affligo

Вал говорит: — Херня какая-то, — когда температура превышает тридцать восемь по цельсию. Вокс не может ничего ему ответить: в лихорадочном мире, где он болтается последние часы своей жизни все горит огнём и плавится в лаве. Вокс находит в себе силы, чтобы болезненно хрипеть; по его лбу катится градом ледяной пот; его лёгкие наполнены чем-то неправильным, хлюпающим и иноземным. Вокс думает, что подцепил вирус во время высадки на Марса, во время купания в кратере и жидкости, которая похожа на красную нефть. Вокс касается больных ребер рукой, которая может расплавить что угодно, даже космические скафандры. Его мир – длинный коридор с красным светом в конце. Вокс хрипит и глотает кровь, потому что не может вспомнить, что несколько часов назад Валентино пытался остудить его в холодной ванной, но жар сушил кожу. Они нихуя не понимают в медицине, но много знают про химию, которая кружится в мензурках и под кожей во время соития. Про человеческую химию они знают примерно дохуя, а ещё про зашивание ран и про отходняки. У Вокса все раны под кожей, никаких открытых переломов. Вокс не страдает от ломок, он вообще редко страдает, но, каждый раз, как это происходит, его выворачивает наизнанку. Вокса, когда с ним происходит что-то не то, стоит оставить умирать у мусорных баков, как побитую псину. Он умрёт, воскреснет и вернется обратно, как будто он ёбаный бумеранг. Горло режет, в груди болит невыносимо, он почти задыхается в приступах удушливого кашля. Валентино отбирает электронный градусник, когда температура Вокса равняется с градусом водки. Фаренгейт выдает страшные цифры, на них можно пять раз заправить полный бак их тачки. Вокс сворачивается на боку и скулит от боли, потому что его грудная клетка плохо переносит любые лишние движения. Валентино зарывается длинными пальцами в волосы, находит серебро среди них и думает, что из-за Вокса с его тупыми приколами, сам начнёт седеть. Но это идёт только одному из них. Ртутный градусник разбивается об пол, хотя это было просто для подстраховки, потому что вдруг электронный им солгал. Валентино хмурится, пока избавляется от ртути, пытаясь понять, что делают с таким дерьмом. Вокс прячется под одеяло, в его глазах мир такой медленный, будто улитка, которая заходит в бар. Он бы посмеялся, но смеяться ему больно, говорить больно, а про дыхание и думать больно. У Вокса на рёбрах сеть трещин, которые заканчиваются на переломах справа. У Вокса на рёбрах эта сеть не может зажить, хотя он не причастен к этому, просто боль делает его не таким активным. Вокс переживает переломы костей не в первый раз, хотя переживает сложнее, чем в детстве или даже в подростковом возрасте. В его скелете, к сожалению, нет металла, хотя периодически был шанс его заиметь. Ему хочется титановый сплав вместо костей, чтобы Вокс блевал не кровью, а лезвиями. Пусть и это было бы больно. Они разбираются в химии, когда это бензоилэкгонин или диацетилморфин. Они разбираются в медицине, когда это стёртые о ковёр колени, когда это простуда или грипп. Когда таблетки не хотят сбивать у Вокса температуру, когда его переломы доводят лёгкие до пневмонии – дело другое. Валентино оставляет его в одиночестве в спальне, отмокать во влажной футболке в мире ебанутых грез, которые чем-то напоминают бэд трип, будто у Вокса бывают не бэд трипы. Он не может позволить себе много наркоты, он даже предпочитает алкоголь, вроде медицинского спирта, которым обрабатывают ссадины на коленях или на лице. С той нелепой драки почти всё заросло, только остались выцветающие гематомы – они были слишком глубокие и выползли наверх только со временем. Валентино говорит по телефону и в его голосе сквозят истеричные ноты, пока Вокс силится пошевелиться. Больницы вызывают у него отторжение и лёгкую панику, хотя ему не хочется говорить, что что-то не в порядке с этим. Валентино не обязательно знать, что он отдаёт своего партнёра в лапы ночных кошмаров и глупых вопросов. Валентино требует для него ВИП-палату и готов доплачивать, чтобы эта палата стала ещё более премиальной, пусть хоть всё возьмут. Вокс спорит с воздухом, вяло двигая головой на мокрой подушке. В его груди что-то напугано сжимается, очень хочется спать и он сжимает запястье Вала, не зная, что на деле только комкает одеяло в руках. Реальность – слоёный пирог; она рассыпается тестом, потому что крем всё держит просто ужасно. Вокс шепотом думает, что это дерьмо в нём прогрессировало ровно вечность, зрело в груди, как Чужой. Ему не нравятся фильмы ужасов про космических тварей, ему вообще нравятся фильмы, где огромные роботы выносят челюсть тварям из глубины океана. — Съездим во Флориду, когда выпишут, — обещает Валентино, когда хлопает Вокса по щеке, чтобы тот перестал теряться. Он больше не теряется, только сознание ускользает, а может это так действует сонливость, Вокс понимает ровно нихуя. Валентино понимает ещё меньше. Конвой из идеально белых врачей с идеально грязными носилками кажутся чем-то вроде похоронной процессии. Время переваливает за час ночи; никому не хочется возиться с этой хуйней. Вал затягивается на улице вместе с одним из фельдшеров. Тот смотрит на прикрытого простыней дрожащего Вокса, а потом на пляшущий огонь зажигалки, среди ночи Вал напоминает Прометея или что-то из богов, но никак не меньше. Огромное мифическое существо. Вокс отлично представляет это; видит вдох; видит тлеющий огонёк сигареты; видит тонкие пальцы, которые сжимают фильтр. Видит вдох. И пытается повторить, закашливаясь болью. — Странно, что слёг не ты, — говорит ему человек в белом халате, а Вал разражается веселым смехом. У него под языком растворяется новая весёлая и идеальная жизнь. Он перестаёт смеяться и пожимает плечами: — У меня селезёнка на месте. У Вокса много дурных привычек. Одна из таких – поддаваться проблемам с гневом. Он ненавидит драки и тяжело переносит их, но иногда становится примерно невыносимым. Иногда он пьян и хочет защищать, потому что большие боссы ведь защищают. Только Валентино – не его подчинённый и в такой ерунде не нуждается, зато нуждается в том, чтоб его ебучее мнение спрашивали. — Что и сколько ты ему подмешал, — Вокс скалится счастливой улыбкой с подрагивающими уголками губ. Его зубы – идеально отбелённые и с кровоточащими дёснами – пугают оскалом. Парень, к которому он обращается, трясётся, как осенний осиновый лист, в куртке, во внутреннем кармане лежит пакетик с порошком. За Воксом высокая фигура падает на пол. Вокс не знает, сколько он валяется на узкой жёсткой больничной койке. Он хочет выдрать руку из капельницы, он хочет дохуя всего: попасть домой, поехать во Флориду. Хочет гавайскую рубашку, чтобы она была синей в красный цветок, чтобы Валентино надел женский купальник, потому что он в рот ебал все приличия. Вокс лихорадит несколько следующих дней и ему кажется, что Вал курит в ебучей ВИП-палате. Так нельзя, но Вокс обычно тоже ебал в рот все эти приличия. Вокс ворочается в постели и скулит. Он почему-то оказывается завёрнут в плюшевый плед, но не тот самый, который валяется дома. Этот – розовый с красными полосками. Он странный и непривычный, зато он тёплый и ему кажется, что становится теплее. На другие одеяла Вокс не обращает внимания. Он не слышит шагов и не может есть: глотка кажется разодранной и от температуры его тошнит. Вокс скулит, когда его прижимают к кровати и втыкают в него иглы, чтобы жар спал; чтобы он получил какую-то полезную дрянь. К кровати его прижимает тёплая сухая ладонь, которая ложится на лоб. Вокс бормочет что-то жалобное и ему херово достаточно, чтобы бормотать невнятно. А потом голос раздаётся где-то сверху, разрушая иллюзию присутствия кого-то знакомого. Высокая фигура не такая высокая, Вокс щурится, но его зрение мутное, а особенно мутное оно без очков. Голос звучит везде и сразу везде, роется в голове, проводит там железную дорогу из нейронов, серое вещество плещется, как виски в бутылке. — Успокойся, — говорит ему божественное проявление. Вокс послушно замирает и его вену щупают. На руках – синяки, будто он сам кололся, стягивая вену выше жгутом. Тот опять ложится на кожу. — Дыши, — говорит ему голос, а потом пальцы заставляют сжать кулак. Вокс послушно сжимает и напрягает руку. У него нет вен, у него уродливые синяки на коже, которая по бледности перегоняет больничные простыни. Игла входит в появившуюся вену; игла прорезает его кожу; игла находит место для себя. Вокс слышит пластырь, на нём поправляют слои одеял. — Будет легче, — обещает ему голос, а Воксу всё кажется, что он слышит кого-то важного: политика или ведущего. Воксу кажется, что с ним разговаривают, как с тем, кто он есть – с важной до жопы персоной. Он глотает воздух Он может действительно заснуть после той капельницы, хотя бы перестать дёргаться, потому что ему кажется, что Вал сидит у изножья кровати и наблюдает, а перед ним же нельзя сплоховать. Вокс перестаёт болтать в пустоте с тишиной, по его венам ползает что-то тёплое, что тушит очаги пожара, разросшиеся в его теле. — Ты можешь мне ответить, — говорит Вокс, сжимая воротник рубашки того парня. Ткань натягивается на его кулаке. Вокс не решает вопросы силой, он – дипломат, он – рационалист, он стремится к логике и структуре. Ничего из происходящего не вписывается в рамки его обычной жизни. Дождь барабанит по крыше клуба. Тело на полу бьётся в конвульсиях головой об пол, блюет кровавой пеной, а Вокс не может найти в себе силы, чтобы посмотреть туда. Он трясёт жертву своего акта насилия, следующего за другим актом насилия. Скорая светится в неоновых вывесках. — Сколько и что ты ему подсыпал, — орёт Вокс, пока весь его мир разбивается об изгаженный пол. Он сворачивается на боку, когда игла пропадает из вены. В лёгких всё ещё какофония пиздеца. В нём что-то гниёт и умирает, Вокс смотрит, как сливается с идеально белой больничной палатой. Он ненавидит больницы, хотя любит их выверенную чистоту. Глаза болят и слипаются, а его мышцы напоминают непослушное желе, которое трясётся от любых касаний. Вокса тыкает в бедро какое-то размазанное красное – ровно полосы на тёплом пледе – пятно, приходится сконцентрироваться. — Ты пугал всех несколько дней, — сообщает ему пятно, пока Вокс разглядывает его очертания. Улыбку и волосы, которые ближе к светлым, а под лампой отливают медью. Его касаются за плечо, заставляют перевернуться на спину и прижимают пальцы ко лбу. Вокс невнятно мычит. — Больше не будешь? Он мотает головой и свет от этого разбегается по углам. Вокс не ребёнок, чтобы бояться врачей и темноты, Вокс боится их по своим причинам и это ужасно личное. — Ну и какого это? — спрашивают его очертания светлой рубашки с армбендами. Вокс присматривается к тонким чертам лица и очкам-половинкам на кончике носа. У него нет слов, ему нужны собственные очки из футляра на краю раковины, потому что это – последнее место, где он их запомнил. — Что? — хрипит он, когда наконец чувствует в себе возможности издавать внятные или более-менее внятные звуки. Фигура задумчиво мычит и трёт подбородок двумя пальцами. — Кто ты, блять, такой? — интересуется Вокс, пытаясь понять, что происходит. Возможно, это его галлюцинации или сон. — Проходить через отрицание, — отвечает он на что-то. Вокс хмурится, пока провожает этого парня-мужчину-старика-младенца-человека взглядом, пытаясь всё ещё понять, что за объёбаный тип оказался в его палате. — Да пошёл ты нахуй, — говорит ему тип, а через мгновение получает по ебалу за такие выражения. Вокс не знает, что именно трескается. Пол, голова или кулак. Но он бьёт ещё раз, зная, что должен быть в другом месте, типа в паре шагов, потому что без него там никак не могут справиться. Вокс тоже не может справиться. Ему жарко и холодно. Кулак врезается в его рёбра до хруста. Люди ахают и охают, люди не собираются разнимать драку у стойки, потому что заняты другой картиной. Вокс получает ещё удар. Он приходит в палату, когда захочет, пока Вокс прячется под оставшемся ему пледом, раздумывая, откуда тот мог взяться. Приходит и пялится невыносимым немигающим взглядом, как делают маньяки-психопаты. Вокс щурится в ответ, хотя он просто подслеповат, чтобы это было необходимостью. Он щурится и говорит: — Ты на мои почки засмотрелся, мудила? — На лёгкие. Воксу хочется его ударить. — На рёбра. Воксу хочется защищаться и он скрещивает руки на груди, отворачивает голову и не тянется к телефону, хотя это единственное его развлечение здесь. На тумбочке принесённый Вельвет зарядный провод. — На мозг, хочу посмотреть, что в нём творится. Этот парень просто хочет действовать Воксу на нервы. Надо избавиться от него, пока под кожей за лихорадкой закипает ярость. Он улыбается и это такая неестественная улыбка, что Воксу хочется врезаться в его бескровные губы лбом и разбить их. Но этот парень просто кривится, стоя у окна так, чтобы на его кожу падал утренний свет – он приходит до завтрака и вечером, а Вокс не спрашивает, что за дебильное расписание. — Что там творится, чтоб ты был занят какой-то ерундой, а не спасением своего приятеля. Вокс приходит к выводу, что ненавидит этого парня. Но он не может ничего толкового сделать; тело обессилено, практически лишено возможности двигаться, температура начинает скакать, если Вокс выбирается из кровати больше чем минут на пятнадцать. Все начинают злиться и волноваться, когда она скачет, хотя Вокс предпочитал, чтобы они просто злились. Тогда у него бы появлялся шанс защищаться. Этот парень перехватывает больничный халат из руки в руку, Вокс смотрит, как бейджик на кармане отливает серебром, а потом оказывается на груди. Вокс не знает, как был слеп столько времени и почему никогда не думал про дурацкую идеально отглаженную и идеально белую ткань в чужих руках. Чушь, которая забирается в его повреждённый болезнью мозг и располагается в нём, будто ей там самое место. — Кто ты нахуй такой? — спрашивает Вокс, не особо рассчитывая получить ответ. Этот парень с бейджиком здесь – его персональная сиделка, чтобы было кого ненавидеть. Аластор – значится на бейджике. Вокс принимает решение, просто он не уверен в том, какое именно. Аластор не работает в отделении, его работа на нулевом этаже, где всегда пахнет разложением и формалином. У него в кармане болтается закрытый скальпель, но это исключительно потому что ему нравится пугать людей. Вокс на такую ерунду не ведётся; Вокс слишком хорошо знает, что Вельвет засудит ебучую больницу, если ему тут навредят. А значит Аластор его не тронет. Физически уж точно. Аластор препарирует людей, как лягушек на уроках биологии вскрывают школьники. Вот сердце, а вот печень, а вон там лёгкие – у Вокса они в гное и воде, Вокс выкашливает из себя гадость и Аластор даёт ему медовые леденцы от кашля, потому что находит это уморительным. Вокс хмурится и рычит на него, потому что не может поднять голос. От постоянного кашля, медленно сходящего на нет – очень медленно, пациент едва ли замечает это за собой – у него разорвано горло, а леденцы вообще-то могут помочь, но Аластору плевать в достаточной степени, чтобы не тыкать его нового приятеля в очевидное лицом. Пусть он делает, что хочет. — Ты правда просто набросился на того, кто сыпанул ему ещё дозу, — Аластор болтает ногами, сидя на подоконнике. Он поднимается к Воксу до начала смены, а потом получает жалобы, что не-его-пациент отказывается от еды. Вокс – не пациент; он бы не хотел оказаться на столе у Аластора, но порадовался бы, если б знал, что его приятель болтался на одном из железных столов в огромной капсуле времени, в огромном мертвом улье, где в меду маринуются мертвецы. Аластор любит на них смотреть, ему кажется, что вот эти ребята могут понять. Аластор иногда крадёт их органы, потому что людям плевать, что внутри у мертвых, а для друзей – подарки в банках. Ничего с ними не будет, а Аластор может собрать по кусочкам идеального человека, если захочет. Ему всегда нравились готические романы. Вокс лучше бы читал их, чем вымещать злость, как он умеет. Вокс выходит из состояния полутрупа, а ещё ему совершенно необязательно знать, что в первые часы в больнице, его едва откачали, а в первый дни ждали, что Аластор примет его с распростертыми объятиями, хотя болезнь едва ли действительно забирала его жизнь. Было что-то другое, что-то стороннее, о чём Вокс не собирался догадываться, потому что знает, что он не из слабых сопливых мудаков, которые собираются просто так сдохнуть. Вокс огрызается, пока Аластор думает, что в нём смешались сразу все стадии принятия и вылились в застрявший в лёгких кашель. — Заткнись, — говорит ему Вокс, сжимаясь в комок на постели. Аластор бы заткнулся, но у него есть определённая цель, которую перед ним никто не ставил, просто он выбрал именно её. Аластор делает исключительно то, что он хочет делать. Вроде как, он считает Вокса достаточно любопытным, чтобы наблюдать. Не потому что его попросила Рози, приведя с собой нервную девушку, сжимающую в руках странной расцветки плед. Девушка сказала, что работает. И волнуется. Она не может совмещать это, потому волноваться должен кто-то ещё. Она не хочет потерять двух друзей подряд, а Вокс в тот день выглядел, будто собирается раствориться на идеально белых простынях своей палаты. Аластор сжалился в первый день, завернув его в несколько одеял. Он пообещал двум дамам присмотреть, а значит будет присматривать. Даже если Вокс отыгрывает на нем стадию гнева. На нём и доставая врачей глупыми вопросами, будто он действительно может проконтролировать процесс собственного лечения, будто он понимает что-то, кроме ибупрофена. Он не понимает, но пытается выглядеть таким важным. Аластор смотрит на него и видит обиду, потому что Воксу нужно обижаться на что-то, иначе он будет обижаться сам на себя, а этого уже было достаточно. У кого вообще депрессия идёт так резко и быстро. — Нахера ты припёрся? — спрашивает Вокс без особых претензий, потому что обычно не ждёт ответов: на его лице всегда проскальзывает удивление, когда он эти самые ответы получает. Аластор пожимает плечами и не считает нужным говорить, что кто-то о Воксе заботится: — Захотелось. Он загребает ложкой бульон из пластикового одноразового контейнера и подносит к плотно сжатым губам. На него смотрят абсолютные злые глаза, потому что никто тут не ребёнок, чтобы есть с ложки. Аластор скучающе думает про летающие самолёты, которые делают бочку, потому что пилоты – не всегда хорошие люди. Вокс проглатывает суп и сам подтягивает к себе поднос с едой, потому что он может сам о себе заботиться. — Перестань всех доставать, ты не можешь контролировать всё в мире, — Аластор болтает ногой и его больничная обувь шаркает по начищенному полу палаты. Всё, что есть у Вокса за его дополнительную плату – личное пространство, потому что ест он то же, что все остальные и никто вокруг не крутится. Аластор всех распугал, потому что он тут – местный ночной кошмар. — Я могу. Вокс – местный дневной кошмар. Невыносимо упрямый, заставляющий улыбаться хищно, потому что таких идиотов ещё поискать надо. Аластору хочется затолкать ему леденцы прямо в глотку и залить супом. У Аластора заход на смену через пятнадцать минут, а он чувствует себя невероятно воодушевленным. У него редко люди вызывают достаточный всплеск эмоций для этого. Вокс не может контролировать всё и ненавидит это. Он ненавидит оказываться в больничном панцире из обстоятельств, а ещё бинтов, но теперь его сломанные рёбра фиксируют и лечат, потому что его возвращение с новым осложнением никому не нужно. Ему не называют сроки выписки и Вокс ругается, потому что паникует. Он не знает, когда выберется на свободу и это раздражает до сжатых бледных кулаков. — Ты придурок, — говорит ему Валентино, когда приходит и даёт подзатыльник, потому что Вокс, наверное, заслужил подзатыльник. — У тебя больничный, — говорит ему Вельвет, когда они остаются в палате вдвоём. Вал растворяется в лучах рассветного солнца, как будто он – галлюцинация спасающегося от ерунды мозга. Вокс знает, что где-то там есть правда, потому что Вал никогда не просыпался раньше полудня. Хотя может он и не засыпал. — А потом отпуск, — говорят они хором, а Вокс чувствует себя разбитым и униженным из-за этого. Ему не дают способ справляться, ему не дают зарыться с головой в работу и выплыть где-нибудь на побережье Флориды. Вокс читает туристические туры и смотрит фотографии пляжей, хотя ему никогда не нравилось солнце. Зато нравилась вода и коктейли в кокосах с разноцветными трубочками. Вокс даже был готов потерпеть облезающую после солнца кожу, хотя не понимал смысла в загаре: ещё бы, уехать и вернуться с раковыми клетками, какая ерунда. — У людей так много защитных механизмов, — вещает Аластор, будто кому-то есть какое-то дело до того, что он там вещает. Вокс листает сайты туристических фирм, ему жарко, но это потому что наконец его тело чувствует летнюю температуру. Больница – огромное здание, которое к дождливому августу нагревается и сохраняет тепло, а к декабрю снова его теряет. — Мозг – такая занимательная вещь, жаль, что у тебя он не больше ореха, — Аластор практикуется в остроумии, Вокс скалится ему в ответ, потому что не имеет сил, чтобы подниматься. Его пичкают таблетками и ещё какой-то хуйней, чтобы по утрам он был действительно сонным. А может дело в том, как он проводит ночи. — Завидуешь? Всё равно больше, чем твой, — Вокс смеется и заходится в приступе удушливого кашля, почти валится с кровати, но его придерживают крепкие руки. Одна даже успокаивающе гладит по спине, чтобы Гиппократ гордился хоть чем-то. — Нечему завидовать, твой ужасно бесполезный, — Аластор даёт ему ещё один подзатыльник и Вокс сползает на подушку, дуясь, как будто он невыносимый подросток. Наверное, есть в этом кусок правды, если судить по идеально белым кроссовкам дорогого бренда, потому что взрослые люди не делают их основой гардероба. Аластор не спрашивает: что с твоим подростковым периодом. Вокс не отвечает, он не сможет ответить, потому что совсем ничего не помнит до первого курса колледжа. Мозг – действительно удивительная вещь. Вокс не кричит, когда его оттаскивают, надавливая на уже больные рёбра, потому что без давления он не успокаивается. Вокс видит знакомое тело на полу и ему хочется от досады ткнуть его носком кроссовка. Вокс говорит, распадаясь на отчаяние, страх и неудовлетворённость: — Идём отсюда. Бесконечные врачебные белые халаты окружают тело на полу, пока грудная клетка перестаёт двигаться. Вокс уничтожил обидчика, сжав его до превращения в пыль между пальцев. По его лицу густой струёй течёт красная победа, смешиваясь с горячими солёными проигрышами. Вокс в пустую потратил последние минуты чужой жизни ради мести за неё, потому что не выдержал бы смотреть на это. — Пожалуйста, идём, — повторяет он одними губами, пока мир плывёт перед глазами. Если подсыпать обдолбанному придурку в его коктейль опиоид, то это может его убить. Если попытаться трахнуть самого красивого человека в клубе – даже если красивый он только по мнению неудавшегося дебила-насильника и одного просто дебила – то он может умереть. Это не дважды два и не пятью пять, это высшая математика, теоремы и исключения. Вокс не пропускал уроки и не пропускал пары, но его знаний недостаточно, чтобы принимать смерть такой, какая она есть. Уродливой. — Давай, мы уходим. Неказистой. — Пожалуйста. Грязной. — Поднимайся, это нелепо. Неизбежной. — Время смерти, — тикает на тонких золотых подарочных часах на запястье. Им всего неделя. Вокс ненавидит больницы, они вызывают чувство обречённости. Валентино в лунном свете проходится вперёд назад по палате и его каблуки стучат по кафелю. Он садится рядом и от его касаний снова рождается лихорадка. Вокс бредит, когда тянется за рукой, когда говорит с воздухом, когда прижимается к нему щекой. У Вала на щеке следы кровавой пены и отпечаток пола, как будто его приложили к самой грязной поверхности. Вокс не помнит, как прошёлся из клуба пешком под проливным дождём, хлюпая грязью и водой в кроссовках. Вокс не помнит, сколько прошло с того дня, но помнит, как бросил горсть земли на белоснежный гроб с бархатной розовой обивкой и уронил ртутный градусник до того, как вызвать скорую. Вокс отлично умеет заботиться о всех вокруг, но ему нужно, чтобы какой-нибудь противный умник набрал номер неотложной помощи, когда температура скачет за разумные пределы. Если он не может заботиться о себе сознательно, то приходится бредовому подсознанию это делать. Вокс ненавидит больницы, его грызут мерзкие ощущения в этих стенах и кошмары ночами, потому что от кошмаров в квартире можно легко избавиться – не засыпать. Или не засыпать в одиночестве, но здесь его преследует усталость и безделье, а этого достаточно, чтобы заиметь набор глупых проблем с восприятием реальности во сне. Валентино гладит его по волосам, путается в них пальцами, пока Вокс тяжело дышит и жмурится плотнее, потому что не хочет видеть стеклянные глаза. Прошлое – блеклый призрак, Вокс не страдает, потому что не создан для долгих переживаний. У него есть ёбаная работа. Он потеет и пропитывает липким страхом перед реальностью простынь. Реальность говорит голосом Валентино и упорно твердит что-то пустое и бессмысленное, потому что Вал его даже не обвинял, они провели последние секунды в метрах и порознь. Воксу хотелось обвинений. А не чтобы Аластор дёргает его из сна за шкирку, ударяя тыльной стороной ладони по щеке, но это действительно происходит так. Вокс жалобно стонет, потому что ему не нравится болтаться оторванным от постели, но ещё меньше ему нравится врачебно-презрительное выражение лица. Он говорит: — Я бы тебя ударил. И они оба знают, что это ложь. Аластор растягивает губы в неестественной улыбке, потому что ему неестественно весло: — Ха! — выдаёт он и голос сливается со звуком радио из коридора – медсестра включает его по утрам. Воксу кажется это поразительно идеальным сочетанием. — Ты бы не смог. Вокс отворачивает голову, подтверждая это без слов, будто кто-то здесь нуждается в подтверждении. Аластор заставляет его встать на ноги и подталкивает к стулу, не чувствуя достаточно сопротивления. Вокс его слушается, наблюдая, как Аластор деловито дергает кого-то из персонала за новым постельным, потому что Вокс здесь уже вторую неделю и не может перестать ворочаться. Он выглядит немного хуже, чем раньше, потому что в больницах едва ли есть нормальная возможность для принятия душа. Аластор почему-то перебирает пряди, приводя Вокса в абсолютный беспорядок, стоит ему рухнуть обратно на кровать. — Завязывай слушать мёртвых. — Завязывай приходить, что тебе вообще нужно, — Вокс не выглядит действительно злым. Аластор не видел, чтоб к нему вообще кто-то, кроме Вельвет и кошмаров, заглядывал. Действительно едва ли он нужен кому-то; едва ли у него есть близкие; едва ли кто-то может выносить его характер, но Воксу думать об этом необязательно. Аластор пожимает плечами и синий больничный матрас мнётся и скрипит под ним, пока Вокс получает нежелательно прикосновения. Аластор не любит трогать людей, а ещё меньше он любит, когда трогают его, но сейчас это исключительно ради раздражения, потому что его приятель забавно злится. — Думаешь, так просто не слушать? Аластор улыбается и кивает. Ещё как просто, Вокс просто не пробовал, но уже делает прогресс: признание мертвого мертвым – полшага вперёд. Вокс выберется из этой больницы расслабившимся и забывшим или не выберется вообще. Теперь задача Аластора звучит именно так. Он хлопает по плечу, вырывая у Вокса надрывный долгий приступ кашля. Он преодолел кризис и вообще-то мог бы вернуться домой, но его единственное окружение настаивало на нахождении здесь. Аластор деловито кивал, как будто лечил живых. Они не были похожи. Если бы они были похожи, Вокс бы идеально смог заменить человека в своей голове на другого, но Аластор так отлично все умудрялся портить. Вал так не портил, Вал касался его волосы, перебирая слипшиеся пряди и позволял уткнуться в грудь. Вокс не умел отпускать, потому что никогда не терял. Вокс никогда не терял, потому что ему было некого терять. Это вокруг вещей и строк кода и статей он трясся, защищая себя вместе с репутацией – единственное, что у него было. Вокс предательски хотел использовать кого-то, как замену, искал намеренно и натыкался на суровую стену, потому что такого отношения к себе Аластор не мог терпеть. Он скалился в ответ и дергал Вокса из болезненных мечтаний в реальность. За волосы, за шею, заставляя вцепиться в запястья и Вокс цеплялся, догадываясь, что злость, которую он испытывал, создавали искусственно. Его насильно тащили за шкирку по граням человеческой психологии. Споры с собой и призраками не собирались заканчиваться, просто Вокс потерял последние силы, пытаясь удержаться где-то в разумности. Он не был способен на это, хотя неплохо старался. — Вам нужна помощь, сэр? — Нет, всё в порядке. Нихуя не в порядке. Они должны помочь Валу. Почему они не помогают Валу. У Вокса кружится голова и он опирается на барную стойку, прижимаясь к ней лопатками, чтобы окончательно не сползти вниз. Его грудь отчаянно болит. Вокс медленно сходит с ума от этого ощущение, особенно когда вместо кашля его прорывает на долгий приступ истерического смеха Он-то, блять, в порядке. Вокс качает головой, потому что Аластор заваливается в палату с каким-то глупым видом досуга. Аластор сидит на подоконнике в шесть утра, потому что за полчаса до этого уходит Вал. Он сидит там с какой-то книгой цвета флоридского заката и листает шумно страницы. Вокс смотрит в потолок и его рука почти касается пола. Грудь в больничной пижаме почти не скрыта. Вам нужна помощь, сэр? Может пара уколов? — У меня вся задница в синяках, — жалуется Вокс, переворачиваясь на живот, потому что действительно неприятно больно. Он думает о том, как фантомная рука Вала шлепнет по ягодице, и обнимает подушку, зарываясь в неё носом. Вокс сам редко затевает разговор и совсем не жалуется. Аластор считает все мелкие шаги прогрессом. Карательная психиатрия. Его фирменна. Даже усилий никаких не нужно прилагать. Вокс самоисцеляется, просто нужно следить. Проблема в том, что затевая бессмысленные беседы, а не отвечая на вопросы и не задавая глупых своих, Вокс пускает в узкий круг общения ещё одного типа. Два на один будет два. Аластор переворачивает страницу и думает, что ему делать с этой ситуацией. Бумага шуршит под пальцами. Вокс возится на постели, упираясь макушкой в пластиковое изголовье кровати. — Отстойно будет с синяками на пляже. Ты хочешь на пляж? Аластор не спрашивает, только протяжно мычит в знак согласия, ему нет особого дело до того, что Вокс там хочет. Тёмные волосы на подоконнике – он смог дойти и просидеть там какое-то время. — Ничем не могу помочь, — напевает Аластор, растягивая гласные в словах. Он оставляет книгу на окне. Он оставляет книгу на окне, чтобы следующим утром обнаружить Вокса там, сидящего в рассветных лучах в полосатой пижаме, будто он не пациент, а заключенный здесь. Аластор касается его плеча, заставляя уронить книгу в мягком переплёте на колени от неожиданности. — О чём там? — спрашивает Вокс, будто не читал только что. Он щурится и в его глазах плещется солнце. — О пляжах, — говорит Аластор, потому что в этом нет лжи или правды. Книги пишутся на человеческих глазах и пишутся о том, чего человек хочет. Вокс криво улыбается, показывает идеально белые зубы и они такие же естественные, как учтивая улыбка Аластора. — Я оставлю? — Вокс поднимает книгу с колен и она кажется яркой на фоне его кожи и выражения лица. Вокс в идеально белой палате – тёмное пятно. Всё вокруг – монохром, в который нужно добавить немного краски. Аластор приценивается и решает, что красный закат Воксу не идёт, ему подходит синее море. — Оставь. Зато книга подходит к уродливому полосатому пледу, с которым единственный пациент в палате не расстаётся, будто это последнее, что соединяет его с миром. У Вокса стадия депрессии вялотекущая, пневмония тоже вялотекущая; Вокс весь оказывается вялотекущим, скалящимся белыми зубами со следами старых клыков. Клыки изнашиваются и стачиваются, если не шлифовать их кровью. В клетках сознания крови не бывает. Вокс сидит на окне каждое утро и под его глазами мешки становятся настолько глубокими, что там можно хранить весь смысл человеческого существования и Флориду. Вокс не спит, потому что болтает ночами с Валом, пугая медсестер. Аластору мерещится смутный высокий силуэт рядом с Воксом на окне. Аластор отбирает книгу из слабых пальцев и заменяет на ту, у которой переплёт синий. — Прощайтесь, — требует он, а Вокс вздрагивает ошарашенный, будто в его голову прямо сейчас забрались. У него во рту привкус медово-лимонных леденцов, хотя от Аластора он ждал малиновые. Все вкусы лекарств вводят его в состояние лёгкого уныния. Медовые, близко к золоту, Вельвет протягивает Воксу тонкие часы с золотым браслетом и камнем на циферблате. Они снова идут, когда она застёгивает их на его запястье. Вельвет говорит: — Следи за временем, скоро поедем домой. У них разные дома, но Вокс совсем не против остаться с ней хотя бы ненадолго. — Прощайтесь, — требует Аластор, когда Валентино разглядывает часы на запястье Вокса и жалуется, что нельзя так просто забирать его вещь, хотя для Вокса ему почти не жалко. Немного жалко, но за красивые глазки можно и потерпеть. Они Валу всё равно не нравились и не были нужны. Вал не следил за временем Ему нравилось быть в рассветном солнце, когда они выбирались на улицу из клубов. Ему много чего нравилось. — Давай уже дружище, — вещает Аластор в другое ухо, а Вокс почему-то обиженно млеет от такого обращения. Он хочет затащить Аластора выпить вместе как-нибудь, когда поворачивает голову и спрашивает: — Сходим куда-нибудь? Аластор убирает руки за спину, его осанка идеально прямая, потому что, наверное, у него железо вместо костей. — Неа! У меня много работы, — говорит он бодро и жизнеутверждающе. Вокс хмурится, отодвигается ближе к оконному стеклу в объятья Вала, потому что они вместе с песком и пляжами тёплые. Вокс ничем не лучше привязанной сторожевой собаки, которая на цепи, чтобы охранять свой дом. Аластор хмурится, думая, что дом – понятие метафорическое. Дом – иллюзия. Дом – как торт, но ложь намного больше. Иногда нужно врать. — Но ты можешь зайти, когда выпишешься, — говорит Аластор миролюбиво и настойчиво, смотря в мерцающие несуществующие солнечные зайчики с радужными оттенками, хотя на стёклах в старой больнице нет ловцов радуги. Дом – преломление света под странным углом. Все пляже во Флориде – солнечные зайчики. Вокс щурится на окне и больничная рубашка выглядит на нём тюремной робой из фильмов. Он кажется уставшим и истощённым и золото в бюджет всего отделения сверкает на его запястье. Он смиряется устало и медленно, поворачивая голову в пустоту и говорит: — Я заебался, — совершенно не литературно и не драматично, Воксу не хватает камерности и понимания структуры не журналистского, а художественного текста. — Я могу быть один, — говорит Вокс кому-то из них всех. Часы на его запястье беспокойно идут, передвигая стрелками. Вокс не уверен, потому что живое существо просто не создано, чтобы быть в одиночестве. Он – живое существо. Мертвецы – нет. Вокс мотает головой и тяжело дышит. Его лёгкие делают ужасную работу большую часть времени. Они одни. Каждый орган Вокса – обособленная система, хотя это нереально. У него нет селезёнки, надежд и окон в графике. Этот его отпуск-больничный нереально и не должен существовать. Вокс смотрит на Валентино и к его щеке прижимается яркий свет. Он жмурится и ласково мычит, будто просто проснулся утром в постели. Аластор стучит по тёмной макушке и требует: — Завязывай, мой друг, тебе нужно будет уходить. Вокс вжимает голову в плечи и выдаёт разочарование блестящее на солнце золотым браслетом часов. Аластор часы не носит, они не идут рядом с ним. Он надевает халат этим утром до того, как спуститься на свою подвальную территорию. Он улыбается, когда Вокс бормочет под нос несвязные извинения перед ними всеми. Вокс говорит: — Прости. Вокс щурится и продолжает: — Мне будет пора идти. Вокс недоволен и сжимает пижамные штаны в пальцах: — Я могу справляться сам. Аластор не уверен, с кем именно ведётся диалог, но кивает просто на всякий случай, чтобы Вокс не чувствовал себя неуслышанным, будто Аластору есть какое-то дело до того, что он там чувствует. — Отличная работа! — комментирует он буднично, будто поднял мертвеца из могилы, хотя, наверное, тогда Аластор бы почувствовал исключительно удовлетворение, а не то смазанное чувство, которое селится в его дыре в груди. Вокс почти восстановлен во всех смыслах, а значит наконец можно вернуть себе стабильность в полубезумии суточных смен. Не то, что Вал растворился, это было бы полной хуйнёй, в которую Вокс бы не поверил, хотя он вообще не был уверен, с чем именно имеет дело. Всё было странным, он был болен: лёгкие хотели его убить примерно всю прошлую неделю. Желудок тоже и сердце и разум были против него. Это было подло и неприятно, Вокс устал чувствовать разочарование от своего же тела, особенно когда медленно засыпал и в волосах ему всё мерещилась рука. Вал шептал что-то совсем тихо на испанском, потому что под это Вокс мог заснуть. Сухие покусанные губы шевелились, потому что, возможно, Вокс сам шептал то, значение чего до сих пор представлял слабо. Аластор перестал частить, заменяя себя скукой больничный будней, но Вокс не разбавлял свой новый покой спорами с врачами, только чаще забирался в общий чат с Вельвет, чувствуя себя достаточно хорошо, чтобы не смотреть на то, что аккаунта в диалоге было всё ещё три. Они займутся этим немного позже. Вокс собирает вещи в спортивную сумку, когда Аластор проходит в палату. Время обеда и он никогда не заходил раньше днём, Воксу кажется, что его белоснежная обувь растворяется и этот придурок плавает в воздухе. Вокс мотает головой и поднимает взгляд, чувствуя усталость от этого места. Синяки с его вен почти сошли; кашель растворился, а эластичный бинт на рёбрах стал привычным и перестал мешать. — Вот так наконец-то, — радостно бросает Аластор, руки сложены за его спиной, он щурится, пока рассматривает сгорбленный силуэт Вокса. — Наконец-то ты перестанешь действовать мне на нервы, — мягкий прыжок, рубашка – новая, Вельвет потратила достаточно времени на выбор – колышется от лишних движений, потому что Вокс не умеет их не совершать. Они оказывают так близко друг к другу, что тени смешиваются на полу, будто источник света под их головами. Вокс хочет коснуться этого парня-с-бейджиком, потому что он приличный мальчик и умеет прощаться с людьми, с которыми провёл много времени. Это ложь. Вокс собирается поднять руку, но вместо этого чувствует прикосновение к плечу, будто только лёгкая ткань сминается. Почти никакого Веса. Аластор склоняет голову на бок и внимательно смотрит куда-то в пустоту, пока не кивает, соглашаясь с какими-то своими выводами. Вокс понятия не имеет с чем именно. — Так ты можешь заглянуть, но только живым, — Аластор хлопает ладонью по плечу и отстраняется, проходя вглубь палаты, чтобы посмотреть в окно. Вокса на парковке ждет знакомая машина, он собирается временно остаться с другими людьми, потому что проиграет одиночеству, если оно придет. Аластор так сказал. Будто Аластору можно верить. Валентино касается знакомого плеча, его тяжесть немного сильнее, чем у Аластора, вокс чувствует её вместе с ремнём сумки на плече. Вал прижимается слабым потоком ветра к тёплой щеке, шелестит что-то ободрительное, а Вокс говорит ему: — И я тебя. И шагает вперёд подальше от больничной палаты, переломов и пневмонии. Подальше от мёртвых людей. Или не очень мёртвых. Или даже живых.