Новый период Изуми

У матери Изуми были влажные, слезящиеся глаза. Белок вокруг радужки — розоватого, неприятного цвета от полопавшихся капилляров. С тех пор, как в гостиной поставили фотографию отца в чёрной рамке, взгляд матери наполнился слезами и не высыхал даже годы спустя. Изуми часто вспоминал время, проведённое в родительском доме среди вечного траура, мягкий шорох носков о половицы, крадущиеся шаги и тишину, сковавшую воздух. Тишина застыла на долгие месяцы среди стен, будто в них до сих пор лежало тело покойника. Когда Изуми переехал в центральную, суетливую, клокочущую, словно кипящий котел, часть Токио, то понял, как ему не хватает этой непроницаемой, тоскливой тишины родного дома. Ниши, слушая его историю, не сочувствовал ему ни капли: — Богатенький, избалованный сынок. Такие, как ты, всю жизнь будут думать, что человечество у них в долгу. Слова Ниши сочились желчью. Ему было приятно. До такой степени, что, выговаривая каждый звук, он поджимал губы, на подбородке появлялась ямочка. — Маменькин сынок. Как тебя угораздило попасть в Ганц? Не повезло, верно? Если бы Изуми рассказал ему правду, Ниши стал бы смеяться. *** В двенадцать лет Изуми был лучшим игроком школьного баскетбольного клуба и самым прилежным учеником. Тишина обволакивала дом, как липкая полиэтиленовая пленка. Изуми всерьёз размышлял, способна ли его мать расстроиться ещё сильнее, чем сейчас, а её набухшие веки — покрыться влагой, если он вдруг бросит решать уравнения и примется вместо этого отрывать лапки ни в чем не повинным паучкам. Мать не отругала его, а Изуми в тот момент понял, что не чувствует жалости к маленькому насекомому и не может выжать из себя ни слезинки. В свои пятнадцать лет Изуми принял как должное, что орган, отвечающий в его теле за сострадание, атрофировался. С тех пор так и жил. Ниши, как никто другой, должен был понимать его. Но он сказал: — Не сравнивай меня с собой. И добавил: — Маменькин сынок. Когда в своём рассказе Изуми дошёл до отметки в шестнадцать лет, Ниши прервал его: — Слушай, мне плевать. Серьёзно. Знаешь, мне вообще всё равно, я даже не хочу уже знать, как ты сдох. Это была их третья совместная миссия. Ниши был похож на бледное, призрачно-водянистое существо. Заусеницы на его пальцах потемнели и, наверно, кровоточили — от волнения Ниши безостановочно грыз ногти. Тёмные волосы, зачёсанные на ровный пробор, липли ко лбу. Должно быть, думал Изуми, в свои восемь лет Ниши тоже испытал этот позор перед одноклассниками: мать брала расчёску из сумочки и беспокойно, придерживая сына за плечо, зализывала волосы на правый бок. Волосы лоснились, кожа, в которую впились зубцы, долго зудела. — А с тобой что? — спросил Изуми. — А сам как думаешь? Ниши усмехнулся. — Утопленник? — С чего бы? Ниши нахмурился. Потом признался: — Я боюсь воды и не умею плавать. Изуми был удивлён, он мог поклясться, что его теория была верной — эти серые круги под глазами, посиневшие от проступивших вен запястья и прозрачные пальцы-шея-губы. — Слышал когда-нибудь хруст собственных позвонков? Звук такой мерзкий, что зубы сводит, — сказал Ниши, пряча подбородок за воротник куртки. Изуми посмотрел на него, как на сумасшедшего. — Сам сиганул? Надо же, никогда раньше не видел самоубийц. Ниши неприязненно скривил губы и отвернулся. Маячок на экране сканера замигал совсем близко. В воздухе почудилось чужое присутствие, густое, плотное, обдающее запахом мокрой шерсти. — Ну, мне пора, — улыбнулся Ниши. — Удачи. Режим стелс мгновенно растворил его в окружающем пространстве. *** Мать Изуми не разрешала заводить домашних питомцев. Даже в то время, как глаза её опухли и наполнились влагой, она говорила, что Изуми страдает сильнейшей аллергией. Любая шесть — кошачья, собачья ли — была смертельно опасной дозой яда для его организма. Каждый раз, как мать произносила слово «удушье», Изуми вспоминал флюорографический снимок лёгкого в кабинете врача и ощущал, как немеют кончики пальцев. О том, что аллергии у него нет, Изуми узнал только в комнате чёрного шара. Бродячая псина, оказавшаяся в Ганце, тыкалась мокрым носом в ладонь и беспрерывно болтала хвостом из стороны в сторону. Псина выглядела глуповато даже для псины. Её розовый язык, вывалившись из пасти, всё время торчал снаружи. — Не люблю собак, — сказал Ниши. Ниши мало что любил, Изуми не удивился. Он опустил руку в перчатке на мохнатую холку. Видение узлов и капилляров на флюорографическом снимке сделало его движение осторожным и медленным. Глупая псина не догадывалась, что сдохла, и махала хвостом. Ниши, лицо которого казалось жёлтым в электрическом свете, вдруг сказал: — Вас же вместе телепортировало. В первый раз. Изуми плохо помнил последние секунды своей жизни, но скрип тормозных колодок въелся в слух. — Только не говори, что я прав. Потому что я прав. Черт возьми, как смешно! Ниши улыбнулся, оголив круглые зубы, и беззвучно рассмеялся, открыв нараспашку рот. Вместо смеха у него получался неприятный клокочущий звук. Успокоиться он не мог долго и едва не утирал подступившие слёзы. Изуми трепал рукой мохнатую собачью холку, зарываясь пальцами в скатавшуюся, но всё ещё мягкую шерсть.