just a sore throat

Его глотка чертовски болела. Они отыграли поистине убойный концерт в одном из городов Висконсина, перед этим нажрались как следует, кто как смог — все в итоге остались довольные, потные, уставшие, но достаточно молодые для того, чтобы рваться в бой — и на это у них еще целый тур. Росс говорит, что все то, чем они занимаются сейчас, — это баловство, крупная рыба словится позже, а о большем куше, крышесносном куше, вопрос пока не поднимается. Опять же, все и всем довольны. Уже битую минуту рассматривая потолок в своем номере, Кори только после второй бутылки вспоминает, что он о чем-то забыл. Он кому-то и что-то должен, но в помутившейся голове трезвая мысль не держится дольше секунды — Кори успевает ее утопить до того, как она зародится.  Он свесил ноги к полу, потным телом вжался в бархатную спинку дивана, в правой руке зажал горлышко полупустой бутылки Джека, а глотка по-прежнему чертовски болела. Это плата за шоу, за охуенное шоу, ведь если ты хочешь взобраться на вершину, не надо забывать, что за каждое восшествие придется чем-то отплатить. Вот и Кори не забывает. Но кое-что все равно забыл, и было бы не лишним узнать, что именно.  Сначала он слышит, как кто-то ненавязчиво скребется в дверь, и Кори хочет уже послать незваного гостя нахуй, но гость опережает его: за безуспешным стуком в дверь следует холодное звяканье ключами. Он это что, получается, ночует сегодня не один? Кори же еще на ресепшене говорил, что не потерпит присутствия ни одного из этих имбецилов рядом с собой, а Клоун с Россом ему оба кивали головой, и Кори им будто бы даже поверил тогда. Вот же сукины сыновья. Кто бы это ни был, Кори ему не рад. — Ты бы хоть свет включил, — послышалось недовольное бурчание, и Кори с облегчением откинул голову на спинку дивана и прогнал пальцы сквозь копну жирных волос. — Где тут ебаный выключатель, чтоб его?.. — Кто ищет, тот всегда найдет, — сиплым голосом ответил Кори, а когда свет все-таки зажегся, зажмурил веки и куда-то себе под нос буркнул нескромное «блядь». — Я в душ, — Джим в последнее время всегда старается быть как нельзя более кратким и постоянным, в чем-то даже взрослым, и Кори совсем не знает, как себя вести рядом с таким Джимом, ведь «такого» Джима он не знает. Он знал Джима в первую очередь ненормально длинным парнем из точно такого же Де-Мойна, как и он сам. Этот парень точно так же вырос в этой дыре, и точно так же вырос не нормальным человеком, а музыкальным человеком. Все творческие люди — ебанутые, ему говорят все об этом сейчас, говорили до этого и говорили даже тогда, когда Кори еще не родился.  Они с Джимом ебанутые, по крайней мере с тем Джимом, с которым Кори вышел из одного и того же Де-Мойна.  А Джима, лаконичного и короткостриженного потного мужчину, с которым он теснится на одной сцене изо дня в день за время этого тура, Кори не знает совсем.  Кори неряшливо кидает смятую футболку на пол,   не заботясь о том, куда этот кусок ткани в итоге приземляется. Его потное тело ноет и горит, Кори игнорирует его вой и между делом закуривает; впервые за ночь затягиваясь, как будто в последний раз этим занимается или, наоборот, как будто только в первый раз вообще берет сигарету в рот. А глотку все равно жжет, и Кори отчего-то даже очень нравится, что жжет. Тем временем Джим, распаренный и раскрасневшийся, выходит из душа, полотенце учтиво накинуто на бедра, но оно норовит вскоре соскользнуть с влажного тела.  Джим тихо задает вопрос, явно обращаясь к Кори: — Ты ничего не забыл? И тут Кори думает: вот оно, самое лучшее время для того, чтобы освежить свою память. Кори, видимо, слишком задумался, потому что Джим вновь повторяет свой вопрос: — Ты же не забыл, Кори? Ты мне кое-что обещал перед шоу.  Кори тушит окурок и смотрит на Джима тупыми, стеклянными голубыми глазами, подавляет желание зевнуть и в своем завороженном состоянии пытается идти на контакт: —  Обещал... что? Джим тут же сглатывает и отводит взгляд, но когда переводит его на Кори обратно, тот понимает: тот дурной нисколько не меньше, чем он сейчас, они сейчас в одной и той же лодке. — Ну... — Джим чешет затылок, Кори наклонился ближе, чтобы ненароком не прослушать то, что тот пытается ему сказать, — ну, ты говорил, что...  ты хочешь сесть на мой... Глаза Кори сами собой зацепились за цель, когда несчастное полотенце все же соскользнуло с Джима, обнажив его твердый, наполовину вставший член. — Столько лет прошло, а ты все никак не научишься просить нормально, человеческим языком, — усмехается Кори, но Джиму над ним не до смеха: — Мик теперь косо на меня смотрит. — А тебя что, ебет, как на тебя смотрит Мик? — Кори сжал джимов член в руке, грубо, железно и резко, чем выручил из Джима рваный вздох. — То-то я смотрю, третесь все вместе, того и гляди вы еще и слипнетесь, если я отвернусь... — Ты долбоеб, ты знал? — Джим больше не ведется на провокации Кори, и Кори все больше убеждается в том, что Джим, который с ним сейчас, он для него совсем чужой, он его совсем не знает, но адаптация — без нее сейчас никак, особенно во взаимоотношениях с людьми.  Раз Джим больше не настроен на разговор, то и Кори больше не будет церемониться. Он высовывает язык и самым его кончиком проходится по уздечке, намеренно дразня, и для Кори сейчас важно одно — выбить из Джима всякий воздух, сделать его как можно быстрее ручным, потому что где-где, а в постели Джим всегда кажется своим, такой Джим не пререкается с Кори, с таким Джимом интереснее всего. Такой Джим, в общем, точно не скучный.  Но чем дольше Кори думает о том, что их с Джимом играм может прийти конец, и что Мик может стать прямым следствием этого конца, тем сильнее растет в нем желание вытрахать из Джима всякое бунтарство.  Он не хочет, чтобы Джим менялся, поэтому берет член в рот так глубоко и так больно, что слезы просятся сами собой, но Кори их смаргивает, медлит мгновение, а потом снова насаживается ртом на пышащую жаром плоть.  Пальцы вплетаются в волосы на затылке, и Кори радуется своему мелкому триумфу: он все делает правильно, а значит, Джим никуда от него не денется, точно не этой ночью. Плоть в его глотке пульсирует, Джим уже совсем близко, они делали это друг с другом с такой частотой в прошлом, что определить, когда и кто из них кончит, не составит труда никому. Поэтому с Кори, не забыв натянуть наглую ухмылку, полностью выпускает член изо рта, но все еще крепка держа его в своей руке, и поднимает глаза на нависающего над ним Джима: — Я прямо сейчас тебя выебу, — и, как бы в доказательство своих намерений, Кори усаживает охуевшего Джима на диван, а сам, недолго думая, стягивает с себя трусы и устраивается на коленях Джима, как будто бы даже не специально касаясь задницей по-прежнему твердого члена Джима.  Джим и тут не хочет играть в игру Кори, поэтому устало просит: — Хватит, Кор. Со мной это больше не сработает. Мне это не нужно.  Кори смотрит на Джима, игнорируя его слова, остается невозмутимым, хотя чувствует и знает, что надолго его терпения не хватит: — Ты кончишь. Мне нужно, чтобы ты кончил. В меня. Он вспоминает их с Джимом первый секс: они оба были пьяными, Кори тогда был на редкость трезвее обычного и на еще большую редкость смелее обычного.  Все происходило слишком быстро, и оттого казалось, что медленно, будто мир замер тогда специально для них. Когда Кори трахал Джима, тот признался ему, что Кори для него не первый, и Кори тогда еще не задумался о том, насколько это может быть больно: не просто не быть первым, а не иметь собственного числа вообще. Он не следил за своими руками вообще. Когда он случайно зажал горло Джима между ними, последним, что Кори, находящийся в слепой ревности, ожидал или хотел услышать, было джимово возбужденное «продолжай». А теперь сейчас, насаживаясь на член Джима, Кори больше не думает — просто делает так, как должен делать. Он больше не боится, что Джим уйдет, потому что точно знает, как сделать так, чтобы Джим не ушел, чтобы Джим остался, остался с Кори на подольше и захотел тоже большего. Кори не такой бесполезный. Он даст это. Он знает, что он может это дать. Поэтому когда Джим дышит тяжелее обычно, и когда пальцы Кори впиваются в чужое горло крепче обычного, Кори признает: — Не боюсь, — он проговорил это вслух, и приговорил вслух, потому что Джим все равно повелся, не мог не повестись: — Не боишься... чего? — Ты застрял со мной, и никто этого не изменит. Но вот чего Кори не ожидал, это вопроса: — А ты думал, что я хотел бы что-то менять? Когда Джим вступает в игру, Кори автоматически проигрывает, но сегодня ночью он разрешил себе проиграть, потому что если он даст Джиму выиграть, значит, тот никуда от него не уйдет, точно не этой ночью и точно не завтра. В такие моменты Кори начинает казаться, будто бы они никогда не выбегали из Де-Мойна, будто бы у Джима по-прежнему львиная грива волос на голове, а у него не жжет горло так, как жжет сейчас и точно будет жечь после. — Сейчас, — Кори предупреждает, откидывая голову назад, вяло двигая рукой по собственному члену, чувствуя приближающийся оргазм. — Да, — соглашается с ним Джим, через пару мгновений изливаясь прямо в Кори, и тот следует за Джимом, с разницей лишь в пару секунд. Они ни разу не поцеловались, внезапно понял Кори, когда они лежали друг ко другу спинами на кровати. Когда утром Кори встает, он по привычке хватается за горло: больше не болит.