Часть 1
12 августа 2024 г., 19:07
С самой первой встречи Эйден для Якумо стал живительным источником, а его эссенция — прохладной родниковой водой. Она омывала сознание, текла по внутренностям, заполняла собой каждую венку, каждый дюйм тела, даря нежное успокоение и тихо тлеющее наслаждение, из-за чего на эти долгие мгновения умиротворения забывалось то, что он потомок Великого Змея.
Что у него в крови быть монстром.
Эйден стал для Якумо всем. Не сразу, но постепенно, незаметно вливаясь в саму его суть, становясь ее неотъемлемой частью. Якумо не сразу это понял, потому как Господин был рядом почти всегда, а потом стали появляться новые члены клана, и стало заметно, как Эйдену не хватает времени на всех.
Эйдену стало не хватать времени на него.
Это пробуждало внутри что-то темное, далекое, давно забытое, вызывая вместе с тем страх, а после и самый настоящий ужас. Гортань едва уловимо чесалась от сдерживаемого грудного шипения, когда кто-то смел прикасаться к Эйдену, трогать его, обнимать. И что самое гадкое, разделять с ним близость.
Это было не то, что Якумо хотел бы когда-либо знать. Та информация, которую следовало бы стереть из памяти навечно. Но та картина, где Господин Эйден позволяет так пользоваться своим телом, запечатлелась перед глазами навечно. И самое отвратительное в этом было то, что сам Эйден был только рад этому. Господин Эйден наслаждался близостью с кем-то другим. Кем-то, кто был не Якумо. Внутри от этого все горело. И это был не огонь страсти, а самое настоящее адское пекло, сжигающее разум.
Господин Эйден должен быть только его.
Чего Якумо тогда стоило сдержать себя и не кинуться к ним, чтобы прервать этот невообразимый в своей возмутительности акт осквернения. Весь этот грязный процесс был подобен святотатству, которое следовало не только остановить, но и искоренить в зачатке. Избавиться от тех, кто посмел сотворить подобное. Зубы едва не скрипели, от того как сильно сжали челюсти, а глаза жгло, пока по щекам без остановки текли горячие слезы, затмевая взор.
Якумо тогда сбежал в свою комнату в особняке Господина Астера, забился в угол на кровати, накрываясь одеялом с головой, и рыдал так долго, что внутренности стало саднить от всех его грудных всхлипов на грани завывания. Он не мог этого принять. Его было не достаточно? Он был не желанен?
Что если избавиться от остальных?
Одна мысль о том, чтобы кого-то ранить потрясла Якумо так глубоко, что он на полном серьезе подумал вернуться к Предкам и заключить себя как можно глубже в пещерах, чтобы его сила не посмела вырваться, чтобы никто от него не пострадал. Внутри от этого все болезненно зашевелилось, но осознание своей опасности не позволило эгоистично выбрать свой комфорт, пренебрегая не только комфортом, но возможно и жизнями других.
А после Господин Эйден снова пришел к нему, заключая в объятия. Такие крепкие, надежные и желанные, ласково убаюкивающие все жуткое, что напоминало о себе. Своими поглаживаниями по голове Эйден прогонял все отвратительные мысли, своими поцелуями словно возрождал его, наполняя внутренности не только эссенцией, но и сладостным томительным наслаждением. Эйдена было так много, и в то же время так невообразимо мало.
Господин Эйден должен быть его всецело.
Тело Эйдена такое мягкое в его руках, словно тающее масло, и такое податливое, принимая его скользкие пальцы в себя, а после и его самого. Держать его, сжимать его, чувствуя как бьется в груди сердце, а по венам так быстро бежит кровь. Зачем ему кто-то другой? Как может Господин Эйден выбирать кого-то другого вместо него? Интересно, как сильно он испугается, если узнает, насколько темные мысли живут в его голове?
Может ли Господин Эйден сбежать от него?
От одной мысли об этом не только разум, но и все тело будто прошило насквозь. Снова остаться одному? Раньше он мог бы принять это, одиночество было с ним всегда, пока он не встретил своих бабушку и дедушку, но теперь, познав удовольствие и тепло чужих объятий, как жаждущий, глотнувший воды из источника, мог ли он отказаться от этого вновь?
Он так сильно любил его.
Потерять над собой контроль оказалось так просто, словно все то время, посвященное обучению над его контролем, не стоило ничего. Клубы собственной темной эссенции за спиной извивались подобно сотням змей. Густые, плотные, оседающие едкой горечью на языке. Они были везде, заполняли все пространство вокруг.
— Я-якумо?! — вопль Эйдена, полный ужаса, должен был привести его в чувство, и он действительно всколыхнул что-то робкое и трепетное внутри. А после возникла другая мысль.
Господин Эйден боится его?
Раз он боится, значит, и сам понимает, что сделал что-то плохое, за что может поплатиться? Или он наконец осознал, насколько Якумо опасен? Значит, он все-таки бросит его? Этому никогда не случиться.
Господин Эйден никогда не оставит его.
Зачем он все это время сдерживался? Для чего? Чтобы его в конце концов все равно отвергли? Отвернулись как от пройденного этапа своей жизни?
Длинный змеиный язык сам потянулся к Эйдену, скользя сначала по нежной щеке, а после забираясь и в рот, сворачиваясь вокруг его языка, желая наполнить все собой, забраться в глотку и дальше, чтобы не только Эйден заполнял его собой, но и сам Эйден был заполнен им. Не только внизу, а всей своей плотью. Их слюна стекала по подбородкам, и Эйден захлебывался ей, судорожно пытался глотнуть воздуха, но вместо этого лишь больше заглатывал его язык, издавая при этом булькающие звуки.
Он был таким вкусным.
В сознании Якумо разверглась бездна. Страждущая, бескрайняя, поглощающая в себя все, до чего могла только дотянуться.
— Якумо, стой! — на этот раз голос Эйдена надломился. Полный не только безумного страха, но и сипящий с нотками мольбы. — Приди в себя! Тебе плохо!
Якумо действительно было плохо. Ему было так плохо все это время. И, казалось, только теперь он смог быть с собой откровенно честным.
Эйден пытался его отпихнуть, выбраться из-под него, слезть с его члена, пока Якумо все это время был в нем, нанизав на себя будто бабочку на иголку.
Перехватить его руки оказалось так просто, так легко сжать до вскрика, полного боли. Господин Эйден всегда был для него чем-то далеким, недостижимым, невероятным, неприступным, но вот теперь в его руках он оказался таким слабым и хрупким, как и любой другой человек. Стоит сжать запястья чуть сильнее, и тонкий звонкий хруст, а после и вопль раздадутся словно первые аккорды музыки для темного ритуала. Потерявшие контроль пальцы, если обхватить их губами, такие тонкие и такие манящие.
Очередной хруст. Снова. И снова. И снова. И невероятно сладкая жидкость, текущая в рот, живительной прохладой разливающаяся по гортани внутрь, заполняя все изголодавшееся естество. Кусочки костяшек во рту подобны нежнейшим конфетам, раскусить которые не составит малейшего труда, а ручейки крови — святой воде, каплями падающей вниз, такими яркими пятнами остающейся на обнаженной груди, что судорожно вздымалась под ним.
— Я-яку-мо, — сипло звал Эйден между истошными всхлипами. Похоже, он уже сорвал свой голос, но даже в панике, в агонии боли не переставал пытаться дозваться до него, и безуспешно дергался, чтобы извернуться и сбежать. Его трепыхания были подобны дерганью мышки в кольцах удава, который от этого сворачивался только сильнее, чтобы удержать свою добычу.
Он не отпустит.
Утробно взревев, Якумо вцепился зубами в плоть под собой, сжимая челюсти как можно сильнее, чтобы Эйден уж точно не смог вырваться.
— Прошу… приди в себя… — прошептал тот, следя глазами, полными слез за тем, как член его клана, его любовник, буквально вгрызается в его плечо, прокусывая мышцы до самой кости.
И Якумо остановился. Замер, облизывая густо заляпанное кровью лицо своим длинным змеиным языком, собирая влагу не только с губ, но и с щек, подбородка и даже немного шеи, куда она успела стечь. Он облизывался так, словно это был какой-то чудесный нектар, который нельзя упустить ни капли, а потемневшие от безумства глаза едва ли не закатывались от экстаза.
Господин Эйден такой вкусный. Если его съесть, то он всегда будет рядом и никогда не сможет сбежать.
Звук, вырвавшийся из груди Якумо был чем-то похож на урчание. Клокочущий, тягучий, дикий, полный предвкушения. Он сжал Эйдена сильнее, притягивая к себе ближе, заставляя изогнуться и запрокинуть голову, открывая вид на шею. Изящную, с бешено бьющейся венкой, что так и приманивала к себе взгляд.
Одно движение, один резкий выпад, и вскрик, полный боли, что быстро сменился на пузырящееся бульканье. В рот Якумо хлынула горячая кровь, и тот большими глотками стал испивать ее, подобно страждущему безумцу. Его кадык только и ходил туда-обратно, пока с обеих сторон губ текли ручейки насыщенного алого цвета, густо окрашивая воротник одежды расплывающимися бурыми пятнами. От того как полнился желудок теплом, из его рта то и дело вырывались тягучие стоны наслаждения.
В движения бедра пришли спонтанно. Не отрываясь ни на мгновение от шеи, Якумо невольно стал двигать тазом, от чего слегка опавший от переживаний, но все еще находящийся внутри тела член стал тверже, чем было когда-либо.
Больше Эйден не сопротивлялся, не отталкивал, податливо принимая толчки внутрь себя. Его руки, местами оставшиеся без пальцев, обглоданные почти по самое пястье с выглядывающими белоснежными костяшками, безвольно упали на кровать, сотрясаемые лишь по инерции от той силы, с которой Якумо принялся вбиваться в него.
Теперь Эйден был его и только его.
Кончая, Якумо бурно излился внутрь и, неистово рыча, захлебываясь в ощущениях, сомкнул свою челюсть, с липким звуком буквально отрывая кусок плоти, тут же жадно заглатывая его и орошая вокруг себя все алыми брызгами.
Он пировал. Господин принадлежал ему всецело. Его руки, бедра, нежная плоть живота с тонкой светлой прослойкой жира. Он поглощал его жадно, влажно причмокивая, хлюпая, трещая отрываемым от костей мясом. Сочная плоть Эйдена была нежнейшим деликатесом, ради которого Якумо был готов умереть.
***
Как и в какой момент он заснул, Якумо не помнил. Также как и не помнил того, что было незадолго до. Сознание пыталось откопать эти воспоминания, но вместо этого вязко утопало обратно. Не выходило даже открыть глаза, не то что подняться. Все тело казалось безмерно тяжелым, переполненным. Он чувствовал, что лежит на боку, на чем-то достаточно жестком, но и только. Дальше разум не позволял как-то справиться с информацией. Где он, сколько времени прошло, все это не важно. Главным было то, что в сон обратно тянуло неимоверно.***
Второе пробуждение оказалось более успешным. Приоткрыв глаза, Якумо почти сразу же увидел перед собой ладонь, в которой без труда угадывалась ладонь Господина. Эти пальцы, столько раз гладящие его, эти узоры тонких синеватых венок, едва заметная родинка ближе к запястью. Якумо изучил их всецело и не спутал бы никогда. Ах, Господин даже остался спать рядом с ним. Растроганный, исполненный чувствами, Якумо придвинулся к руке, вжимаясь в нее лицом, благоговейно втираясь своей щекой в эту нежную ласковую ладонь. — Господин Эйден, — Якумо старался вложить в свой шепот все то, что испытывал к нему. Свое обожание, привязанность, безмерную благодарность. Каждый день рядом с Эйденом был подобен сладкому сну, от которого не хотелось просыпаться. А потом в нос ударил гадкий запах металла. Концентрированный, почти ядовитый, настолько насыщенный, что заставил тут же проснуться и вскочить на месте. Откуда в его комнате такой смрад?! Но стоило подняться и окинуть взглядом пространство перед собой, как все тело разом передернулось, а внутренности скрутило так сильно, что в купе с мерзотным запахом, его желудок свело мгновенным спазмом. Якумо только и успел что склониться обратно над полом да упереться в него руками, прежде чем его вывернуло. Его рвало настолько сильно, что это было не просто не сдержать, он не мог и глотнуть воздуха, буквально захлебываясь. Спазмы были настолько сильные, что у него даже текло через нос, а из глаз хлынули слезы боли. Вот только картина залитой кровью комнаты и темно-бурые ошметки мяса, все так и стояла перед его взором. И самым ярким островком среди этой грязи была подраная голубая толстовка Эйдена и его ладонь, к которой чуть раньше он прижимался, и у которой дальше запястья торчала обломанная кость и ничего больше. Нет! Нет! НЕТ! Этого не может быть! Пожалуйста, во имя Святого Бога Клейна, пусть это все будет всего лишь отвратительным кошмаром! Но когда удушающие спазмы наконец прекратились, и Якумо смог глотнуть воздуха, а в глазах перестали танцевать круги и звезды от перенапряжения, он посмотрел вниз перед собой, и желудок вновь свело, на этот раз не исторгая ничего, кроме хрипа, переходящего в вопль. Перед ним разверглась не лужа, а целое море, океан крови с крупными островками плоти и мелкими белоснежными вкраплениями кусочков костей. И едкий запах желчи не оставлял никакого места для сомнения в том, что это исторгло именно его тело. Якумо смотрел перед собой. Глаза заливали слезы, а в ушах звенело настолько сильно, что был слышен лишь грохот собственного сердца. — Г-господин Эйден, — после всего горло нещадно саднило, и звуки, что вырывались из него казались сплошным сипением, в котором с трудом угадывались слова. — Г-господин, — протянув дрожащую руку, Якумо на ощупь по памяти нашел ладонь Эйдена, с которой нежился раньше, и поднял к себе, вновь утыкаясь в нее лицом. На этот раз он не пытался приластиться к ней или выразить свою любовь, теперь его поглощали только боль и страдания. — Господин, — всхлипывая, содрогаясь в подступающей истерике всем телом, Якумо мог только звать его, сжимать его холодные пальцы, боясь отпустить даже этот, едва сохранившийся его кусочек. Что же он наделал… Грохот, который ранее он принял за гул собственного сердца, оказался на деле стуком в дверь, что наконец сдалась и распахнулась, ударяясь о стену так сильно, почти оглушительно громко. Было бы крайне странно, если бы никто не услышал истошный голос Якумо, если бы никто не почувствовал этот гадкий запах, пропитывающий все вокруг. На пороге стоял Астер, но вид его был настолько страшен и мрачен, что не оставалось никаких сомнений в том, что он не понимал или хотя бы не догадывался, что произошло в этой комнате. Его обычно красные глаза не просто горели, они ярко полыхали, буквально светились алым, а рот широко раскрыт, обнажая длинные клыки, искажая в жутком оскале нежное, почти детское лицо. — Ты-ы, — это больше не был тот сладкий голос молоденького вампирчика, это был грудной рык, полный ярости и ненависти. Грудь Астера вздымалась, его глаза неотрывно смотрели на Якумо, пока на его руках вытягивались длинные когти настоящего хищника, а за спиной распахивались огромные крылья, закрывая собой весь свет снаружи. Наконец из его горла раздался истошный крик на грани воя, а его тело кинулось вперед.
