Да потухнет свет твоих очей

      Ненароком Рейнольд увидел то, чего никогда не должен был. Смешно с того, насколько сильно эта картина потрясла его.       Красота. Она всему вина.       Он прошёл через все стадии принятия. Неверие, отрицание, порицание, осознание и в конечном итоге принятие.       Его вернувшаяся драгоценная младшая сестра Ивонн больше не была той Ивонн, которую он когда-то знал.       Так кем же была девушка перед ним? Почему же личина была той же, что могла быть у его сестры? Тёплая улыбка, заставляющая сердце трепетать отнюдь не от братских чувств.       Кто он после этого?       Брат, желающий свою сестру вообще имеет право жить с ней в одном доме, видеть её улыбку, слышать её мелодичный нежный голос, наблюдать за искрами света в её глазах. В этих глазах отражался весь мир, Рейнольд был ими очарован.       Настолько сильно очарован, что совсем не замечал ничего в округе.       Не замечал дрожь и страх в глазах неродной сестры, не замечал косые взгляды старшего брата, не замечал жёсткий голос отца, грозившего… а что он вообще говорил? Рейнольд не помнит.       Всё, что помнит Рейнольд — это прохладные пальцы Ивонн, вырисовывающие на его коже шрамы узоры.       Реальности больше нет. Отныне и навсегда сердце Рейнольда Эккарта принадлежит его родной сестре Ивоне Эккарт.       Безмолвный крик так и не был услышан им.

***

      — Ч-что? — дрожащими руками Рейнольд смотрел на бледнеющую Пенелопу. Лёгкая улыбка обрамляла её лицо и не смотря на потухший свет в глазах — те сияли.       — Б-брат, — едва слышным шёпотом произнесла его сестра, — Это не ваша ошибка, брат. Вы были одурманены той плутовкой, — прерывистое дыхание девушки не позволяло ей сказать всего, приходилось выбирать самые важные, самые нужные слова для разбитого сердца.       Пенелопа не могла наблюдать за страданиями любимого брата, за его неестественным поведением и странным бликом в глазах, возникающим каждый раз, стоило Ивонн появится в поле зрения второго сына. Юная девушка мало что понимала, лишь то, что брат безусловно влюблён. И любовь его гнила.       Гнила потому — что шла не от сердца его.       И вызвана она была не сестрой отнюдь.       — Брат, — вновь ласково зовёт Пенелопа старшего, — Я умираю, но не вините себя, прошу. Одумайтесь, взгляните в зеркало правды, увидьте то, что было сокрыто от вас до этих пор. — холодные руки спали на пол.       Более Пенелопа не могла шевелить своими губами. Ей было дозволено лишь молиться, что дурман этот уйдёт вместе с её гибелью.