Гита больна

В поле зрения пьяного, с рванной раной на лице Штефана Барецки наконец-то попал нужный барак, который населял на данный момент лишь один заключённый - татуировщик Лале. Штефан испытывал смешанные чувства к нему, но относился, в общем-то, лучше, чем к многим другим заключённым, возможно потому, что условно, но нёс ответственность за жизнь всех лагерных татуировщиков. Возможно, потому что Лале был его первым подопечным и уже непомерное для большинства время выживал на своей должности, став его негласным фаворитом. А возможно, потому что за всё время, что Барецки проводил в компании Лале(а это, фактически, каждый день) он достаточно привязался к нему. Он даже признал бы это, если бы Лале спросил, однако, сам Лале, очевидно, таких же чувств не разделял(очевидно для Барецки, по крайней мере). Но Лале, скорее всего, и без устного подтверждения это знал. Это было видно, даже долго вглядываться не нужно. Штефан, иногда, сам задумывался, что прощает Лале слишком много вольностей: он спокойно смотрит ему в глаза, шутит с ним, даёт ему советы, просит его о чём-то, он даже смел спорить с ним, что уж там. Но Барецки не обращал внимания, хотя, скажи ему в 1942, в самом начале его карьеры, о том, какие он выстроит взаимоотношения с Лале, он бы застрелил его на месте. "И, вероятно, смог бы быть правильным," - проскользнула мысль, но развивать её он не хотел. Подумаешь, он советуется с этим.. евреем. Подумаешь, он рассказал парню о себе так много, что тот мог бы составить его биографию. Подумаешь, он, бля, молчит о том, что парень занимается подпольной торговлей, хотя сам выгоды с этого не берёт.. Подумаешь обо всём этом и, в принципе, поймёшь, что, узнай о том, как по-дружески, если так можно сказать, Барецки ведёт себя с Лале и некоторыми выделившимися другими заключёнными руководство лагеря и Барецки окажется либо в списках заключённых, либо на расстреле, либо получит прямую весточку на восточный фронт, на лучший исход, как-будто бы, и надеяться не стоит. Хотя, Барецки многое прощали, чего стоят, хотя бы, его походы с водой для заключённых женщин, размещённых в самых ограниченных блоках, лишённых всяких удобств(правда он давно забросил это, с того момента как об этом прознал оберштурмфюрер). И всё же, он всё ещё здесь, ни понижения(хотя куда там), ни повышения. Тем не менее, он бы никогда не подумал, что действительно будет настолько надрываться для кого угодно, не то что для Лале, чтобы, без его просьбы, пойти проверять новообретённую девушку этого самого Лале. И плевать на то, что изначально делал он это не из благих намерений, сейчас же он плетётся к бараку по среди ночи, чтобы оповестить татуировщика о грядущей незавидной судьбе его возлюбленной. Гита - так её звали - была больна, и это, блять, причина, по которой он столько плёлся сюда под дождём и размокшей грязи? Впрочем, плёлся, плёлся, да не доплёлся, упал на землю раньше и, не сумев подняться, начал звать, по его мнению, виновника торжества. - "Лале!" - ещё одна не удачная попытка подняться лишь злила Барецки сильнее, - "Выходи, мать твою!!" - его терпение было на пределе, когда, менее чем через минуту, из барака показался Лале. Штефана не особо волновало, что он подумал, увидев его лежащего в луже, Лале ничего и не спросил, подбегая к нему. Так же молча, помог подняться на ноги, придерживая. Падение лучшим образом на Барецки не сказалось, он и пока шёл сюда нормально так шатался, сейчас же, он был уверен, отпусти его Лале - вновь полетит лицом в грязь. Но Лале не осмелился так сделать. Вместо этого он повёл его в пустовавший так долго, что Лале не мог сказать, не с самого ли его построения, барак. Многоэтажные кровати(если их можно таковыми назвать) покрылись пылью, во многих местах виднелась паутина, где-то даже мог развиваться грибок, через доски, из которых были вознесены стены, то тут, то там можно было без особых усилий разглядеть улицу, на столько они разошлись. Если сюда кого-то и заселят, то на вряд-ли они долго проживут, ведь лишь небольшая, но и не то чтобы тесная, комнатка Лале, как рабочего лагерного политического крыла СС, представляла из себя что-то отдалённо, но стерильное. «Вон, кровать с тонким одеялом, подушка, даже дверь и собственное ведро для воды, чего не замечательные условия?» - если бы Барецки действительно решил так про декларировать условия жизни Лале при Лале, тому бы, наверное, понадобилась вся сила воли, чтобы не высказать Штефану, что он думает об этом лагере и управляющим им СС, включая Барецки. Хотя, вероятнее всего, Барецки и это бы схавал, по крайней мере пьяный.. Говоря о ведре с водой.. Барецки рвёт в него, после чего, он, кашляя и морщась, достаёт из кармана платок. Опираясь рукой о кровать, он вытирает лицо, от лба до губ, затем, пошатываясь, перебирается с пола на кровать, откинувшись на стену спиной. - "Это была твоя вода?" - Лале, всё это время стоящий у дверного прохода, кивает. Барецки потирает рукой лицо, болезненно хмурясь, когда его пальцы случайно проходятся по ране. - "Кто вас избил?" - доносится отдалённо и, даже если бы это звучало как искреннее беспокойство, пьяный разум предпочёл отмахнуться. - "Тот, кому я не могу дать отпор.." - наступает короткая тишина, во время которой они продолжают смотреть друг другу в глаза. Лале в этот момент кажется для Барецки суицидником, что почти заставляет его расплыться в своей фирменной улыбке, - "Я был у твоей девушки сейчас," - Лале заметно напрягается, - " Она больна, у неё инфицированная рана и лихорадка.. Если кто-то увидит.." - Штефан показательно проводит пальцем по горлу, - "Считай, она не жилец.. Ты присядь." Лале не реагирует на приказ и мнётся на месте, смотря не то в пол, не то на низ кровати. Барецки реакция Лале, в какой-то мере, развлекает, но непослушание раздражает, заставляя угрожающе повторить: "Сидеть." Лале медлит, но подходит ближе к кровати и, развернувшись спиной к Барецки, с опаской опускается на неё. Холодный, пристальный згляд Штефана заставляет пробежать мурашки по его телу, мысли Лале метаются от болезни Гиты, возможного исхода этой болезни, до того, что Барецки мог сделать с ней, что он может сделать. Тем не менее, Лале спрашивает: - "Вы можете достать ей лекарство? Можете?" - в его голосе столько надежды, но Барецки её отрезает. - "Для еврейской заключённой?" - делает вид с секунду, что задумался и, усмехаясь, отвечает, - "Да ну его нахуй." Его смех быстро стихает и, видя, что Лале расстроен, пьяный разум Барецки вновь толкает его на не обдуманные поступки: он притягивает Лале к себе, фактически заставляя его лечь на себя. Сам же Лале, кажется, действительно вмиг забывает обо всём, напрягаясь и едва ли дыша от страха, боясь сопротивляться. Последнее, чего он мог ожидать, это холодной руки на своей голове. Лале не знал, что он думает по этому поводу. Барецки мог придушить его, избить, сделать что угодно, что пришло бы ему в голову и единственное о чём Лале бы думал - это Гита, оставшаяся здесь совсем одна на произвол судьбы. Но Барецки гладит его по голове так, без насмешек, словно действительно пытается подбодрить, успокоить или что-то в этом роде, и приговаривает: "Чшшш.. Шшш.. Тише, тише. Всё хорошо." Лале и представить себе не мог, что ему думать. Но он мог сказать, что чувствует - в равной мере отвращение и облегчение - это те эмоции, которые чаще всего можно испытать в компании Барецки(с одной стороны необразованного ребёнка, настолько легкомысленного в отношении смерти и пропитанного пропагандой из разряда "все заключённые - ужасные преступники, обращайтесь с ними соответствующе", но с другой, кажется, наоборот самого сознательного из унтер-офицеров здесь - того, кто реально понимает, что участвует в массовых убийствах и, если верить его словам, хочет уйти, но боится, боится за себя и свою семью настолько, что готов губить тысячи других; того, кому жалко детей, для многих заключённых не секрет, что именно Барецки уговорил своё начальство пощадить детей во время ликвидации(очистки) семейного лагеря Терезиенштадт, но Лале то знает, что он в тот же день утопил как минимум четверых взрослых заключённых из этого же лагеря, Лале помнит, как Барецки забил до смерти умирающего от голода. В обоих случаях Лале никогда не сможет заставить себя попытаться понять его или простить за участие в происходящем в лагере, чтобы этот монстр для него не сделал). Он более ничего не говорит, Барецки, кажется, тоже замолчал. Но его чёртова рука всё ещё делает циклические движение вверх вниз по его голове, а Лале.. Он ничего с этим не делает. Не осмеливается пойти в протест так называемой "доброты" Барецки. Сидит так, не двигаясь, пока Штефану не надоедает и он не отталкивает его, вставая на шатающиеся ноги.