хочет объяснять это в своей голове. Он подходит к идеально чистому дивану, оставляя ужин Осаму на столе рядом — его чёртовы любимые рыбные котлеты. Он устало снимает с макушки шляпу и оставляет её на подушке, вытягивая ноги. Осматривается. Вечером, когда Дазай вернётся с миссии, наверное, придётся заталкивать в него еду. Чуя вздыхает, упираясь затылком в спинку дивана. Трудно же им придётся. Чуя и сам считал Оду... Нормальным. Они виделись один раз, когда Мори отправил на срочное задание, которое предполагало наличие Дазая. Тогда он нашёл его в подвальном баре с двумя мужчинами, и это был первый раз, когда Чуя слышал не скрежет из груди тихого хрипа, а самый настоящий довольный смех Осаму Дазая. Чуя чувствовал себя странно. Дазай и с ним дурачился. Но когда он пытался съесть (сгрызть) лёд за пару секунд и не поморщиться... Что же, что-то настолько глупое и бесполезное они ещё не делали. — Садись с нами, — тогда предложил Ода и звучал он как человек, которого называют надёжным старшим братом. Чуя отказался. Он ждал, когда Дазай наконец выйдет из туалета. Ода выдыхал облако дыма через уголок губ и смотрел флегматично на шляпу Чуи. — Стильно. В ней спрятаны лезвия? Чуя моргнул. — Она будет испорчена, если каждый раз из неё будут вылезать лезвия. — Справедливо. Дазай предлагал такую шляпу для тебя. Хорошо, что ты его не послушал. Чуя молчит. Ода молчит тоже и закрывает глаза. Дазай выходит из туалета и он похож вновь на человека, которым Чуя его знает. Сдержанным и едва ли вникающим в то, что происходит в мире. Ода тогда сделал странный жест двумя пальцами от виска, прощаясь с ними. Больше Чуя его не видел. Выдох. Телефон звонит. Чуя смотрит в потолок, медленно моргая. Что он может сделать для человека, который с хмурым лицом однажды сказал, что никогда не ел сладкую вату? Телефон звонит. Чуя опускает взгляд к экрану и у него напряжённо наверх ползут брови. Анэ-сан. Чуя прижимает телефон к уху. На той стороне какое-то время молчат. Чуя хочет открыть рот. — Он дезертировал. Чуя смыкает губы. Он смотрит в потолок. И отключается. Рыбные котлеты плохо пахнут. Чуя смотрит в потолок. Он купил эти котлеты для него. Он дезертировал. Он для него... Он дезертировал. Он для него... Ничего совсем не значит. Он говорил, что хочет быть с ним чаще. Он засыпал доверчиво быстрее, когда Чуя растирал его пальцы. Он успокаивался от ладони Чуи на груди, когда видел кошмары. Он забрал его первый поцелуй. Чуя чувствует себя ничем. Использованный. Обманутый. Ненужный. Недостойный. Настолько ничего не значащий для него, что было трудно, похоже, даже сказать. Чуя бы... Он бы его не остановил. Не стал бы. Наверное. Сначала он много пьёт. Говорит, что наконец-то этот урод больше не будет трепать ему нервы. Анэ-сан молча на него смотрит. Чуя не помнит, как добрался домой. Чуя его ищет. Не знает, чего хочет больше: избить его, получить ответы или сломать ему шею. Чуя думает, что он совершил самоубийство. Ищет его холодный труп в заброшенных зданиях, думает выловить в реке. Чуя надеется, что он не умер. Что он сделает, если увидит живым? Добьётся ответа. Сделает всё, чтобы Дазай ответил ему на каждый вопрос. Сотрёт в лепёшку мяса, но заставит. Чуя думает, что будет лучше, если он окажется мёртв. — Не думаю, что он скончался, — флегматично отзывается Мори, заплетая Элис волосы. Чуя впервые огрызается, что ему всё равно. Чуя ищет его труп иногда. Ярость. Боль. Обида. Ярость. Боль. Обида. Злость. Тоска. Ярость. И всё по кругу эти два года. Никого Чуя не находит. Он устал после миссии. Зашёл в ближайшее кафе, чтобы взять маффин и чай. Человек в кремовом пальто перед ним берёт крепкий кофе. Чуя сошёл с ума. Видит его среди остальных людей. — Спасибо, — певче отзывается незнакомец, расплачиваясь. Чуя молча смотрит на профиль его смазливого лица, когда озвучивает свой заказ. Они стоят на заднем дворе красивого здания молча. Чуя делает глоток чая, смотря перед собой. Человек в кремовом пальто никуда не уходит, бесшумно пробуя пахучий кофе. Они стоят так в полной тишине, пока в ней растворяются редкие звуки голосов и колокольчиков велосипеда. Чуя ставит остывший чай и маффин на бумажной тарелочке на подоконнике окна. Нужна секунда. Секунда, чтобы разорвать костяшки рук об чужую щеку. Человека в кремовом пальто ведёт в сторону и Чуя уже думает, что это не он, но эти пустышки вместо глаз тяжело с чем-то спутать. Чуя бьёт до сливового синяка. Его ярость через удар волной отравляет кожу человека в пальто. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Сопротивляйся. Человек в кремовом пальто кроваво улыбается, обнажая ровный ряд зубов в красной жиже. — Бьёшь уже не так слабо. Что, больше не жалко меня? Чуя молчит. Он бьёт со всей силы в эту уродскую рожу снова, и только сейчас замечает за собой, что дышит судорожно и тяжело. Его кулак не дрожит. Чуя стряхивает руку небрежно, брызгая кровью на землю. Он сидит на нём, шумно дыша. Человек в пальто смотрит на него с одним закрытым глазом, не пытаясь встать. Чуя понимает. Это подачка от него. Чуя думает, что у него нет сил злиться. Они молчат. Человек в пальто дышит чуть тяжелее. У него брызгами крови разукрашено закрытое веко. — За что? — Глухо спрашивает Чуя. Человек в пальто молчит. Чуя заносит руку ещё раз, но он не бьёт. Человек в пальто смотрит только на него. У Чуи с костяшек капает вязкостью на тёмные кудри. — Я не заслужил этого. Человек в пальто ничего ему не отвечает. Чуя опускает руку снова и трёт себе лицо, сползая с чужого живота на землю. Он сидит, упираясь локтями в колени, низко склоняет между плеч голову и жмурится. В голове ничего кроме болезненной пульсации. В ушах — только влажный кашель человека в пальто. Чуя сжимает кулаки, медленно вставая с земли и поднимая упавшую в траву шляпу. — Как... Часто... Чуя останавливается, не оборачиваясь. — Выразить любовь мою... Хочу. Но ничего... Сказать я не умею. Я только... Радуюсь, страдаю и молчу. Как будто стыдно мне... Я говорить не смею. Чуя одёргивает свой плащ, поправляя. Его тянет назад. Его ноги дерут фантомные пальцы. Обернись. Обернись. Обернись. Чуя судорожно выдыхает снова. У него дрожат руки. Он с хрустом камней под туфлями медленно уходит, оставляя человека в кремовом пальто в холодном и разъедающем одиночестве. И в близости ко мне живой души твоей Так все таинственно, так все необычайно,— Что слишком страшною божественною тайной Мне кажется любовь, чтоб говорить о ней. В нас чувства лучшие стыдливы и безмолвны, И всё священное объемлет тишина. Пока шумят вверху сверкающие волны, Безмолвствует морская глубина.