Цветы на могилу

      — Не приживётся.       Розалина, не так давно наречённая Синьорой, выпрямляет ноги и закидывает их на плечо Педролино, усердно старающегося создать лучшие условия для бледного цветка, обратившегося камнем. Его серебристые волосы коротко подстрижены, но на них всё ещё остались следы огня, и в нём самом, кажется, нет ни капли аристократичности, присущей ему в иные дни. Простая коричневая рубаха и свободные брюки, садовые перчатки, испачканные землёй и зеленью срезанных стеблей. Не знай Алая Ведьма его лично, сказала бы, что простой садовник. Но она его знает, кажется, прекрасно знает, лучше, чем многие. Да и то… не слишком удивительно. Сейчас, когда «Фатуи» — лишь слово и четыре Предвестника, коих Её Величество подобрала, словно котят с улицы, никого ближе у них нет. Приходится смириться и с характером чужим, и с привычками. Потому что они, оборванцы с разных уголков Тейвата, теперь…       Вместе.       Страшное слово, и мысль — ужасающая. Но к этому приходится привыкать, как и к региону Крио, как и к Заполярному Дворцу, как и друг к другу. С одним проще, с другими сложнее. Даже через десятки лет в Снежной Розалина не утратила мондштадтский акцент в длинных речах, а Педролино — сожаление во взгляде. Сейчас, думается, каждого из их четвёрки можно описать одним словом. Проклятый, отвергнутый, сожалеющий, скорбящая.       Они — словно пазл. Старый, потёртый, с изломанными краями. Но с неплохо подходящими друг к другу деталями. Каждого из их четвёрки можно описать одним словом… Отчаявшийся, обозлённый, мстящий, яростная.       Педролино вздыхает, вновь проверяя углубление в земле. Удобрение, грунт, влага, пространство для корней… Бережно, слишком бережно для образа хладнокровного человека, коий знают люди Снежной, он берёт цветок в руки и, огладив листья, усаживает на место, присыпав землёй.       — Сколько ещё будешь над ними корпеть? — голос её тихий, почти сочувствующий.       — Пока не посажу цветок для каждого из нас.       Это был третий.       Девушка вздыхает, убирая ноги с чужого плеча, ставит на аккуратные плитки дорожки. Чай в обеих чашках остыл, давно уже остыл, но всё ещё дополняет помещение оранжереи приятным ароматом.       — А когда умрём, отнесёшь на наши могилы? — ладонь подпирает щеку, и светлые локоны покачиваются в такт движению.       — Отнесу, — тихо соглашается Пьеро мучительно долгой минут позже.       В земле оказывается следующий интейват.

***

      Крио Глаз Бога холодит руку. Всего его трясёт — до сих пор трясёт. После объятий Её Величества в карете и нескольких часов в одиночестве кабинета. Его трясёт, и мысли подобны мухам — жужжат в голове, летают, но никак не получается понять хоть одну.       Острые края впиваются в ладонь, в уже проткнутую плоть. Серебро Глаза Бога залито кровью. Пьеро не помнит, в какой момент это произошло да и боли не чувствует вовсе.       Перед глазами помещение, переполненное людьми, длинный стол. Он стоял у стены, отстранённый от разговора. Они едва ли примут аргументы каэнрианца, Пьеро. И он послушно встал безмолвной статуей, сложив руки за спиной.       И он послушно стоял.       Стоял, пока Брандт говорил.       Стоял, пока Брандт не напал на Её Величество.       Пьеро вытянул руку, взывая к своим силам, быстро, рефлекторно, не задумываясь ни на мгновение. Но вместе с золотистым свечением появилась глыба льда. В руке он сжимал «дар богов». Он сжимал его, словно пытаясь раздавить.       В какой-то момент острые края пронзили огрубевшую ладонь.       Пьеро смаргивает пелену воспоминаний и переводит взгляд на белую полоску ткани, испачканную его проклятой кровью. Он помнит лишь, что Её Величество ласково взяла его руку и перевязала. Кажется, она что-то говорила? Что-то успокаивающее?       Дышать тяжело.       Сердцебиение заглушает мысли.       Снежинка под слоём прозрачным издевательски поблёскивает. Насмехается. Шуту не по себе.       Дверь открывается тихо, позволяя прохладе и чужим приглушённым голосам проникнуть в комнату.       — Вот ты где.       Синьора. Он узнаёт её, даже не поворачиваясь. Но не движется. Не может себя заставить. Метель бьёт когтями-снежинками по окну. Огонь слабо потрескивает в камине. Холод и огонь.       Она, должно быть, уже знает, что произошло. Молва людей, рапорт… что угодно. Это не было тихим делом.       Звук её шагов утопает в мягкости ковра. Ворс длинный, тёмно-синий. Цепляется за каблук Розалины. Она тяжело вздыхает, должно быть, видя сгорбленного его. Он слышит это, но едва ли осознаёт. Он слышит её сладкий голос, обволакивающий тёплыми объятиями, но не различает слов. В ушах бьёт сердца ритм и собственное дыхание.       Она подсаживается к нему совсем близко — он чувствует. Она ждёт — он знает.       Она вздыхает и касается его плеча, мягко поглаживает, переходя на спину. Они молчат. Молчат так долго, что Пьеро успевает успокоить дыхание под настойчивой ладонью Синьоры — успевает подстроиться под её ритм, намеренно громкий.       — Всё было настолько плохо?       Желай она узнать объективные факты, она бы прижала к стене агента и узнала бы всё. Но она хочет слышать его мысли. Его мысли — беспорядочный набор картинок, звуков и ощущений. Холода в груди и игол льда, вонзающихся в сердце. Субъективные и бессмысленные для составления целостной картины.       — Нет, — выдавливает он, лжёт, напряжённая линия плеч выдаёт ход его мыслей. Лжёт, ибо объективно ничего не случилось практически. Никто не пострадал.       Синьора вздыхает и тянет его за плечи, прижимает к себе. Пьеро, так случилось, тёплый всегда, несмотря на все холода Снежной и Её Величества, тёплый, несмотря на Крио Глаз Бога. Синьора же покрыта ледяной коркой, пусть и пылала ярче солнца когда-то.       Пьеро — послушный зверёк, ибо к плечу её прислоняет голову, поудобнее устраивает и позволяет убрать длинные волосы. Позволяет — только ей.       — Мне больно, — шепчет он, наконец-то сумев оторвать взор от голубого свечения, такого насмешливого.

***

      Столетие совместной работы они празднуют тихо, без какой-либо размаха. Пьеро и Капитано готовят небольшой ужин, и Синьора приносит несколько бутылок хорошего вина — мондштадтского. Дотторе показывается из лаборатории, словно крыса, попавшая на свет.       Нет ни свечей, что нужно задуть, ни хлопушек, ни праздничных шаров. Они сидят за одним столом, погружённые в воспоминания. Тяжёлая тишина оседает, словно пыль — или свежевыпавший снежинки.       Снежная — регион холода, печали. Снежная — регион чёрного и белого. Линии зданий, утопающих в белизне, словно росчерки архитекторской ручки. Их руки в чёрной крови, дабы будущее было светлей.       Снежная не прощает ошибок. Остановись на улице на лишнюю минуту — и оберёшься льдом. Отдай они неверный приказ, и домик из карт, что строили, распадётся.       Снежная не прощает ошибок, и они пьют за всех тех людей, что погибли на демонстрации неделю назад.       Прошёл всего лишь век. Этого слишком мало, чтобы излечиться, чтобы убить бога. Этого слишком много, чтобы притвориться, что всё в порядке.       Дотторе уходит первым. Стучит бокалом по столу, встаёт и исчезает в безлюдных коридорах.       Капитано благодарит за вечер, еду и компанию, откланивается и уходит часом позже.       Синьора толкает кусочек пирога из одной стороны в другую. В её бокале осталась ещё треть вина. Последние двадцать минут остаётся.       Тяжёлый вздох появляется еле видным облачком пара. Пьеро встаёт и предлагает ей руку. Если «официальная часть» завершена, им нет смысла находиться здесь дольше.       На мягких диванах в его кабинете они распивают ещё бутылочку вина, вспоминая тех, кого уже не вернуть. Вспоминая огонь, дым и пепел.

***

      Предлагает ей руку он и на балу, когда Её Величество окружена стайкой аристократов и парочкой дипломатов из Фонтейна и, кажется, в его внимании не нуждается. Она радостно берёт её, готовая уйти от настырных ухажёров хоть в центр зала, хоть на балкон после, хоть в сады Заполярного Дворца, поддёрнутые инеем и припорошённые снегом, но удивительно зелёные. Отчасти — его работа. Он горделиво изгибает губы в ухмылке. Не зря придворным магом был.       Пьеро, так уж случилось, любит танцы. Нежно, трепетно бережёт это своё маленькое увлечение за маской, за строгими речами, за плотными одеждами. Но звон хрусталя, перелив голосов за спиной, пение струн оркестра, звучный стук каблуков и…       …и чувства. Да, пожалуй, танец — самое чувственное, что может позволить себе Пьеро. Он давно уже не юнец, чтобы бегать по длинным коридорам дворца, звать милых девушек на свидания и смеяться искренне и громко в кругу коллег, друзей, знакомых. Пьеро, впрочем-то, и вспомнить не может, чтобы когда-либо таким занимался. Быть может, того и не было вовсе, а, может, то лишь время, своей рукой стёршее воспоминания, быть может — проклятие. Кто его разберёт, право…       Пьеро искренне любит эти объятия, в коих чувствовать себя может и сильнейшим защитником, и самым защищённым человеком на свете. В нежных руках спутницы он — не маска и роль. В её руках он — Педролино, слегка саркастичный маг из Каэнри'аха. Может сверкать звездообразными зрачками, не цепляясь за чужие настороженные взгляды, слух его не будет царапать тихое «чужак». Даже через век — чужак. Для всех, но не для группки оборванцев и изгнанников.       В его твёрдой хватке и она вовсе не Ведьма, сжигающая на своём пути всё. Лишь Розалина, девушка, что ночью тайком представляет, как всё обернулось бы, будь Ростам жив. Представляет, что завтра с рассветом он вернётся и заключит в свои объятия. А после она сможет познакомить его с теми, кого тихо в глубине души называет «семьёй». Сломленной, разбитой, утратившей всё, но… семьёй. И, быть может, из-за чувства потери она и видит в безбожном коллеге... брата..? Мужчину, что разделит бутылку вина, вечер и разговор, смех и печаль. Утешит в худшие дни и придёт за утешение в иные. Ростаму, быть может, он понравился бы. Она верит в это наивно, по-детски.       А пока пение струн раздаётся, они ступают по залу в танце, удивительно подходящие друг другу кусочки пазла.       Часами спустя случайный стражник встретит их в зелёном лабиринте, и через пятнадцать минут у фонтанчика они с хохотом тихим встретят парочку, что желает уединиться — им до того дела нет, сами ушли подальше от звона, голосов и света, получив безмолвное позволение Её Величества.

***

      — Кто по бане, а Пьеро по звёздам… — дверь закрывается с щелчком замка. Синьора занимает место у соседней рамы оконной. — Не надоело?       На его лице четверть маски, чёрное пятно, прикрывающее проклятие, ползущее от груди к шее и выше. Высокого ворота оказывается мало. Проклятие такое же чёрное, с синими прожилками, отдаёт иглами боли. Пьеро уже смирился.       — Нет, — качает он головой слабо, обессиленно почти. Его взгляд цепляется за Полярную Звезду, и он просит её указать верный путь — который год просит, а ответов всё нет. Отчаяние — не более.       — Поверил бы своим звёздам, — вздыхает она, оттаскивая от искрящегося морозцем окна. — Пойдём, все тебя ждут.       Сегодня похороны мэра Снежной. Светлая память ей — как и все жертвам, запечатлённым на льду.       Через несколько дней у её могилы появился окаменевший цветок.

***

      — Синьора…       — Это мелкий кусок дерьма…       — Розалин.       — Мерзкое отродье Электро Архонта…       — Роза!       Она останавливается в своих ругательствах, останавливает и свои шаги — посреди комнаты, оборачивается на него и смотрит. Отводит от лица тонкую курительную трубку. Пьеро смирился с запахом, смирился с этой её привычкой. Всё удивительно в порядке.       — Мы не ругаемся и не сражаемся с нашими коллегами.       Он устало взмахивает ладонью. Чем дольше существует организация, чем дольше они сражаются, тем больше их становится. Марионетка из Фонтейна, Сказитель из Инадзумы и Цыплёнок из Снежной. Субретка кто ж её поймёт откуда. Пьеро, говоря откровенно, устал. Иногда их военная организация напоминает приют. Приют для малых детей — а иногда кажется, что они ещё и в развитии отстают. Но то мысли, мельком появляющиеся в голове, никогда не озвученные, а иногда и заставляющие усмехнуться. Как дети — право! Особенно на собраниях.       — Ладно, — соглашается Розалина, приземляясь на диван. Наклоняется к нему с заговорщицким прищуром, тычет трубкой, — итак, Лино, как дела на личном фронте?       Пьеро громко стонет, накрывая лицо книгой, кою читал последние полтора часа. Маска впивается в лицо чуть ниже скул.

***

      – Роза… – он почти рычит – почти что молит, на её хитрую и довольную ухмылку глядя. Он выловил её между совещаний и миссиями, ловил, словно кот – птичку. – Пожалуйста.       Как же жалко он, должно быть, выглядит: держащий её за локоть где-то посреди бесконечных ледяных коридоров Заполярного Дворца, со столь искренней просьбой во взгляде. Маска закрывает всю правую сторону его лица, лишь глаз цел остался – да надолго ли? Может, в том и причина её согласия – весь его вид провинившегося мальчишки. Она ведёт его в свой кабинет и усаживает на диван. Движения её несколько резки, но то лишь нетерпение.       – Рассказывай, – и в глазах её пляшут бездновы отродья.       Странная штука – семья. Пьеро бы сказал, что они – семья поневоле. Живут в одном доме, по одним правилам, с одной целью, завтракают на одной кухне и располагают одним бюджетом.       Странная штука – семья. Ведь только Розалине, Ведьме из города Свободы, он доверяет рассказать о своих симпатиях, ведь только к ней может обратиться с такой глупостью:       – Какие подарить цветы?       Он говорит на выдохе, закрыв глаза, чтобы не видеть, как на чужом языке появляется издёвка. Но – её там нет. Её губы растягиваются в ласковой улыбке, точно глядит она на братца-дурочка.       – Дай угадаю, — ноготок постукивает по губе медлительно, театрально, — тебе нужно что-то необычное, что-то говорящее… Ты же словами ничего объяснять не будешь, пока она тебя к стене не прижмёт, не так ли?       Пьеро вздыхает, скрещивая руки на груди. Отворачивается от неё, скрывается за маской.       Его влюблённость в Её Величество… Была слухом, клеветой — «безбожник наложил чары на нашу богиню и проник в правительство!» Была преданностью. Стала действительностью — болезненной и печальной. Сладко-горькой.       Розалина вздыхает, мягко пиная его носком туфли в голень. Загибает пальцы, уставившись в потолок.       — Можешь попробовать асты. Любовь, нежность, тайные чувства. Гиацинт означает «очарование», а дельфиниум можно прочесть как «я буду твоей тенью» или что-то такое, — её хитрый лисьий взгляд обращается к нему снова с устрашающим блеском, посмеивается звонко. — Хотя, полагаю, тебе подойдёт викария.       — А он что означает..?       — Узнаешь.

***

      — Мать пала от руки воспитанника… поэтично.       — Проблематично. Снова разбираться с документами и обучать человека этому.       Розалина ничего не отвечает. Лишь вытягивает ноги ближе к жаркому пламени, трещащему в камине, и отпивает из бокала.       — На её могилку тоже цветок принесёшь?       — Она служила нашим целям.       — Что-то агентами их не носишь, хотя служат они нашим целям больше, чем некоторые.       Пьеро не отвечает, притворяясь слишком углублённым в документы на столе. Синьора вздыхает.       — Что с тобой поделать, старик… Не забудь только на мою могилу принести.

***

      Сегодня очередная годовщина основания Фатуи — дня, когда все они обрели дом, холодные объятия Царицы и новую цель.       Это день они не празднуют, но поминают — словно мёртвого друга.       Молчание гробовое, и нарушить его — словно вскрыть могилу.       Пьеро остаётся дольше других. Поднимает стаканы за тех, кто пал и кто падёт. То ему предсказала его звезда. Маска отложена, забыта где-то во Дворце вместе с повязкой на глаз. Может быть, потеряв глаз, он лишь прозрел..?

***

      Он запахивает плащ, хоть и холод едва ли ощущает. Пурга не прекращается с церемонии похорон. Льды Её Величества, дарящие покой, сковали это место — словно бы во времени. Ему приходится протискиваться сквозь полуприкрытую дверь, дабы пройти к гробу. Снежинка или восьмиконечная звезда — кто разберёт… Они уже стали единым символом.       Здесь… холоднее. Намного холоднее. Так непохоже на пылкую Розалину… Звук шагов отражается от стен, когда он приближается к гробу. Интейват опускается на один из лучей золотистых.       — Принёс.