paterfamilias

Когда Эймонду было не больше двенадцати лет, Эйгон поклялся ему, что они — одна душа, одно тело. — Я всегда буду защищать тебя, младший брат. Он обещал ему, и приятное опьянение от выпитого вина не делало его слова менее искренними. Эймонд испугался, когда Эйгон направил кинжал в свою сторону и из пореза на ладони старшего брата потекла алая струйка крови. — Клятва, скрепленная кровью, как во времена Старой Валирии, — улыбаясь, несмотря на пульсирующую рану, сказал ему тогда Эйгон — В нас течет кровь драконов, Эймонд. Клянусь моей и твоей кровью. Все сомнения, которые еще оставались в сердце младшего брата, исчезли, когда Эймонд взял в руку протянутый кинжал. С гордым выражением на лице, он поднял свою порезанную ладонь и карминовая кровь окрасила бледную кожу его старшего брата. — Мой храбрый мальчик, — с нежностью подумал Эйгон, прижимая свою ладонь к ладони брата, смешивая их кровь. Одно тело, одна душа. Братья. Однако боги решили, что Эймонд, яркий, милый мальчик и любимец матери должен был потерять глаз. Глаз его как всегда храброго младшего брата в обмен на дракона. «Справедливый обмен» — отметил их дед, хитрый и, как всегда, чертовски холодный. Как будто это могло что-то исправить. — Глаз за оскорбление? — возмутилась мать. Однако никто ее не слушал. Ни отец, ни сестра. Никто в этой проклятой пещере не собирался ее слушать. Все смотрели на нее, как на сумасшедшую, считали ее истеричкой из-за слез на щеках, когда она, их мать, пыталась добиться справедливости для своего покалеченного сына. Но мать не была мечником и поэтому смогла лишь поранить сестре руку. Эйгон хорошо владел мечом. Он мог бы отрезать голову ублюдку. Или, по крайней мере, вырезать ему глаз. Но Эйгон примерз к земле в момент, когда осознание произошедшего ударило в голову: они были никем для их родного отца. Они никогда не будут Рейнирой. Она была не просто наследницей Железного Трона. Она была его единственной дочерью, его единственным ребенком. Его единственным сыном. Отец бы отнял у него глаз, если бы Эйгон когда-либо коснулся ее выродка, не говоря уже о ней самой. Он лежит в своей постели без сна до рассвета. В замке на Дрифтмарке жутко тихо, если не считать криков чаек и всхлипов Эймонда в их общих покоях. В какой-то момент он рискнул забраться в постель Эйгона. Эйгон, до сих пор пребывающий в оцепенении от произошедшего, не смог найти в себе силы, чтобы прогнать его. Эймонд рыдает часами, превозмогая боль и вспоминая отцовское пренебрежение к нему, своей собственной крови. Множество утешительных и порочных слов проносятся в голове Эйгона. В итоге понимая, что не в силах остановиться хотя бы на одном из них, он резко разворачивается, обхватывая лицо брата своими ладонями. Это движение заставляет Эймонда скривиться от боли, однако он перестает плакать. Сиреневый глаз с красным ободком вокруг зрачка смотрит на старшего брата, но Эйгон не может выдержать его взгляд, продолжая завороженно изучать рану на лице Эймонда, нанесенную клинком маленького подлого труса. Четверо против одного. А он ведь всего лишь ребенок. Эйгону хочется рыдать от этой мысли, но он сдерживается. Он подвел его. Он поклялся защищать своего младшего брата, а затем, когда Эймонд нуждался в нем сильнее всего, тонул в своих напитках. Тогда ему в голову приходит безумная идея: что он мог бы все исправить, если бы подарил Эймонду свой собственный глаз. Честный обмен, поскольку он не смог достать для него глаз маленького Люка. Эйгон думает о своем кинжале, лежащем под подушкой. Валирийская сталь, идеально подходящая всаднику дракона и в то же время подходящая трусам, поскольку режет слишком быстро и почти безболезненно (совсем не так, как он того заслуживает). Эймонд наклоняется к его прикосновению и закрывает свой единственный глаз. Эйгона охватывает горе от ощущения беспомощности перед лицом боли Эймонда, но все, о чем он сейчас может думать, это то, как освободить себя от вины и греха. Он целует лоб Эймонда, а затем его неповрежденное веко и, наконец-то, его зашитый глаз. Эйгон пробует на вкус кровь и слезы Эймонда, которые смешиваются с его собственными, горячо струящимися по лицу и смывающими засохшую кровь его брата. — Я заставлю их заплатить, даже если это в итоге убьет отца. Даже, если это убьет меня, — клянется он ему. Свет проникает в их покои, и когда Эймонд открывает глаз, Эйгон не может понять, почему его мать считала лицо его брата изуродованным, когда он казался ему Богом. Эймонд не отвечает ему, только кивает, но Эйгон видит, как напряжение постепенно покидает его тело, позволяя расслабить плечи, и он все равно считает это победой. Эйгон хочет сдержать обещание, данное брату, даже когда язвительные слова и прикосновения матери проникают глубоко под его кожу, заставляя задыхаться. Даже когда его женят на Хелейне — его родной сестре — и просят зачать ребенка, такого долгожданного и необходимого со слов его матери и деда, но в конечном итоге требующегося лишь для того, чтобы он стал принцем- наследником (все они хотят, чтобы его еще не появившийся на свет ребенок стал наследником Эйгона, даже если это в итоге приведет к тому, что он однажды решит спрыгнуть с самой высокой башни Красного замка, чтобы раз и навсегда покончить со всем этим). И даже тогда, когда их отец, все еще разлагающийся в своих покоях, называет его «Рейнирой», и это заставляет Эйгона хотеть умереть прямо на том самом месте, где он сейчас находится. Несмотря на все несчастья, которые в итоге стали неотъемлемыми частями его жизни, Эйгон хочет сохранить Эймонда в безопасности, игнорируя тот факт, что его младший брат за прошедшие годы успел стать сильнее, выше, шире. Стать блестящим рыцарем и принцем. Таким, каким всегда хотели видеть Эйгона. Но за это он никогда не будет обижаться на своего младшего брата. Эйгон любит его больше, чем что-либо и кого-либо на этом свете: больше, чем своих шлюх и вино, больше, чем сестру-жену и мать своих детей, о которых он заботился и которых обожал. Возможно, они больше не были братьями. Эйгон был грешником, но даже такому, как он было известно о том, где начинается та самая черта, которую нельзя переступать. Однако никто и никогда не занимал столько места в его сердце, как Эймонд. Если бы только его дорогой младший брат не стал презирать его. Эйгон был пьяницей и глупцом, но он не был глух к его язвительным словам и не был слеп, чтобы не заметить презрение в направленном на него взгляде. «Ты разочаровываешь меня» — вот, что он хочет сказать ему каждый раз при их встрече. Однако Эймонду не обязательно произносить эти слова вслух. Эйгон все равно их слышит. «Ты мне не брат». Кошмары, в которых Эймонд говорит ему это, преследуют его в часы бодрствования, отражаются, будто в зеркале, в словах его матери и проникают в разум сквозь туман вина, когда Эйгон все еще считает себя трезвым. Он думает, что если это когда-нибудь случится, то он наверняка перестанет дышать, поскольку тогда его жизнь больше не будет иметь никакого смысла. Но Эймонд не говорит этого, несмотря на то, что Эйгон раз за разом продолжает разочаровывать его. Он произносит их лишь тогда, когда Эйгон считает, что об этом больше не следует беспокоиться, объявив пир в честь Эймонда, убившего бастарда, который когда-то искалечил его, лишив глаза. Эймонд словно прирос к полу, в шоке уставившись на старшего брата, когда тот требовал верности от лордов, леди и всего королевского двора, а затем объявил поступок Эймонда благородным и даже славным, в то время как за их спиной то и дело был слышен шепот «Убийца Родичей», думая, что в праздничной суматохе этого никто не услышит. Эйгона окружала свора потенциальных изменников, шептавшихся за его спиной, однако открыто выразить свое несогласие с королем осмелился лишь Эймонд, ударивший его по лицу. «Он ударил короля. Одна из высших степеней измены. Но я прощу его» — думает Эйгон, вытирая свой кровоточащий нос. «Я прощу ему все». — Ты устраиваешь пир в честь убийства нашего родственника, нашего племянника. Какой же ты трус, — Эймонд буквально выплевывает ему эти слова в лицо. Он возвышается над ним сейчас, и это должно заставить Эйгона съежиться. Но он этого не делает. «Я никогда не буду бояться тебя, как придворные дамы. Я никогда не брошу тебя, мой прекрасный монстр. Мой прекрасный брат». — Я устроил пир в честь тебя, величайшего рыцаря королевства и верного слуги короны, — произносит вместо этого Эйгон, приближаясь к нему. Эймонд, к своему величайшему удивлению, делает шаг назад. И Эйгон впервые за эти годы наконец-то видит его: младшего брата, испуганно следующего за ним. «Я не подведу тебя. Не в этот раз». — Какая честь в том, что самый старый боевой дракон сожрал ребенка и дракона-недоростка? — голос Эймонда дрожит, и это заставляет сердце Эйгона биться чаще. — Она придет за нами. За нашими головами. Рано или поздно. Мать и дед заблуждаются, если думают, что смогут положить этому конец с помощью переговоров и предложенных мирных условий. Эймонд молчал, но больше не двигался. Эйгон сократил разделяющее их расстояние настолько, пока между ними почти не осталось свободного пространства. — Либо мы, либо она. Либо наши родственники, либо ее. В своей разлагающейся, жалкой жизни отец пытался объединить их, но его усилия лишь только усилили взаимную неприязнь, разлучив их еще сильнее, когда он ясно дал понять всем в этой крепости, что в его сердце нет места никому, кроме Рейниры и ее детей. Но отца больше нет, и им больше не нужно делать то, что он велит. Отец оставил Железный Трон позади себя, и Эйгон возьмет и сохранит его. Если бы только это не означало, что Рейнира придет за головами его братьев… — Ты мне не брат, — шепчет Эймонд, когда их разделяют лишь считанные дюймы. Эти слова режут слух хуже, чем валирийская сталь. Эйгон втягивает воздух, жалея, что он настолько слаб, когда непролитые слезы начинают жечь его глаза. Будь он сильнее, то убежал бы, получив отказ, как всегда делал раньше. Обязательно убежал, если бы не заметил слезы, наполняющие глаза Эймонда. Боги, он никогда не видел его плачущим с той самой проклятой ночи в Дрифтмарке. Месть не была сладкой вещью, и Эймонд не был тем монстром, образ которого он создал, ведь ему было всего лишь шестнадцать лет. Он едва ли был еще даже мужчиной. Эйгон сдержит свое обещание. Хотя бы для того, чтобы защитить Эймонда от самого себя. Он неуверенно протягивает вперед руку, подстегиваемый тем, что брат не вздрагивает от прикосновения его пальцев к сапфиру, расположенному там, где когда-то был его глаз. Эйгон целует брата, пока его большой палец нежно касается глубокого шрама, портящего его красивое лицо. Эймонд почти застенчиво наклоняется к его прикосновению. Эйгон, обезумев от прилива привязанности, которую он испытывает к своему брату, касается губами его губ. Целомудренно, как делала мать в те самые редкие моменты, когда он делал или говорил что-то, чем она гордилась. Это было обещание, которое он сдержал, продолжал мысленно говорить себе Эйгон. Даже, если он чувствует покалывание на своих губах, когда отстраняется и смотрит в глаз Эймонда. Даже, когда его сердце колотится в груди, а на губах Эймонда появляется неуверенная улыбка. Это зрелище завораживает Эйгона. Он едва замечает, как его брат вытаскивает свой кинжал. Тревожные слова застревают в его горле, когда Эймонд царапает свою нижнюю губу лезвием и алая струйка крови окрашивает его бледную кожу. Когда младший брат вручает ему кинжал, призывая сделать с собой тоже самое, рука Эйгона даже не дрожит. Он подносит кинжал к лицу и режет свою нижнюю губу, повторяя действия своего брата. «Он мог бы попросить мой глаз взамен своего выколотого, и я бы сделал это. Отдал ему свой глаз» — думает Эйгон. Возможно, они выглядели глупцами в глазах богов и людей, уставившись друг на друга с испачканными алой жидкостью губами и подбородками, но когда Эймонд прижимается к его губам, смешивая их кровь, Эйгон клянется, что никогда не пробовал ничего слаще.