Принцип суперпозиции

С самого детства Интегра чувствовала, что отличается от своих сверстников: начиная происхождением и таинственными делами отца и заканчивая ростом и очками с восьми лет. Но каждый единственный ребенок в семье обречен на проклятие: в какой-то момент он начинает хотеть себе брата или сестру — или сразу обоих. Или хотя бы домашнего питомца. Не то чтобы одинокий детский мозг разносил эти два варианта так уж далеко друг от друг друга. Просто хотелось иметь рядом кого-то, с кем можно было бы поиграть, о ком нужно заботиться, за кого она держала бы ответ. Словом, хоть кого-то, кто в этом доме был бы младше и меньше неё. А будь это собака, кошка, птица, рептилия или глупый, несмышленый младенец — разница, казалось, невелика. Но Интегра была реалисткой и понимала, что желаемый вариант уже не представится возможным, поэтому сразу сделала ставку на запасной. И если бы кто-нибудь у неё спросил, то лучше всё-таки собаку. С этим, впрочем, тоже не сложилось. Совсем не до живности, когда твой дом — полувоенный объект, в твоем расписании хорошо если есть время на любимую книгу вечером, а всюду витает присутствие смерти: под высокими потолками векового особняка, в строгих семейных портретах, в сочувствующих снисходительных улыбках взрослых и запахе отцовских лекарств. А затем Интегра выросла — хоть и ни одной цифры в возрасте не изменилось, — и оказалось совсем не до этого. Она стала хозяйкой и своего дома, и организации, и своей жизни. И одного вампира, которому, может, было бы только в радость зваться её питомцем, но исключительно из своих, извращенных, соображений, одним из которых, она была более чем уверена, являлось подразнить её. За тонированными стеклами автомобиля проплывали улицы родного города. Детство быстро кончилось, теперь она была важным пока-ещё-не-сэром, занималась важными делами, ездила на не менее важные заседания Круглого стола, устраиваемые им тайные встречи с представителями Министерства обороны и прочих ведомств. По дороге домой с очередного особенно важного мероприятия, сердитая и уставшая, она боролась с необратимыми для мозга тяжелыми последствиями вселенской скуки. Встречи, знакомства, совещания, договоры. Оружие, транспорт, обмундирование, отбор новых сотрудников. Школа, домашнее задание, математика, история. Столько всего предстояло сделать и уладить, столько уже успела отладить за сегодня. Не говоря уже об эссе по английской литературе. Мысли ещё не покинули зал заседаний, а уже неслись дальше, к тому, что ей предстоит по возвращении домой, вечером, завтрашним днём. И конца этому не предвиделось по самым оптимистичным расчетам, до пенсии. А из-за того, что она смотрела в боковое окно, её укачало. Когда за стеклом пригородные пейзажи сменились знакомыми полями и цепью каменных изгородей, а мимо незаметно пронеслись посты, знаменовавшие въезд на охраняемую территорию, она попросила Уолтера остановить машину. Дальше она пойдёт сама, и её убитый голос прозвучал достаточно убедительно, чтобы Уолтер не без обеспокоенных расспросов о самочувствии согласился. Просто срежет путь через поля, бывшие некогда пастбищами, а теперь служившие полигоном, которым она не помнила, когда пользовались в последний раз. Просто проветрит голову, заверила она. К тому же всё-таки на своей земле одна она не будет. За спиной хлопнула дверь машины, ветер взвеял подол её платья. Она лишь мельком обернулась на шелест по асфальту шин удаляющегося автомобиля, как вдруг по ноге её что-то мазнуло, и будто из самой её тени за секунду до того, как та исчезла, а солнце окончательно скрылось на несущимися по небу облаками, выпрыгнул косматый черный зверь. Метнулся к линии деревьев и исчез из вида, будто и не бывало. Она уставилась в том направлении, не веря тому, что видели её глаза, и, лишь махнув на прощание в сторону машины, бросилась следом на поиски будто бы привидевшейся тени. Не привиделся. Там, за аллейными деревьями, за полуразрушенной каменной изгородью, через которую она перемахнула совсем не подобающим её наряду образом, Интегра его догнала. Черный пёс, ночной призрак, воплощенное сказание и предвестник беды, он стоял под сереющим небом послеполуденного дня и ждал её. Лохматая черная шерсть не скрывала тощей фигуры, а на шее висел тяжелый ошейник. Пёс обежал её, обнюхивая, и она слегка потрепала его по голове: с виду неухоженная вихрастая шерсть оказалась на удивление мягкой и странно вязкой. Вроде бы пёс, а было в нём что-то неправильное: в огромных размерах ли дело, в смутно неверных пропорциях, смазанных контурах или общей инородности создания ночи средь бела дня. Не говоря уже о четырех парах больших красных глаз, слегка щурившихся на дневной свет, который и без того поблёк под тяжестью нагоняемых ветром облаков. — Пёс Баскервилей собственной персоной? Далековато отсюда до Дартмурских болот. Были ведь у него ещё именования, куда более древние, на забытых языках этого острова, которые она никак не могла произнести, а потому и не помнила. — Если ты умеешь превращаться в собаку, делает ли это из тебя оборотня? Пёс не ответил, взглянув на неё нечитаемым, по-звериному стеклянным взглядом, и побежал трусцой прочь. Она начала сомневаться, что он вообще её понимает. Вдруг это вовсе не он, а его фамильяр? Ел ли он собак для этого? И куда он побежал? Интегра посмотрела ему вслед. Так ведь и ей в ту сторону. Её сверстники проводят свой досуг за походами в кино после школы, прогулками по магазинам и посиделками в гостях друг у друга. А что за развлечение в итоге остается ей в зазорах между встречами, разъездами, занятиями, тренировками и нескончаемой документацией: бродить с загадочным и задумчивым видом по открытому пространству под хмурым небом, словно она героиня готического романа в вересковой пустоши? Картине слегка мешал её безмолвный, но очень активный спутник. Будто из них двоих не она засиделась до затёкших ног на собраниях, и теперь некуда было деть неуемную энергию. Что совсем не походило ни на него, ни на его мифический прообраз: время к закату ещё даже не близилось. Устрашающих размеров пес, мельтешащий черным бельмом среди высушенной солнцем, некогда зеленой травы, не обращая внимания на её упрёки сквозь смех, вился вокруг, всё норовя сбить её с ног, что, учитывая его размеры, не представляло бы труда. Носился самозабвенно туда-сюда и не замечал, что за ним пристально, украдкой наблюдают. И всё-таки чем было вызвано это конкретное четырехлапое настроение, учитывая его пристрастие к всякого рода драматическому символизму? Помимо несоответствующих времени суток и ландшафта — до вересковых пустошей их сельской местности было так же далеко, как до болот, — не водилось здесь ни перекрестков, ни древних могил, ни других «естественных» сред обитания зловещего призрака. Вспомнился последний оставшийся вариант: значит, будет гроза. И, судя по сгущающимся облакам, это походило на правду. Но неужели при его непомерной гордости ему доставляло удовольствие принижать себя до уровня зверья? Или это очередная попытка поиздеваться над ней? Будто своим обликом хотел напомнить ей — или самому себе, — кто он: всего лишь пёс, раб, слуга её воли. И, подобно псу, предан без оглядки, слепо, предан, потому что не умеет, отучен жить иначе. Что ж, если он так хочет, почему бы и не подыграть. Подобрав с земли палку, Интегра помахала ей в воздухе, привлекая внимание пса, и в сердцах зашвырнула куда подальше, так что почувствовала треск шва жакета в плече. Пёс дернулся было следом за отлетевшим предметом, туда, где тот исчез в траве, но замер в полудвижении и обернулся на неё с недоумением во взгляде. Будто не понимая, что за порыв чуть не сорвал его с места и что вообще ему полагалось делать. А может, она тут вовсе не при чем? Может, наоборот, этот облик позволяет ему чувствовать себя свободнее, вне условностей человеческого тела, мышления и обязательств, которые оно волей-неволей накладывало. Сбросить вес прошлого, прожитых веков. Словно в подтверждение её мыслей пёс метнулся за шелестом травы и набросился: захлопавшая крыльями пташка не успела оторваться от земли, когда на ней сомкнулся капкан клыкастой пасти. Интегра убеждала себя, что не вздрогнула. Там и разрывать было нечего. Хищник по своей природе, зверь ли он, под шкурой которого хочет прятаться? Как узнать, где в чудовище заканчивается человек и начинается зверь? Интегра сбавила шаг и вскоре встала на месте окончательно. У животных есть инстинкты. Сложные поведенческие комплексы, предопределяющие, как охотиться, искать, ловить и умерщвлять добычу. Почему бы не проверить самый основной и простой инстинкт хищника — инстинкт преследования? Пёс остановился на расстоянии, вскинув голову к ней, почти вопросительно. Она поймала его взгляд, удержала, щурясь на ветру, взметнувшем волосы ей в глаза. А затем сделала то, что детям с малых лет настрого запрещают делать в присутствии собак — побежала прочь. Так быстро, как только могла, насколько позволяла юбка и туфли на невысоком каблуке. Ветер подхватил её, засвистел в ушах, заглушая все остальные звуки, кроме шума собственного дыхания и стука крови в горле, глазах, каждой клеточке тела. И лишь немного погодя сквозь этот гул она с ликованием услышала за спиной лай. Мир сузился до полосы земли, стелющейся под ногами, до точки на горизонте. Подстёгнутая ощущением погони, разгоняющим кровь, она неслась вдоль склона пологого холма, перескакивая кочки и рытвины. Земля крепко держала её, но такой легкости она не чувствовала уже давно, этой свободы ей не хватало. Вон холм, а за ним уже будет виден особняк, до ворот — рукой подать. Только бы успеть. Потому как она всё явственнее чувствовала приближающееся дыхание смерти за спиной, нарастающий первобытный, забытый страх преследуемой жертвы. У неё сбилось дыхание. Как легко вжиться в роль в собственной игре. Беги, беги, чтобы тебя не догнали, беги, прячься во тьме. Беги, пока есть силы, беги и найдешь защиту. Оглянись, они уже близко. Всё произошло одновременно. Поддавшись искушению обернуться, всего на секунду, для разведки, на полном ходу она запнулась о дерновину в тот же момент, как её накрыла тень. Вполне материальная, тяжелая тень, мощным толчком сбившая её с ног. Когтистые лапы впечатали её в землю, выбив из легких остатки воздуха, затылок ударился следом, и она лишь успела увидеть, как с рыком сверкнули ряды зубов, а затем… ничего не произошло. Пасть со смертоносными клыками замерла в дюйме над её горлом, дыша кровью и смертью, вся фигура зверя оцепенела, остановилась в моменте, пока Интегра беззвучно смеялась ему в лицо. Сквозь сковывающую грудь боль задыхалась смехом с привкусом свинца в пересохшем рту. И какой же из тебя после этого пёс? Клацнули зубы сомкнувшихся челюстей, и он попятился, отступил, будто пристыженный своим промахом, и, сердито фыркнув, как ни в чем не бывало излишне оживленно забегал кругами вокруг неё где-то по периферии зрения. А она так и осталась лежать на холодной земле, раскинув руки по траве, не в силах восстановить разгоряченное дыхание, и смотреть, как по небу несутся низкие, наливающиеся дождем тучи. За ногу потянули. Бережно, чтобы не поранить зубами, не стащить туфлю. Вдали загромыхало, и Интегра запрокинула голову к темнеющему горизонту. — Ладно-ладно, я тебя поняла, — отмахнулась она и кое-как встала на ноги, потирая спину между лопаток — синяк останется грандиозный. Всё тело болело. Юбка измазалась в земле и зелени, по колготкам побежали стрелки, а на жакете всё-таки разошелся шов рукава. И, кажется, в этих туфлях, которые не потерялись в беге только благодаря чуду и хлипким ремешкам вокруг щиколоток, она намяла ноги. Первые пробные шаги получились как на протезах. Не очень-то её гардероб предназначен для таких внеплановых забегов. А если что приключится не по её воле? Надо об этом подумать. В конце концов — и в первую очередь — она же охотница, а не одна из мумий Круглого стола, дальше своего кабинета жизни не видевших последние полвека. А у охотницы полагается быть охотничьему псу. Адская гончая, что одним движением перекусывает кости надвое; воплощение легенд и страшных рассказов, которыми пугали непослушных детей; полночный ужас, который сейчас, замерев в отдалении и навострив уши, смотрит на неё в ожидании, склонив голову набок. А если дело в ней? Может, для неё весь этот маскарад? Чью бы роль в мире взрослых она ни играла, какой бы долг ни взвалила на себя, она ведь всё так же оставалась пока ещё ребёнком и всё такой же одинокой. В памяти вдруг всплыло ещё одно поверье. Будто бы изредка при определенных обстоятельствах — и черт знает как ещё должны сойтись звезды — чёрный пёс-призрак указывает одиноким ночным путникам верную дорогу домой, оберегает от опасности — пусть на этот раз и не ночью. Пёс-хранитель. Её хранитель. Интегра потерла ушибленный затылок и вытряхнула из волос сухие травинки с комьями земли. Оценила свои силы, оценила расстояние до поместья и вскинула в том направлении руку, провозгласив: — Кто последний до ворот, тот... Эй! — И бросилась вслед за сорвавшимся с места псом вниз по склону холма. Для неё так и осталось загадкой, так удачно ли она угадала кличку его адской гончей или же случайно стала автором идеи, которая пришлась очень по вкусу вампиру, пропустившему в заточении всю классику английской литературы двадцатого века.

***

За последующие годы ей предстояло лишь увериться в том, что её пес только выглядел псом — насколько вообще он мог быть её, Интегра не переставала задумываться после каждой случайной прогулки. Если к такой громадине и применимо это слово, то он хулиганил. Несколько раз Интегра просыпалась от того, что он сидел у её изголовья и пристально смотрел на неё свысока, по очереди то одной, то другой парой глаз. А однажды он даже взгромоздился на подоконник у её постели — удивительно, как только не упал. Это она едва не упала, как увидела его, похожего на странное изваяние. Пёс наклонил голову, басовито рыкнул и легко спрыгнул на пол. Он не спрашивал, хочет ли она с ним гулять, а просто выходил. Пойдет ли она следом — как будто его не волновало. Поначалу Интегра всегда выбегала. Она завела себе пару высоких резиновых сапог и влезала в них, иногда в одной пижаме, с трудом нагоняла легко рысящего по лестнице пса, а потом просто бродила за ним по росистой траве. Он что-то вынюхивал, останавливался у каждой норы, а порой пластался по земле, весь замирал, напружнивался… и тут же расслаблялся. В первый раз Интегру очень удивило, как он принялся вальяжно и лениво кататься по траве, соблазнительно подставляя тощий, но лоснящийся блестящей шерстью живот. Стоило ей протянуть руку — он моментально переставал так делать. Встряхивался, вставал на ноги, как-то странно, всей спиной, тянулся, а потом делал вид, что Интегры вовсе не существует. Стоило ей с раздражением отвернуться и шумно, сквозь заросли некошеной травы, направиться к дому, как он немедленно оказывался где-то сбоку. Его ушастая лохматая голова будто случайно касалась то её руки, то бедра. Он задевал её отчего-то сухим носом. А стоило ей попробовать его погладить — словно утекал куда-то вперед и делал вид, что его собачье дело где-то там, а не у её руки. С палкой играть он отказывался. Точнее, соглашался, но всего пару раз и как-то почти оскорбленно. Команды игнорировал с самым степенным видом, хотя Интегра и хлопала ему, и разок даже принесла с кухни огромную говяжью кость, чтобы хоть как-то заинтересовать его апортом. Кажется, до этого еще ни одна собака не смотрела на нее как на круглую дурочку. Лишь раз он повел себя как настоящая собака. Тогда, после особо затянувшегося собрания по поводу бюджета, на котором Интегра потела, ерзала, отчаянно ничего не понимала и стеснялась уточнить хотя бы половину незнакомых ей слов, а заседание все не заканчивалось и не заканчивалось. И сразу после него — она даже туфли снять не успела — к ней в комнату прирысил пес, потянул ее за подол юбки, упрямо и не слушая никаких ее «я устала» и «я не хочу». Еще и дождик накрапывал. В дождевике было нестерпимо душно и не так уж сухо. Волосы липли к шее, ко лбу и к щекам. И в какой-то момент, когда пес задумчиво и с непонятным ей интересом остановился, чтобы смотреть в ствол дерева, Интегра не выдержала, остановилась, задрала голову и протяжно, устало застонала. Наверное, можно сказать — завыла. Потому что зверь немедленно этому ее стону отозвался. Это было так странно и даже глупо, что Интегра начала хохотать, а пес — продолжал выть. Он выл даже тогда, когда она утерла набежавшие от смеха слезы. И тогда уже Интегра присоединилась к нему. Так они и пугали всех воробьев и галок на три мили вокруг. И стоит сказать — ей полегчало. Побегать с ней после этого он, впрочем, отказался. Таинственно заблестел глазами, а потом — отвернулся и побрел обратно к особняку, оставшись сидеть на пороге перед открытой дверью. Когда Интегра уперлась ему в бок, попытавшись затолкать внутрь, — оскорбленно запрядал косматыми ушами, переступил через порог — и снова уселся, уже у закрытой двери. Так и просидел, пока сдавшаяся Интегра, выпутавшись из дождевика, не выпустила его наружу. Точнее, попыталась: теперь пес проигнорировал открытую дверь и тихонько побрел куда-то вглубь подвала, растворившись в тенях на лестнице. Интегра только вздохнула. Этот пес наверняка не стал бы носить ей подстреленную дичь. Не собирался он подавать ей лапу, лизать ладони и вообще — вести себя как порядочный пес. Но с другой стороны, размышляла Интегра, вылезая из резиновых сапог и собирая налипшую черную шерсть с одежды, она сама — необычная девочка, и пусть у неё будет такой же необычный пес, ни на кого не похожий, ужасно самостоятельный, но преданный. Наверное. По нему сложно было сказать наверняка. Многие годы длилась эта странноватая привязанность, которую сложно было назвать дружбой в полной мере. Трава, которая когда-то была Интегре по пояс, постепенно стала едва-едва доходить ей до колен. Молчаливое присутствие странного, не дающего гладиться пса — успокаивало и прибавляло уверенности. Что же до игр и беготни — их с псом игры очень быстро стали куда более захватывающими (и очень кровавыми), чтобы ей было, где удовлетворить свой охотничий азарт, а ему — развлечься. Даже если делал он это с видимой брезгливостью. А потом… Потом все это перестало иметь значение. Как это и бывало прежде, её черный пес ускользнул куда-то между светом и тенью, без шума… и без какой-либо надежды. Интегра решила не вглядываться в пустоту. Никого и ничего не ждать. Тень у её изголовья появляться не спешила. А страх, что последний рассвет эту самую тень растворил и пожрал… Что же, она была достаточно упряма, чтобы не поддаваться ему.

***

Интегра Хеллсинг питомцев не заводила. Ей и без того шумихи в жизни хватало. И без того было о ком заботиться. Она бы и не задумывалась об этом — ей ни к чему, а детьми, которым бы это было полезно, она не обзавелась, — если бы не одна неугомонная вампирша, жившая с ней под одной крышей и всё норовившая принести под эту их мрачную крышу крупицу жизни в виде какого-нибудь милейшего и несчастнейшего из созданий с улицы. Камнем преткновения всегда становилась видовая принадлежность: начальница не считала за животных никого, кроме собак, а подчиненная с некоторых пор их терпеть не могла. Особенно больших, и волкоподобных, и, не дай бог, белого цвета. Так они и жили на двоих (с половиной) без шансов когда-нибудь прийти к компромиссу. И всё оставалось на своих местах. В ночь всё же разразилась гроза, оказав милость её ноющим суставам, отбегавшим достаточно за свои полвека. В кои-то веки вечер выдался свободным и спокойным, без вызовов, встреч и гостей, а непогода будто не предусматривала других вариантов, кроме как провести его за книгой у камина. С годами и опытом приходит умение выкраивать время на себя даже среди самого страшного завала. Дела никуда от неё не денутся, а потому все оставлены на завтра. — Госпожа! Смотрите, что я нашла. Хотя, конечно, кто даст ей в этой жизни хоть вечер покоя? В гостиную влетела вампирша, таща с собой в руках клубок, темный и явно сопротивляющийся. Интегра подняла на неё глаза, вернув на переносицу упавший от неожиданности монокль для чтения. — Я нашла его в подвале на верхнем подуровне. Наверное, пробрался через окно, чтобы спрятаться от дождя. Он такой тощий. Давайте его оставим? И подняла перед собой, демонстрируя, огромного чёрного кота, которого, пожалуй, обычный человек и не удержал бы в вытянутых руках. Интегра вскинула брови, уставившись сначала на беспомощно повисшего заблудшего зверя, который, видно, потерял всякую надежду выбраться из этой стальной хватки, а затем на обладательницу этой хватки, которая жалобно свела брови, но не скрывала победного самодовольства. — Серас, — она сняла монокль, положив его поверх книги на коленях. Как бы ей сказать? — это не кот. — Мяу, — сказал кот и открыл ещё две пары бордовых глаз. — Ой, мамочки. Серас разжала руки, и тот с визгом и совсем не с кошачьей грацией шмякнулся на пол, зашипел, вздыбив шерсть, и умчал прочь в неизвестном направлении. — Простите, пожалуйста! — в ужасе прокричала она вдогонку, оглядываясь по сторонам в поисках его исчезнувшего следа. — Откуда мне было знать, что он так умеет?! — Не стоит извиняться. — Интегра осталась невпечатленной. — Дался бы он тебе в руки, если бы правда был против такого обращения? Без риска для тебя лишиться и второй руки, конечно. Тридцать лет несуществования не могли не оставить на нем свой отпечаток, как в психологическом плане, так и в физическом — в некоторых его проявлениях. После возвращения он изголодался не только по крови, но и по их вниманию и пытался завладеть им всеми возможными и самыми изощренными способами. Хоть они в этом никогда не признаются, никто не возражал. — Пойду найду его. Я тоже так хочу научиться! Хозяин! — окликнула вампирша и вылетела из комнаты. Интегра только покачала головой и вернулась к чтению, водрузив линзу обратно на переносицу. Шепталось пламя в камине, то и дело пощелкивали поленья, лил дождь за темными окнами, изредка сопровождаемый далекими перекатами грома. Ровно, размеренно на одном из книжных шкафов тикали старинные механические часы. И поверх всего этого умиротворяющего хаоса звуков она вдруг услышала шорох. Интегра прислушалась, не подав вида: не показалось ли? — но звук вскоре повторился. Глухое короткое дребезжание, как будто что-то двигают по деревянной поверхности. Потому что так и было. Сначала осторожно, будто примеряясь, затем всё настойчивее, с выжидающими паузами, что-то действительно двигали по деревянной поверхности. Когда наконец предмет, усиленно подталкиваемый, достиг края и сорвался, с глухим стуком и звоном стекла разлетевшись по непокрытому ковром паркету, она подняла взгляд в пустую стену, с трудом сдержав порыв захлопнуть книгу. Тиканье смолкло — это были часы. Ей подарили их на юбилей. Интегра глубоко вдохнула, как можно более неслышно выдохнула и откинулась обратно на спинку дивана, даже не заметив, когда именно успела напрячь осанку. Не то чтобы они имели что-то против его жажды внимания. Но иногда методы, к которым он прибегал, чертовски действовали на нервы. И он это прекрасно знал. — Что, жертва германской науки, так и будешь дуться? Стук прыжка не заставил себя ждать. Но невесомая поступь донеслась лишь чуть погодя, нарочито неспешная. Темная тень — более ощутимая, чем на самом деле видимая — запрыгнула на столик с лампой, милосердно её обогнув, и, минуя подлокотник, сразу взметнулась на спинку дивана. Затылка коснулся мягкий холод, провел хвостом по волосам, поддев серебристую прядку и потянув за собой. Но та безвольно упала, стоило тени, обогнув её с другой стороны, спрыгнуть на диван. И только теперь, когда тень оформилась вполне отчетливым черным пятном на краю её единственного глаза, Интегра удостоила его взглядом. Он смотрел на неё в ответ, поочередно мигая то одной, то другой парой глаз, горделиво и самодовольно выпятив грудь, словно египетская статуэтка, а мордочка так и лучилась незримой безвиннейшей улыбкой, которая явно свидетельствовала об отсутствии даже намека на угрызения совести. Похоже, столь кардинальная и не самая добровольная смена образа ничуть не уязвила его достоинства. И ведь правда ничего с ним таким не поделать. Повинуясь какому-то странному инстинкту, Интегра вдруг нерешительно потянулась к нему, не зная, чего ожидать от этого домашнего хищника. И вздрогнула, когда с первым касанием он подался навстречу, практически боднув её ладонь. До боли знакомое вязкое ощущение. Густая шерстка лоснилась под пальцами. Но ни это, ни грациозные манеры не могли скрыть его несколько жалостное состояние. Серас верно сказала, шкура да кости. Она проводила ладонью вдоль всего пластичного тела, по шее, свободной от ошейника, по гряде позвонков и выступающим ребрам, пока зверь ревниво ластился под руку, с робостью и отчаянностью дворовой кошки. — А ведь когда-то и ты принёс её точно так же. Серас рассказывала, как её в отделе котёнком поддразнивали. До первого разбитого носа. Заигравшись, он попытался поймать зубами её пальцы, за что тоже получил по носу. Новая ипостась только потворствовала его привычкам. — Учти, будешь вести себя в том же духе, и я найду распылитель и налью в него святую воду. Она вернулась к чтению, подняв книгу на уровень глаз, а другой рукой тем временем не переставая почесывать подставляемые ей бока. Не церемонясь, кот растянулся у неё на коленях, в силу своих габаритов не уместившись даже наполовину, растёкся по ним всей своей тяжестью. Изогнулся, перевернувшись на спину, вытянулся так, что когти заскребли по обивке подлокотника, и вернулся в первоначальное положение. Интегра поймала себя на том, что прочитала целую страницу и не поняла в ней ни строчки. Заложив пальцем нужную страницу, она опустила взгляд на вальяжно разлегшееся перед ней нечто. Бродил сам по себе, пропадал неизвестно где, оголодал, одичал, а теперь ведет себя непотребно. Будто своим поведением наверстывает упущенное, а им теперь сносить его беспутства, его… тоску. И вдруг в порыве, неожиданном для неё самой, она бросила книгу, сгребла в охапку всю эту черную массу и прижала к груди, уткнувшись губами в мягкий загривок. Кот же, будто только это ему и было нужно, обмяк в её руках, разомлел и, напоследок боднув её в подбородок, положил голову на руку, довольно жмурясь всеми шестью глазами. — Ну, как с тобой быть? Оставим? — усмехнулась она, беспорядочно почесывая грудку, шею и за ушами. И в этот момент вместо ответа она почувствовала у самой груди низкую, раскатистую вибрацию. От неожиданности, а затем и осознания она едва не рассмеялась ему в шерсть. Конечно, как она могла забыть об этом особом, уникальном кошачьем свойстве — мурлыкать. Всем своим видом излучая полное довольство жизнью, зверь неуклюже свесил не уместившуюся в её хватку лапу через локоть, не прекращая утробно урчать. Давая понять, что не собирается изменять положение в сколько-нибудь ближайшее время. Этого он и добивался, наглая морда. Искренности, недосягаемой на расстоянии слов. Доказательства, что он прощен. И своеволием своей новой натуры будто оправдывая ослушание последнего хозяйского приказа. Вот и ещё один ответ на её вопрос. И ещё одно свойство его породы. Где бы он ни гулял, куда бы и как далеко ни забрел в своих скитаниях, если есть место, где согреют, накормят и приласкают, если есть куда возвращаться и где его ждут, он всегда найдет дорогу домой. И хозяина себе выбирает сам.