Как Стас с Пустотой боролся

Пространство, распадающееся мультяшно-яркими фрагментами, схлопнулось, и возвелось в Квадрат. Он судорожно сглотнул. Нет-нет-нет, только не сейчас, только не опять… Поискал руки. Они нашлись на периферии выпуклой кнаружи картинки, как экран допотопного телевизора. Аккурат внизу. Пошевелить, естественно, он ими не мог. Вес тела исчез, как и восприятие предметов наощупь. Космонавт ушёл в открытый космос, и тот его убил. Ноги тоже были, но такие мелочи уже не имели значения. В горле стоял мерзкий металлический привкус, и пить было нельзя — это всем известно. Волнами накатывала тошнота, и последняя волна захлестнула кипятком. Ему казалось, что по венам течёт раскаленная лава. Пустота свернулась лентой Мебиуса и выблевала его никчемное восприятие жизни. Это конец. Он точно сойдет с ума. Любая удача когда-то заканчивается, и, кажется, сегодня этот лимит для него исчерпался. Прости, мама. Ты бросила меня в детстве, но, клянусь, я ещё долго пытался быть хорошим.                         *** Он пришёл в себя на бетонном полу. Отер рот, с трудом поднявшись. Скорчился, и вырвало чем-то бурым. Тело болело, как будто толпой отбивали ногами куда придётся. Нащупал в кармане зажигалку, мелочь, мятый пластик и немного остатков. Оперся о стену, и на тёмной ткани испачканной куртки проступила ещё одна полоса побелки. Телефон… Где телефон? Нужно позвонить и выпросить отсрочку. Да… Отсрочку… Жаль, его Пустота не даст даже лишней секунды. В ней чудовища клацали оскаленными пастями, и готовились вгрызться в горло через шесть, максимум восемь часов. Он подорвался, сплюнул кровью, и нетвердыми шагами побрел. Было чертовски много дел. На блатхате вечером Седой устраивал очередной кутеж, и, если совсем прижмет, будет неплохо вписаться. Даже несмотря на то, что блюда в тамошнем ресторане не отличались изысканностью и качеством.                          *** Белые больничные стены давили. Медсестричка, молодая и оттого добрая, кажется, искренне радовалась за него. Он так не радовался. Впереди год заточения и шаги по программе, а его терпение уже иссякло. Хотелось расчесать руки и содрать кожу. Пустота передавала привет, томно подмигивая. Ощущение было таким, будто чешется нога. Закатанная в бетон. Невыносимой, жгучей чесоткой. Как же он тогда извелся, кто бы знал. Но знать было некому — все немногие родные давно отвернулись, а друзья — и подавно. Их число стало даже меньше нуля. И он солжет, если скажет, будто в этом нет его вины.                         *** — Станислав Игнатьевич, поздравляем, Вы приняты! — молодая секретарша одобрительно протянула папку. Он довольно улыбнулся. Прошёл через мясорубку первого года ремиссии, и заставил себя найти нормальную работу. Впервые за много лет он делал что-то по дому, и был очень горд собой. Повесил, например, недавно новое зеркало. Смотрел в него, и иногда видел, как Пустота с интересом наблюдает за ним. — Страх убьёт тебя, — говорил ему один знакомый. Он действительно не ведал страха, и жизнь его оборвалась в неполные двадцать. Сердце не выдержало фирменных коктейлей, как Стасу потом кто-то рассказал. Пустоту он не боялся, но справедливо опасался. Чудовища давно сидели в ней на прочной привязи, но Пустота всегда умела изъебнуться. Он ей обоснованно не доверял.                         *** — Папа, папа, можно куклу!.. Папа-а-а! — белокурая девочка дергала за рукав пиджака. — Доча, дорогая, у тебя же целый кукольный дом, разве нет? Мужчина средних лет ласково улыбнулся, обращаясь к дочери. — А вон и мама идёт, посмотри? Беги скорей! Миловидная женщина с кудрявыми каштановыми волосами улыбнулась мужу, и распахнула объятья бегущей навстречу дочери. Мужчина улыбнулся. Они собирались уехать в отпуск на море втроём. На улице светило солнце, оттеняя синеву неба. Он посмотрел наверх. Едва заметно вздохнул. Он не станет считать, сколько там, высоко, его знакомых. Теперь им не будет больно, и они наконец-то нашли покой на извечной дороге между тюрьмой и психлечебницей. Путь, усыпанный лепестками маков, ожидаемо привел их в рукотворный ад. И в нем стоял могильный холод, бьющий ознобами худые тела с почерневшими руками. Пустота давно отошла куда-то на периферию сознания. Сжалась комочком, и тихо сопела. Он усмехнулся. Так бойцовский пес, за минуту вырывающий горло, притворяется пушистым котёнком. Он шутливо погрозил Пустоте пальцем. Что бы то ни было, они с ней связаны ближе, чем супруги, чем мать с ребёнком, чем брат с сестрой. И, к счастью, сейчас, оглядываясь назад, Стас мог сказать — я смог. Я это сделал. Я переиграл смерть, и Пустота протягивает мне костлявую руку перемирия. Он счастливо рассмеялся. Впереди была целая жизнь.                         *** Его разбудил писк кардиомонитора. Открыв мутные запавшие глаза, попытался повернуть голову. Затошнило. Подбежала полноватая немолодая медсестра, сурово окрикнула и принялась что-то втолковывать. Что она говорит? Почему так хочется спать? И отчего Пустота смеется ему на ухо? Неужели… Неужели он проиграл? Смех усиливался, пока не вытеснил собой все.                         *** — Люда, чего встала? Перекладывай, отмучился. Женщина тяжело вздохнула, устало пробурчала: — Понавезут упырей с гепатитом и ВИЧом, а мы подрывайся да обслужи. Весь мой новый костюм и пол кровью заблевал, скотина. Она выглянула в коридор, зычно зовя санитарку. В подсобке загремели швабры и ведра. Вторая медсестра поморщилась. — Откуда привезли-то? — Опять притон очередной накрыли. А нам, сама знаешь, всех подряд везут. Какой-то дряни накололись, этот, видимо, ещё живой был. Но пока довезли, язва открылась, полиорганка, и адьос. Собеседница кивнула. — Покурим? А то с этой свистопляской не вдохнуть не пернуть…