Little spoon

Со свойственной жаворонкам, налоговым инспекторам и завучам настырностью солнечный луч все таки пробился через затянутые толстенными шторами окна в комнате Глеба. Пробился, и засветил точно в глаз.  Такой наглости некромагический дар снести не мог, Бейбарсова точно катапультировало из объятий сна обратно, в бодрствование.  Мгновенное пробуждение, это вообще ещё одна «фишка» их подвида магов, дополнительное преимущество против внезапной атаки. Но, как и все тонко настроенные «ментальные сигнализации», подобные игрушки в мирное время приносили своим хозяевам сплошные неудобства. Бейбарсов поморщился, отодвинулся от траектории «недружественного свечения» и задвинул  шторы друг на дружку с таким ментальным усилием, что едва не вырвал из стены гардину.  Великолепно. Потом еще и полоумному завучу отчитываться.  Глеб лежал с краю узкой кровати на боку, так что почти свешивался над воздухом.  Таня, как знала вчера взяла и отвоевала у него место у стенки.  Хотя он никому и никогда не отдавал место у стенки, разве что этот человек был ему близок, и находился в опасности.  Он его не отдавал ни Лене, ни Жанне, здоровый эгоизм — это вообще очень полезно для некромага. Но как соображения Дара можно донести до его непутевого сердца, насквозь проросшего этой «слабостью» к не менее непутевой рыжей? Стоило той, проскользнув к нему в комнату сразу после отбоя (что-то о том, как гардеробы Пипы и Гробыни передрались и разнесли комнату), посмотреть на него из-под морковных ресниц, и попроситься переночевать, как Бейбарсов с ужасом наблюдал, как сам уступает ей «козырное» место у стены, и наколдовывает новую подушку с одеялом.  Потому что его собственное, ей, видите ли колется.  Глеб вообще все больше думал, глядя как Гроттер наглейшим образом села к нему на шею (окончательно забросив Валенка, хотя бы), что кто-то таки познакомил её с недоступным в Тибидохской программе Кодексом Некромага, в частности с той его частью, где значится, что некромаги не могут разлюбить.  А значит, объект их воздыханий, если сумеет отвертеться от тотального зомбирования, конечно, может вертеть некромагом, как хочет.  А ещё, судя по тому как часто его сестры, и Ленин ботаник начали от него экранироваться, он даже знает, кто. Вот и что прикажете делать, с предательством в собственной семье? Таня, конечно же, непременно стала бы его, одним способом или другим, у него не просто так под кроватью лежит заговоренный мешок из кожи утопленника, а в том — три бутылки крови Вепря, способного  связать их сердца прочнее любого приворота.  Таня — здесь, с ним, в его комнате, при свете дня и под взором всей школы, и таблоидов, судя по россказням Склеповой.  Без каких-либо приворотов, без бутылок.  Это — больше, чем он когда-либо рассчитывал получить.  Но его не покидает ощущение, что его просто ведут за нос.  А он и счастлив.  Гордыня некромага, было, подняла голову из-под земли, куда ее вдавило сердце… Но Таня вдруг заворочалась позади него, выпутываясь из-под одеяла, (все-таки конец весны на дворе) Прижалась к нему сзади, пропуская руку через ребра, вниз, к животу, пока смятые после сна губы не прижались к чувствительному месту в нижней части шеи.  Пока ещё неосознанно, спросонья передвигая этот свой развратный рот вниз, вверх… Глеб весь словно заледенел, а потом расплавился, и все соображения некромагической гордости - полетели туда же.  Незаметно, к горлу подбирался самый сладкий, тонкий, самый страшный для него… — Аааах…! Звук завис в воздухе, как улика, и он ничего не может с ним сделать, ни стереть, ни забрать обратно.  Лишь Гроттер, его свидетель, его мучительница, его самое страшное, сладкое искушение… Возьмет да и сожмет свободную снизу руку на его заднице. Да ещё и сомнёт, начнет тихо перебирать пальцами.  Звук, который Глеб издал в этот раз, он будет отрицать перед самим Лигулом, духами Хаоса, Хозяйкой и собственной матерью в том числе.  И едва ловит, давит третий, ещё громче, стоит руке на его животе переместиться чуть ниже, провести ногтями по коже, отчего у него сжались, и расслабились все нижние мышцы живота.  Кто-то говорил, что Гроттеры потеряли навыки игры на инструментах? Ну так вот, с ужасом, и спрятанным под ним восторгом подумал он, зато они научились играть на людях.  И ох, выгнулся он дугой, запертый между этими руками снизу, этим ртом сверху — природные дарования среди них тоже не перевелись.  Ради Таниной же безопасности Глеб хочет верить, что это природное дарование, ибо если выяснится, что она проделывала такое с Валялкиным, тому не жить до конца суток.  А в Гроттер он лично вольет все три бутылки, прямо с горла, пока кровь не потечет у неё из уголков рта, и он милосердно не разделит с ней проклятие, из губ в губы… У него пальцы на ногах сжались от одних этих мыслей, а жар под простыней становился непереносим. Он некромаг, влюбившийся в непостоянную девушку, и в мыслях о наказании за это непостоянство, страдать снова ему одному? В этом мире вообще есть справедливость? Рука на его ягодице вдруг переместилась, ниже, ещё ниже, а потом глубже…  Тренировок не было уже две недели, у Тани успели отрасти ногти, длинные, острые…. Глеба снова выгнуло дугой, поясница предательски начала сокращаться… НЕТ, наконец подал голос Дар и задушил его порыв на корню, не будет он кончать, без прикосновения, когда его девушка спросонья полезла своими когтями черт знает куда.  А эти ногти он ей с корнем вырвет, если не подстрижет. Шутит, конечно. Сам понимает. Где-то среди волос на его затылке Таня спрятала смешок под поцелуем.  Бейбарсов был весь мокрый, и дышал, словно пробежал ночной марафон.  Он словно снова смотрел на неё со стороны, из котла, как она улыбается прежде чем зарыться лицом в волосы чуть выше затылка.  Танины руки вернулись в более приличное положение, и сомкнулись где-то на самой узкой части его талии. («Бейбарсов, это нечестно, у тебя талия уже чем у половины девчонок здесь!»  Сказала она ему как то раз, когда они, полураздетые бегом собирались на пару Медузии, путаясь в собственных вещах, смеять на весь Жилой Этаж.) О, если бы он знал, чем все пахнет уже тогда… Но, ход времени не остановить, и Таня уже вклинилась между его ног своим бедром, прижимаясь теперь буквально каждой клеточкой к нему.  Губы все так же, периодически ласково касаются загривка, запуская волны мурашек.  Бейбарсова сметало это странное чувство уюта, незащищенности и безопасности, когда все, что хочется сделать — это расплавить этот стальной стержень в спине, и раствориться в этом шипучем жаре… У него настолько сильный стояк, что мысли путаются.  Но этот странное, унизительное, убаюкивающее удовольствие было сильнее, чем Дар, чем чувство боли.  Бейбарсов ещё раз смотрит на злополучные шторы, окончательно потерявшись, намеренно не признаваясь самому себе, что на самом деле чувствует.  Перемешанная со стыдом сонливость наконец забирает его во второй раз.