Чёрные лилии

В клубе душно до жути, но в хлам пьяному Николаю всё равно. Он крутится рядом с какой-то девушкой, откровенно заигрывая, пока телефон, поставленный на беззвучный, разрывался от звонков. Фёдор и места себе дома не находил, не знал, куда его ненаглядный пропал, а его ненаглядный целуется в засос с барышней на танцполе. Ее руки с откровенно дешевым маникюром лезут в штаны, пока она сама утаскивает его к кабинкам. Гоголь в таком пьяном угаре и не против. Ему нравится эта блондинка с четверочкой в белье, с такой крепкой задницей и с такими изящными ногами. И он совсем не против использовать ее "в рот и наоборот".  Сосет она отменно. Сидит на корточках (на каблуках!) и умудряется прекрасно заглатывать член Гоголя. Он наконец-то решает проверить телефон и видит кучу пропущенных от какой-то "любимой крыски". Но затем сладостное осознание приходит на ум и он всё-таки перезванивает, направляя голову не менее пьяной барышни, чтобы она двигалась активнее. А брюнет, завидев, что ему уже звонит Коля, мигом отвечает. Первыми в уши ударяет громкие басы музыки, дальше он слышит подозрительные хлюпы. И думать не хотелось, что… — Алё, Федь! — одна из худших надежд оправдалась, Николай в драбодан. — Да. Ты где сейчас?  — Эй, а помнишь… ик! Помнишь тот клуб, где Антон засасывал Диму?  — Скоро буду, — мрачно закатывает глаза Достоевский, накидывая пальто поверх пижамы и хватая ключи от машины и квартиры. Он в спешке слетает по лестнице, нечаянно подворачивает лодыжку и уже медленнее спускается. Фёдору всё стало ясно. Сразу же. Буквально по первой фразе. Но была какая-то слепая надежда на отсутствие измены.  Машину припарковал криво, но если захотят, проедут, с ментами, если что, он тоже уладит дело, удобно быть важной шишкой. Влетает в клуб и закашливается от неприятного запаха и плотного, душного воздуха. Летит сразу к туалету, расталкивая толпу по пути и слыша гневные маты, которые культурная прослойка людей (или просто актеры) заменили бы на "давайте аккуратнее". Врывается в кабинку как раз в момент, когда блондин кончил на лицо той девушке и блаженно простонал.  Не смотря на всё уважение к девушкам, привитое с детства, Достоевский оттаскивает даму за волосы, пока Коля натягивает штаны и вешается ему на шею, пьяно проговаривая что-то о любви. Но вот только Фёдору это совсем не нравилось, скорее, раздражало и доводило до трясучки, благо, тот знал, как хотя бы немного отрезвить человека, хоть тут спасибо пьющей матери. Брюнет схватил своего горе-возлюбленного за шкирку и потянул к раковинам. Заткнул кое-как несчастную раковину, набрал идеально ледяной воды и сунул опухшее лицо прямо в эту воду, с тайным и странным злорадством надавливая на белобрысую макушку. Николай сразу забарахтался, попытался вылезти, но не смог, ведь никто ему не даст этого сделать. Однако Достоевский не совсем изверг — поднял дурную головушку перед заплёванным зеркалом и, сжав зубы, чтобы всё-таки держать себя в руках, гневно почти выплюнул: — Посмотри, в какую тварь ты превратился. Клялся верность хранить, сучёныш. А потом снова наклоняет макушку уже под громкие протесты и бормотания. Гоголь уже активнее сопротивляется, но ничего поделать с этим не может, злой Достоевский ещё страшнее Сатаны. Остаётся только скулить что-то невнятное, чтобы надавить на жалость. И всё-таки Бог (или Федина жалость) есть, смиловался брюнет, закинул к себе на плечо горе-пьяницу и потащил к машине, уже матерясь в ответ гневной толпе. Даже бармен замолк, не пытаясь даже попробовать вставить хоть слово поперёк гневному Достоевскому.  Дверь машины открывает уже аккуратно, ибо её ремонт — штука дорогая и по времени долгая. Николая просто скидывают на сиденье, от чего тот больно ударился задницей, и пристегивают, чтобы тот случайно не упал. Дверь так же аккуратно захлопывается, Фёдор обходит машину и садится за руль, пристегнувшись и заводя их транспорт.  Добрались домой в полной тишине. Гоголь лишь изредка поглядывал на узкое зеркало, но всякий раз отворачивался. Не мог видеть сейчас себя в таком состоянии. Да и стыдно стало перед Фёдором. Брюнет волновался за него, а он пить пошёл. Да и изменил ему с девушкой какой-то. И не такая она уж и красивая, Феденька гораздо лучше. Только вот осознал это Николай уж больно поздно.  Домой тоже заходят тихо. Не разговаривают. Но одними только действиями Достоевский выдаёт свое волнение за этого придурка. Тащит его, сонного, в кровать, раздевает, ставит на тумбочку стакан воды и таблетку аспирина. А затем исчезает. Просто уходит и не собирается возвращаться. Утро встретило Гоголя открытыми шторами и головной болью. Он, морщась и ойкая, пытается вспомнить, что вчера было. Но что-то ничего на ум не приходит. Он помнил только то, как вошёл в бар и первые три стопки, потом холод, ледяной холод, аж передернуло, и поездку у Достоевского на плече. Но если Фёдор его затащил домой, то где он сейчас? Почему вторая половина постели даже не тронута? Николай видит таблетку со стаканом и мысленно благодарит Федю, а затем закидывает таблетку туда, наблюдая за тем, как она зашипела. Потом всё-таки потягивается, слазит с кровати и смотрится в зеркало. Но на него смотрел не Коля. На него смотрело какое-то чучело — по губам и шее размазана дешевая противная красная помада. Он уверен, что она не Федина — брюнет всегда брал бордовую и гораздо более приятного оттенка. Но это ещё же не всё — некогда мягкие волосы превратились в спутанные патлы, боксёры вообще в собственной сперме. Что за дрянь произошла вчера вечером?!  И тут Гоголь понимает, что ужас — это даже не гнев Фёдора (хотя это тоже). Ужас — это прорыв канализации в мозгу. Он вспомнил всё. Он вспомнил и ту барышню, и свою измену, и злого Достоевского. И Коля всё больше ненавидел это чертово отражение, ненавидел за то, что оно выкинуло вчера его любовь на помойку, заменив мимолетной похотью.  Дальше день прошёл как в тумане. Зеркало разбито, кружка тоже разбилась, уже случайно, телефон уже почти умер от постоянных звонков, во всех чатах (пусть он и был заблокирован) было сообщение "вернись, прости, я дурак". Он надеялся. Слепо надеялся, что всё-таки Фёдор разблокирует и прочитает. Он даже деньги переводил на карту с просьбой вернуться, но на второй перевод обнаружил, что карту уже заблокировали. Совесть и отчаяние сжирали Николая. Он так хотел отмотать время назад, назад, лишь бы только не поддаваться той девушке и спокойно заказать такси. Над ним будто бы сгустились тучи. Руки опустились. Губы всё были искусаны в кровь и перемыты множество раз, лишь бы не чувствовать этот мерзкий вкус помады. Глаза уже болели от слез, но те всё равно лились из некогда ясных очей.  Вечером, уже более-менее успокоившись, он стоит в ванной, смывая остатки слез. Шмыгает носом и всё-таки поднимает глаза на зеркало. Хотелось разбить и это зеркало, но вдруг отражение в ненависти скривило губы, когда Гоголь этого совсем не делал. Он в изумлении отшатнулся, больно ударившись о шкаф и с шиканьем вновь посмотрел на своё отражение. Тот Коля сложил руки на груди, прожигая этого Колю ненавистным взглядом. Взглядом, наполненного омерзением.  — Ну и что же. Потерял теперь своего Феденьку? — А… а как? — Рот захлопни, муха залетит. Ну что же, ты сам во всём виноват. И тебе это расхлебывать.  — Но как?! — брови взметнулись к переносице, создавая умоляющее выражение лица, однако Николай из зазеркалья только фыркнул. — Каком к верху. Ты же знаешь о нём почти всё. Вот найди и извинись.  — Он меня не простит.  — Что это значит — не простит? Руки в ноги-ноги в руки взял и пошёл у него прощение вымаливать!  Тот Николай ударил кулаком по зеркалу со своей стороны, случайно разбивая его. И Гоголь, этот Гоголь, из реального мира, видел эти осколки и даже трогал их. Какая бы странная ситуация ни была, но в голове уже созрел план.  Что-то в плане не было пунктика про холод. Блондин выскочил в одной тонкой толстовке и в легких джинсах с кедами в октябрьский холод. Но не отказываться же на половине пути от собственного плана. Вскоре в руках красуется букет чёрных лилий, а сам Николай выжидает Фёдора на его любимом мосту. Ждёт, прямо как Хатико. И совсем не важно, что дрожь прямо-таки колотит тело, а уши и пальцы рук-ног не чувствуются. В какой-то момент этого долгого ожидания его почти покинула надежда, но вдруг он увидел знакомый замотанный шарфами силуэт в вишнёвом пальто и в белой ушанке. Николай сразу же расцвёл, понёсся к любимому и совсем забыл про холод. Налетел на бедного брюнета, а потом, одумавшись, спешно на колени упал, склонив голову и протянув цветы. А Достоевский не знал, что и думать. Тоже волновался за Гоголя, но и обида тоже присутствовала. Только потом, получив миллионы извинений, любовь и беспокойство добились своего, Фёдор был готов простить Николая и дать ему второй шанс. Поэтому он, тяжело вздохнув, принял цветы от любимого Коленьки и приказным тоном (с легкими нотками волнения) сказал: — Встань.  Николай мигом вскочил, но затем удивленно-виновато попытался взглянуть в любимые глаза. Всучив букет обратно, Фёдор снял с себя пальто и один из шарфов, а затем надел это всё на Гоголя и забрал букетик обратно. Блондин прямо-таки почувствовал, как в груди разливается что-то очень тёплое. И раскаяние вперемешку с любовью вылилось из него и расплылось в неловких, но крепких объятиях, очередных слезах и в шелесте: — Извини… — Машина тут недалеко. Поехали домой.  — То есть, извиняешь? — То есть, сейчас получишь. Подумаю.  И Николай, усаживаясь рядом с водительским сидением, чувствует, что всё наладится. Ведь Достоевский, перед тем, как завести машину, мягко притянул его к себе и поцеловал в лоб, проверяя на температуру. А затем брюнет по привычке ворчал себе под нос всю дорогу, но Коля-то видел улыбку. Улыбку облегчения и нескрываемой нежности.