Выручай-комната и канареечное перышко

Гермиона влетела в выручай-комнату разгневанная настолько, что, казалось ещё чуть-чуть – и её волосы заискрятся и вся она вспыхнет, как спичка, сгорев моментом, не оставив после себя ничего, кроме горьковатого запаха и пепла. Она резким пинком закрыла за собой дверь, на подкорке чувствуя укол совести: Хогвартс был ни в чём не виноват. Глупо было вымещать свою злобу на предметах в школе, которая, по сути, старалась помочь, и обеспечила укрытие от чужих глаз. Эмоции сменились так же быстро, как погода в тропическом лесу: на смену злости пришла обида. И горькие слёзы не заставили себя ждать. Грейнджер обессиленно сползла по двери, уронив сумку с учебниками на пол, и уткнулась носом в колени, не пытаясь сдерживать, рвущихся наружу, всхлипов, сотрясающих тело. Она всегда старалась быть сильной. Не бежала от ответственности, не боялась обязанностей, нагружала себя настолько, что само время меняло ход событий, подстраиваясь под её расписание. Но у каждого есть предел. Есть момент. Точка невозврата. Когда всё горе, любовно накопленное и запрятанное поглубже, вдруг, переполняется. Финальной нотой становится какое-то, с виду, несущественное обстоятельство - и тогда, эмоции прорываются наружу. Становится невмоготу. Так, что в горле встаёт непроходимый ком. Больной. Его не проглотить. Можно только выплакать. Она всегда старалась быть стойкой. С первых лет учёбы она терпела: насмешки над происхождением, над отношением к учёбе, над образом мыслей. Начиная с первого года обучения, Гермиона представляла себя, одетой в броню: мол, все удары ей ни по чём. Но оказалось, что каждый шепоток, каждая злая шутка, каждый презрительный взгляд истончили её защиту. Она была, словно слизняк без раковины. Обнажённая. Уязвимая. Противна. Сама себе. Она всегда старалась быть мудрой. Не обращала внимания на сплетни и упрёки. Была объективной к другим, и понимающей. Искала оправдания чужому недостойному поведению. Она старалась всегда. Для неё не старались никогда. Гермиона захлёбывалась слезами, упиваясь жалостью к себе. Ей было так плохо, что стало даже хорошо - пришло мрачное удовлетворение от самобичевания. Ей хотелось жалеть себя, снова и снова. За все годы, которые она пропустила. За всё то время, что так равнодушно к себе относилась. Прошло некоторое время, прежде чем её истерика начала затихать. Грейнджер, всё ещё всхлипывая, подняла голову и осмотрелась: выручай-комната представляла собой нечто, похожее на католический собор. Она была в похожем, когда с семьёй путешествовала по Италии. Только вместо скамеек и престола с распятием тут были горы всевозможных вещей. Через высокие витражные окна падал солнечный свет, раскрашивая проходы из хлама и побрякушек в разноцветные пятна. Гермиона икнула и поднялась, желая поближе рассмотреть такое богатство. Она нерешительно прошла вперёд: перед ней стоял бюст, с нахлобученным, сверху, нелепым париком, на котором поблескивала диадема: тонкой ювелирной работы, плетением напоминающая лозы кипариса, она была усеяна россыпью камней, словно, кто-то разбросал на ней созвездия. Посередине ослепительной синевой сверкал камень. Грейнджер благоговейно потянулась рукой к украшению, но, раздавшийся за спиной голос, заставил её подпрыгнуть от неожиданности: - Грейнджер, - в противной тягучей манере мог говорить только один человек. Драко Малфой. – Совсем плохи дела с галлеонами? Решила украсть и заложить побрякушку в ближайшей лавке? – она не ошиблась. Слизеринец стоял перед ней, одетый в чёрные брюки, чёрную рубашку и язвительную улыбку. Гермиона, вдруг, ощутила, как к щекам прилил жар. Она почувствовала себя крайне неуютно, и, хотела было, пропустить злую насмешку от Малфоя мимо ушей и молча уйти, но, ещё не до конца утихшие эмоции, подстегнули её остаться. Хватит. Она не какая-то нищенка. Не отсталая. Не больная. Не глупая. Она может дать фору любому чистокровному волшебнику, при этом, не имея за спиной никакого плацдарма в виде магической семьи. Гермиона вздёрнула голову и отчеканила: - Малфой, не каждого человека проблемы с деньгами подтолкнут к воровству. Не стоит всех судить по себе. В ответ на её фразу он сощурился и в пару шагов, словно кошка, преодолел пространство, разделяющее их. Нависая на девушкой, он гневно зашипел: - Что ты... Грейнджер вздёрнула бровь, и, не дав ему договорить, ткнула в грудную клетку Малфоя указательным пальцем, определяя между ними дистанцию. Она старалась выглядеть равнодушной, и даже надменной - но на деле у неё перехватило дух от близости парня. Никогда раньше они не находились настолько рядом. Тем не менее, собравшись с мыслями, она заговорила: - Не боишься находиться так близко к поганой грязнокровке? – растянула она губы в улыбке, заметив удивление, мелькнувшее в глазах слизеринца. Но тот быстро справился с эмоциями и принял расслабленную позу, убрав руки в карманы брюк. Её палец по-прежнему упирался в него, но Малфой не предпринимал никаких действий, чтобы это исправить. Наоборот - слизеринец наклонился к ней ближе, так, что Гермиона ощутила аромат его парфюма: терпкого, коньячно-кофейного. Сладкого. Кружащего голову. - Знаешь ли, я, вообще, мало, чего бо... – он прервался, вглядываясь в её лицо. – Ты, что, плакала? – ей показалось, будто его голос звучал встревожено. - Не твоё дело. – буркнула она, опустив руку и прервав их контакт, затем, отвернула лицо в сторону. Ей, вдруг, стало неприятно от понимания: в каком жалком виде она находится перед, вечно холёным и лоснящимся, Малфоем. - Грейнджер, - не обращая внимания на её ответ, от потянулся рукой к её волосам. Девушка дёрнулась в сторону, но Малфой всё равно успел достать то, за чем метился. Грёбанный ловец. – Это, что, перо? – удивление в его голосе прорвалось так искренне, что Гермиона, не сдержавшись, хихикнула. Малфой показал ладонь - перед глазами девушки возникло жёлтое канареечное пёрышко, которое, видимо, запуталось в её волосах, когда она, в сердцах, наслала на Рональда стайку этих самых птичек. Внезапно, её веселье сменилось горечью. И улыбка стала ощущаться изрезанной. Голос Гермионы осёкся, когда она заговорила: - Что, скажешь, там ему и место, - кивнула она на перо, в руке Малфоя, поджимая дрожащие губы. – Мол, в гнезде ему и быть? Ей показалось, что обида промелькнула в кристально-серых глазах слизеринца. Он на мгновение прикрыл глаза, глубоко вздохнул и покачал головой: - Нет, Грейнджер. Не скажу. На самом деле, - он окинул её своим взглядом, а затем, вернул пёрышко на место, продолжив, - у тебя очень красивые волосы. – он сказал это так тихо, что Гермионе показалось, будто она ослышалась. - Что? – скорее, выдохнула, чем сказала гриффиндорка. - Ты плакала? – снова задал вопрос Малфой, уже чуть более требовательным тоном. - Ты... Ты, разве, не слышал? – Гермиона ощутила, как предательски слёзы собираются в уголках глаз, рискуя, вот-вот, пролиться. - Я только зашёл. – просто ответил Малфой. - Зачем? – Мерлин, будто, ей было до этого дела. Она сказала это, лишь бы не молчать. Она боялась тишины. Её пугал завороженный взгляд слизеринца, то, как он смотрел: будто, нежно и сочувствующе. - Это же выручай-комната. Получается, я пришёл на выручку. – он несмело улыбнулся, и этот жест стал последней каплей в переворачивающемся мироощущении Гермионы. Она что, попала в параллельную вселенную? - Я... Я...Рон...Он... – она снова задыхалась, перебивая себя всхлипами. Слёзы застилали глаза и Гермиона никак не могла собраться, чтобы вымолвить хоть слово. Внезапно, её окутал кокон тёплых, сильных рук. Малфой прижал её к себе и она уткнулась лицом в его рубашку, больше не сдерживаясь. Слизеринец положил подбородок на макушку Гермионы и стоял, молча и терпеливо ожидая, пока она выплачется, слегка покачивая её на месте, словно баюкая. Когда всхлипы девушки стали стихать, он заговорил: - Грейнджер, только скажи мне, что этот муд... Уизли, тебя, хоть пальцем, тронул и, клянусь, на одного чистокровного волшебника станет меньше. – Гермиона, не веря своим ушам, немного отстранилась от Малфоя, чтобы посмотреть ему в лицо. - Что п-происходит? – заикаясь, произнесла она, перебегая взглядом по его глазам и пытаясь найти там подвох. Ей не верилось, что могло случиться подобное: что все, почти, шесть лет неприязни с его стороны могли закончиться в один миг. Так не бывает. Это... Волшебство. Малфой продолжал смотреть на неё, утирая тёплыми мягкими пальцами дорожки слёз с щек гриффиндорки и заправляя её непослушные выбившиеся локоны за уши. - Иногда происходят такие события, когда понимаешь, что лучше признаться в чём-то. Иначе потом... - Может быть поздно? – прошептала Гермиона, неотрывно глядя на губы Малфоя. Мягкая улыбка озарила его лицо. Девушка засмотрелась на это явление - она и не подозревала, что он так умеет. Слизеринец протянул руку и приподнял подбородок девушки выше, большим пальцем поглаживая её щёку. В этом жесте было столько нежности, что у Грейнджер защемило сердце, она прикрыла веки. Девушка затаила дыхание, боясь пошевелиться. Она чувствовала. Знала, что хочет сделать Малфой. Он наклонился к ней, собирая губами капли слёз с её ресниц. Гермиона охнула от неожиданности и распахнула глаза. Малфой переместил свою руку назад, на её шею, притягивая девушку ближе к себе и накрыл её губы поцелуем. Это ощущалось как салют. Как звонкий грибной дождь в солнечный день. Как подтаявшее на солнце мороженое. Как блаженство. Его тёплые, мягкие губы действовали осторожно. Гермиона не чувствовала собственных ног – ей казалось, будто она левитирует. Только когда Малфой оторвался от неё, обжигая своим взглядом, она поняла, что вжалась в него так сильно, что стало трудно дышать. Слизеринец оставил несколько невесомых поцелуев на её лбу, щеках и на самом кончике носа. Снова приблизившись к ней настолько, что их губы, практически соприкасались, он заговорил: - Нет, Грейнджер, я не боюсь, что потом может быть поздно. Я боюсь, что потом может и не быть.