Государь

— «Государь должен бдительно следить за тем, что срывается с его языка…»

— Тебе нельзя здесь находиться. Слезай немедленно.       Сказано было таким тоном, что спорить расхотелось сразу. Пришлось упихнуть всю собранную в полу камизы черешню прямо в рот, давясь слюной и терпким соком, и приготовиться слезать.       Bloede arse, а ведь и правда казалось, будто день сегодня исключительно удачный.       Сперва проигравший неравный бой с подагрой метр Сиверс отменил важный, но от этого не менее нудный урок геральдики. Потом ему неслыханно повезло (путем несложных ухищрений, разумеется) попасть в «ведьмачий отряд» охотников на чудовищ, что был набран из мальчишек, прибывших с эскортами знатных особ, одержать блистательную победу над целым сонмищем монстров, и теперь наслаждаться целительным покоем «леса Брокилон», уплетая вызревшую почти до черноты черешню и обозревая свои с таким трудом отвоеванные владения.       А сколько еще было планов: намешать Неясыти и Пурги из лепестков буйно цветущих в этой части сада назаирских роз, накопать «волчьих ям», разыскать и разорить логово утопцев. Но теперь… — Как твое имя? — Дани…       Он всегда отвечал так на этот вопрос, справедливо рассчитывая, что мало кто станет тратить время и доносить о проказах безвестного служки, а расшитую серебром и янтарем котту и поясной ремень с кинжалом, указывающие на «не кухонное» происхождение, всегда можно «позабыть» в классной комнате, или же забросить под переплетение ежевичных корней. Да, разве эльфа обманешь? — Ты из придворных? — Sidh, стоявший в тени густой кроны, казался совсем юным — подросток, возможно, или же молодой мужчина.       Он, никогда не видевший эльфов так близко, загорелся искренним любопытством. — Это место сейчас занимает свита госпожи Энид ан Глеанна. Прости, но тебе придется подыскать другое место для игр, … Дани.       Дани замер. Слезать вдруг резко расхотелось. От негодования шею и затылок свело, словно осыпало острыми муравьиными укусами.       Хамоватый выскочка! Да что он о себе возомнил?! Да, Дани, воспитанный в глубоком уважении к Старшей крови, обязан был тактично промолчать, но это был черешневый сад, где вечерами за книгой так любила сиживать Её величество, и отдан он был эльфской чародейке и её свите исключительно в знак почтения. — Следи за своим языком, sidh! — Он резко выпрямился. — Все здесь от золотых шпилей императорского дворца до последней крысы в каналах под твоими ногами принадлежит дому Эмрейсов, и только августейшей милостью отца нашего императора ты смеешь стоять на земле Нильфгаарда…       An’badraigh aen cuach… Стоило бы прикусить язык, особенно, если из регалий на тебе сейчас лишь нижняя рубаха, да потертые на коленках штаны, однако, он, уже приготовившийся было принести сдержанные извинения, замер.       Эльф… смеялся? Вернее, хохотал, сложившись почти пополам и уперев руки в живот. Просеянные густой листвой солнечные зайчики скакали по ливню густых волос, по точеным скулам и высокому лбу, будто рассыпанные хрустальные бусины, смывая с лица кажущуюся суровость.       Это походило на сон, на древнюю песнь — прекрасную, но неимоверно чуждую, далекую. Непостижимую.       …«Они, казалось, так похожие на нас, были чуждыми, настолько чуждыми…»       Никогда не понять вас, никогда не встать рядом. Не постичь, ибо вы другие, вдруг эхом откликнулось откуда-то извне.       Дани вдруг стало невыносимо горько, словно он лишился чего-то невероятно важного. Утратил безвозвратно то, о чем даже не знал.       Он, пыхтя и фыркая, как озлобленный еж, полез вниз, но потные ладони заскользили, поехали по гладкой ветке, и он почти сорвался, только успев ухватить краем глаза смазанное движение. Его поймали плавно, мягко качнувшись на носках. — Посмотри-ка туда…       Он проследил за вскинутой рукой — среди густых крон разросшихся буков, образующих внешнее кольцо парка, вдруг мелькнул сполох. Вороненая сталь наплечника, — вдруг понял он, восторженно охнув. Эльфский лучник! Там был пост настоящего эльфского лучника! — Видишь, — мягкий, грудной тембр пустил по спине стаю мурашек. — Наши караульные плохо знакомы с территорией, поэтому несколько нервничают и могут ненароком тебя ранить, почуяв угрозу. Жаль прерывать твои важные дела, Дани, но мне не хотелось бы, чтобы ты постра… Ты слушаешь меня?       Разумеется, он не слушал, он вовсю пялился — на тонко сработанное оплечье плаща из темно-синих перьев, полыхающих радужными переливами, на сложный узор тиснения, покрывающий кожаный нагрудник стрелка и таким же манером сработанную крагу, на контур татуировки над расшитым воротом камзола… Такие носит лишь военная аристократия. Именно по ним солдаты маршала Раупеннека определяли и уничтожали цвет эльфской армии… — Дани?       Его слегка встряхнули, и Дани поднял взгляд.       Бледное, остроскулое лицо было так близко, что он невольно задержал дыхание, боясь потревожить, спугнуть… Совсем не похож. Взрослый, а щеки гладкие, как у девицы, но линии носа, скул и подбородка не по-девичьи твердые, даже несколько хищные, и только взгляд из-под пушистых, уходящих в изгиб ресниц — горькая полынь с серебром, — выжидающий, насмешливый.       Дани смутился. — Так ты состоишь на службе у госпожи Энид? А, правда, что она самая красивая женщина на свете? — ляпнул он первое, что пришло на язык.       Эльф улыбнулся. — Правда…       Врун, подумалось Дани. Всем известно, что нет никого красивее Её императорского величества… — А чьи это перья? Сойки? — Гарпии.       Он не смог удержать восхищенного вздоха. Липкие от черешневого сока пальцы осторожно прошлись по глянцевой синей глади. Sidh чуть недовольно сощурил глаза, но промолчал. — Так ты охотишься на монстров? Прямо как ведьмак?       Тот рассмеялся. — К сожалению ли, к счастью, до ведьмачьих навыков мне далеко… Похоже, тебя уже ищут.       Они остановились под каменной аркой, венчавшей вход в атриум. К ним навстречу спешил старый Клаас. — Ваше вы… — Дани сжал губы. — Ваша милость, господин Дани, где же Вы были? Матушка устала Вас кликать…       Его аккуратно поставили на землю, и Дани вдруг осознал, что их знакомство должно закончиться прямо здесь, под аркой, густо затканной тяжелыми плетьми роз…       Он замялся, неловко комкая полы рубахи, но sidh вдруг улыбнулся, потрепал его по лохматой макушке к тихому ужасу старого слуги. — Что ж, был рад знакомству, Дани. Возможно, еще свидимся.       И церемонно поклонился. Дани вернул ему поклон с не меньшим изяществом, немало позабавив, и резво побежал мимо рядов высоких колонн перистиля, к главной дворцовой галерее.       До ужина оставалось не так уж и много времени, а еще нужно было заглянуть в энциклопедию, а лучше найти метра де Виссера, чтобы вызнать, какой именно из благородных домов Aen Seidhe носил на ключице зеленую лозу…       От одной из колонн вдруг отделилась едва заметная тень, заскользила рядом. — Какую плату возьмешь за работу, ведьмак?       Дани едва ли взглянул на невысокого, почти неразличимого в сгущающейся тьме насмешника. Нашел время. Игра давно утратила свежесть, интерес к ней угас, но шутник, кажется, все еще не уразумел этого.       Поднявшееся было раздражение обернулось злостью, и он выпалил на одном дыхании: — Возьму то, что первым войдет в ту дверь!       И замер.       Вокруг никого не было. Арка перистиля, — уже далекая, утопала в темноте, еще более черной из-за света, что давали костровые чаши, но он видел. Видел силуэт, серебряным сполохом разрезающий ночную тьму, силуэт, что, кажется, говорил с отставшим Клаасом, протягивая ему сверток — пламя поймало свое отражение в гранях рубинов, вправленных в гарду кинжала, что он носил на поясе.       Мгновение, и силуэт растворился в черноте сумерек, а Дани остался стоять, долго вглядываясь во тьму, что густела за высоким каменным порогом, и чувствуя, как за грудиной прорастает, натягиваясь до звона, тончайшая, тоньше паутины, серебряная нить — нить, что узкой, неверной дорожкой убегает куда-то во тьму… К кому-то… К нему.

— «Желая исповедовать добро во всех случаях жизни, государь неминуемо погибнет,

сталкиваясь с множеством людей, добру чуждых»…

      Нить выцветала до прозрачности, пронзала холодом и жаром, натягивалась до звона, но никогда не рвалась, заставляя биться на крючке. Даже когда его распинали на залитом кровью полу тронной залы, пока проклятие набирало силу, даже когда травили псами.       Он умирал и никак не мог умереть окончательно. Только клокотание ключей на дне овражка, чья ледяная вода омывала изодранную в лохмотья спину, да толстый ковер опавших листьев — уже черных, готовых услужливо спрятать его отчаяние, его унижение и боль, поглотить… И проклятая нить.

— «Пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех пороках, без которых трудно удержаться у власти»…

      Поэтому он не колебался ни мгновения, когда Ксартисиус предложил вновь воззвать к Предназначению.       По проторенной тропе идти легче, чем мостить новую. Следовало лишь ослабить связь через посредника, словно бы пригласить на брачное ложе третьего — ложе, на которое никогда не возляжет законный супруг.       Ему казалось, что нет ничего проще, что связь эта, не подкрепленная ничем, кроме случайно брошенного слова, не способна подарить больше боли, чем он уже понес. О, Пламя, как он ошибался!       Как только тонкая серебряная петля захлестнулась на шее Паветты, он, наконец, почувствовал, что предательство способно бить тяжелее любой плети, рвать больнее клыков и ломать безжалостнее любого проклятия.       Предназначению было плевать на обстоятельства, оно не вникало ни в какие тонкости и нюансы. Его путь — прямой, как лезвие меча, не знал уверток, однако, назначенную им цену заплатил не он, ее разделили меж собой двое других: одна, сгинув в бушующей бездне, другой же… — Ваше величество… — Оставь… — во рту все еще стоит омерзительный привкус кислятины пополам с травяной горечью. Великое солнце, да как такое вообще можно есть? — Подай воды…       Холодная бронза ударилась о зубы. Он пил жадно, стараясь отвлечься от въевшихся в ноздри ароматов походного лазарета, попон и портянок пополам со стойким духом варева, от которого и вихта бы вывернуло наизнанку. Иначе никак.       Они хлебают это дерьмо, потому что это единственный способ согреться и набить пустое брюхо, потому что раненые гаснут от истощения быстрее, чем от ран. И это еще не все. Далеко не все…       Он кивком отправляет синего от недосыпа пажа и сам бросает несколько поленьев в камин. Холод не уходит даже в середине лета, когда адова жара парализует всю жизнь от Альбы до Ярры.       Он разминает непослушные от эха чужой судороги пальцы и доливает в бокал подогретого вина. Ближе к осени, когда на Севере выпадет первый снег, станет по-настоящему тяжко.       Они делят это невыносимое существование на двоих, и порой ему безумно хочется, чтобы эта проклятая нить, наконец, оборвалась.

— «Небрежение военным искусством является главной причиной утраты власти»…

— Мотивы меня не интересуют.       Только результат. Только он играет роль, все остальное не имеет значения. — На лесные бригады не рассчитывайте. У вас достаточно ресурсов, чтобы к зиме покрыть расстояние до Дыфни и зачистить окрестности. Если авангард не в состоянии справиться с поставленной задачей, значит, я зря вас кормлю.       Хорунжий опускает голову, комкает в руках тяжелые краги, но повинуясь скупому движению ладони, удаляется. Положение дел обязывает командование проявить инициативу, а белки… У белок другая задача.       Истерика среди обывателей, вызванная «алыми ночами», погромы, показательные казни, «добровольные» военные сборы на уничтожение своих же сородичей, увеличение подушной подати, налога на зимний постой и, наконец, введение налога на торговлю и предпринимательство среди нелюдей…       Завтра сенешаль от его имени передаст на рассмотрение в Сенат эдикт о лояльности к Старшим расам, и это станет для Севера началом конца. То, что не сумеет вывезти Эвертсен, само уплывет к нему в руки — банки, цехи и гильдии, торговые конгломераты, и это не будет стоить казне ни флорена, однако, обрушит экономику Севера вернее «выжженной земли»…       Он прикрывает глаза, пытаясь увести мысль от витающего в атрии запаха малины…       …мелкой, неспелой, усыпавшей низкие колючие заросли. Той, что наполняет узкую, сложенную ковшом ладонь.       Рядом пыхтит оголодавшим медвежонком невысокая эльфка в сером, изношенном поддоспешнике.       Она резко оборачивается на тихий свист, подставляет широко раззявленный рот, в который ссыпают всю собранную добычу. — Есть хочется, — стонет эльфка, потирая впалый живот.       Ей не отвечают, но он ясно чувствует острый режущий спазм под солнечным сплетением. Sheyss… — Ваттье!       Глава разведки, замерший возле дверей, крупно вздрагивает. — Свяжись с Шилярдом. Пусть поторопит снабжение для наших лесных друзей.

— «Та война справедлива, которая необходима, и то оружие священно,

на которое единственная надежда».

      Огонь очищает, но он же и губит. Внутри него все плавится, исходит черным чадом, как тлеющий за спиной остов замка. — Странная штука — Предназначение, … — неотвратимая, как удар ведьмачьего меча, но до невообразимого хрупкая. Тоньше первого весеннего льда. Ибо чужая воля всегда будет сильнее.       Va faill… Звучит, как приговор. Тонкий волосок, что так долго удерживал всю тяжесть клинка над его головой, рвется, и он чувствует ни с чем не сравнимое облегчение… И пустоту. — Va faill… — произносит некто его губами, и он, глядя на свою рыдающую дочь, осознает, что прощается не он. Прощаются с ним. Отворачиваясь. Пряча взгляд. Потому что есть вещи, которые не в силах оправдать даже забота о будущем мира.       Эскорт, ожидающий его, салютует пиками, когда мимо проносят покрытое плащом тело сына Кеаллаха, и он ступает следом, чудовищным усилием воли удерживая себя от зудящей, как злая оса, мысли скомандовать Матсену марш-бросок к переправам, и оттуда гнать в сторону захлебывающейся в огне Бренны, где полощется в кроваво-дымном зареве черное знамя с росчерками молний.       Внутри заходится тоскливым, безысходным воем зимний волк, сожравший солнце в канун Йулле, и лишь какое-то время спустя он понимает, что это стало его спасением. — Ваше августейшее величество, покой послужит Вам лучшим лекарством. Мандрагора или переступень притупят боль, но они чрезмерно гнетут нервную систему, поэтому немного полынной настойки перед сном, и зрение обязательно восстановится…       Полынь… Полынь и серебро, вспоминает он. Где-то на столе лежит список тридцати двух офицеров Врихедда, доставленный Ваттье, — теперь уже бесполезный. Приговор привели в исполнение на рассвете.       Он гладит кончиками пальцев теперь едва различимый рисунок рунической вязи, когда в покои врывается де Ридо. — Есть… выжившие, Ваше величество!

— «Надо уподобиться опытному стрелку, который видя, что мишень

слишком удалена, бьет гораздо выше»…       У нее талант оратора. И внушительное декольте. В данный момент он не уверен, что же все-таки перевешивает. Однако, девицу выслушивают, не прерывая, и со всем уважением, — для вымотанного перманентным голодом и усталостью, доведенного до грани циника дело почти невозможное. — Я могу предложить тебе кое-что получше мести. Надежду…       Усталость, голод и декольте все же перевешивают. За девицей следуют аж до Вергена, позволяя вовлечь себя в идиотскую авантюру, где блестяще выполняют отведенную роль «измазанной в говне палки». И все напрасно.       Свободный Аэдирн оказывается недостаточно свободным, чтобы приютить горстку эльфских отщепенцев. — Похоже, бригада успешно достигла лесов близ Флотзама. Ваше величество, … возможно, сейчас наиболее удачное время.       Он задумывается лишь на мгновение. — Нет… Нет, еще не время. Нашего посла он утопит в ближайшей же выгребной яме.       Когда отчаяние шагнет ниже равнодушия и смирения, когда достигнет самого глубокого дна. Только тогда они, наконец, смогут говорить на равных. И здесь, пожалуй, самое главное не опоздать.

— «Любят государей по собственному усмотрению,

а боятся по усмотрению государей»…

      Новиград, вопреки пышным дифирамбам хронистов и парадным портретам Галереи славы, принял их холодом и могильной тишиной.       Зима на излёте своем, будто опомнившись, вывалила на них целые сугробы, перемешивая Понтар с горизонтом в одно сплошное серое месиво.       Причаливать и бросать сходни пришлось почти вслепую, принимать казну и присягу — тоже.       Из окна Замка иерарха он наблюдал, как мальчишки растаскивали драгоценные полотна сваленных кучей стягов, примеряя их, будто монаршьи мантии. — Они молчат. Либо действительно не знают, либо… Либо последние слухи оказались правдой. Ваше величество, возможно, стоит направить запрос коменданту в Дейру?       Тишина повисла протухшим висельником, что торчал сейчас под мерлоном одной из надвратных башен, собирая на себе горластую воронью стаю. — Останешься до выяснения обстоятельств, — наконец, ответили ему. — Сообщи капитану, что вечером мы отбываем в Вызиму.       Ридо склонил голову, демонстрируя осознание своего промаха и готовность его загладить. По крайней мере, форма приказа давала понять, что искомая «игла» все еще находится в стоге, а, следовательно, возможность ее отыскать, пусть и малая, но есть.       Выйти из порта стало возможным лишь ближе к ночи, и все из-за проклятого снега. Кашу, сыпавшуюся на головы, немного разрядило, и теперь на тяжелые плащи и латы мягко опускались крупные, будто выбитые ударом стрелы, но редкие белоснежные перья.       За поднятыми щитами саламандр в круговерти огней, парусов и людского гомона кипела гавань, разделенная длинными зубьями пирсов.       Натужно скрипел такелаж, упражнялась в острословии матросня, в толпе гулял смех и сыпались серебряные переборы лютни, однако, тишина — иная тишина, царившая внутри уже с полгода, гнела по-черному. — Ваше величество, прошу сюда…       Он проследовал мимо строгого шахматного ряда гвардейцев, скользя взглядом — безучастным и острым, поверх склоненных голов. Ладонь легла на натянутый леер и… Все.       Он стоял, врастая ногами в просмоленные доски пирса, и понимал с ужасающей ясностью, что если сделает еще шаг, то это станет концом.       Не будет до бесчувствия затекшего под чужой головой плеча, ни сиплого из-за не единожды сломанного носа дыхания над самым ухом долгими ночами. Не будет тяжелых, ядовитых шуток на самой грани терпения и отвратительных «лесных» привычек. Не будет разбитого и неумело, будто детской рукой, склеенного абриса. И хриплого «elaine ma’idin» молочно-серым утром тоже не будет, чтобы прошептать в ответ «tuilleadh ro luath» и потянуть непривычно послушного обратно на подушки, к себе, пряча от утреннего холода, от всего мира…       Черные ферзи саламандр колеблются лишь долю мгновения, а затем стальная цепь смыкается вкруг него, взламывая толпу впереди черными форштевнями пик.       Он идет, почти бежит, слыша позади бешеный рев Матсена, раздающего оплеухи мешкающим. — Защищать императора! Куда?! В строй, сучье семя…       Здесь. Где-то совсем близко.       Уличная грязь кипит под тяжелыми солеретами эскорта, пламя факелов сливается в огненную реку, в центре которой, как в пустом оке бури, — он, пытающийся поймать отголоски фантомной боли за грудиной. Как слепой канатный плясун над бездной. Как сбрендивший от голода старый пес, роющий носом помойную кучу.       Ответь… Не молчи… Тишина внутри скалится снежным крошевом, покусывает кончики пальцев, норовя добраться до горла, когда его, наконец, словно приливной волной, выбрасывает на мощенный галькой казарменный плац охотничьей базы, и, дьявол побери, сколько же их?       Он резко обрывает пытающегося рапортовать бледного Ваттье.       Грязные, босые, остриженные, как рабы, со следами перенесенных пыток. Люди и нелюди. Топливо для новиградских костров.       Его не сторонятся, когда он проходит мимо, не поднимают глаз, только прячут поломанные, зияющие кровавым месивом вместо ногтей пальцы, подтягивают под себя синюшные обрубки беспалых ступней, и от этого зрелища нутро вскипает слепой яростью и отчаяньем, когда он, наконец, замечает Seidhe. Сидящих слишком близко. И слишком ровно, словно… Словно, что-то укрывающих… Или кого-то.       Все оказывается до заурядности простым.       Женщина, спрятанная за худыми спинами, смотрит на него насмешливо, и только руки, обнимающие бесчувственное, будто пустое тело, белеют от напряжения.       Он опускается рядом, непослушными пальцами отодвигая скрывающие лицо повязки. И стонет — коротко, яростно, словно переживая вспышку невыносимой боли.       Нашел… — Что ж, бери, — хрипло смеется эльфка, укачивая на перебитых руках неподвижное тело. — Вы привыкли забирать все до последнего. Вот только удержишь ли?       Время замирает. Проваливается в прореху между долгими секундами, прибитое плящущим пламенем чадящих факелов. А потом резко вздрагивает, возобновляя бег.       В едва слышном биении под втиснутыми у челюсти пальцами он получает ответ. А после долго и тяжело выдыхает. Подзывает движением ладони замерший рядом паланкин, и, наконец, отвечает ей: — Не сомневайся.