Чернильная Клякса

Обидно и жалко опуститься на дно, пересекая ту самую грань меж временной влюбленностью и зависимостью. Когда мысль о нём стала ежедневным ритуалом, я понял, что пропал. А когда во сне он каждый раз убегал от меня, говорил слова, секущие мою розовую реальность, вовсе перестал верить в своё благополучие. Я пропал в болоте этом весьма осознанно, разрешив всему произойти.

***

Горло моё немного саднило, возможно, мне-таки стоило наконец сменить приоритеты в жизни и тратить стипендию на более качественный табак. А может, поступить куда более благоразумно и вовсе перестать транжирить деньги, время и здоровье на соблазнительную пагубность. Сменить приоритеты стоило определённо. Я в этом очень убеждён. В который раз незаметно кивнул этой фразе, что тихо, шустро и незаметно проскальзывала меж других идей, увиливала от центра внимания всеми обходными способами. Как ребёнок, что боится сцены. Как я, Казуха Каэдэхара, боюсь засыпать и оттягиваю роковый момент до изнеможения своего. До момента, когда через два с половиной часа нужно вставать, чтобы завалиться в постель и не ощутить, как пройдёт время, не видеть сны, от которых душа трескается. Пойти на первую пару убитым, таким, словно я настолько сменил приоритеты в жизни своей, что из табака перешёл на более интересную травку. Концом ежедневной рутины можно обозначить отсутствие жизни все четыре пары, рисунки на заказ и занятия по дому до ночи. Так было всегда, так будет продолжаться, пока не пропаду окончательно в этой гнилой каморке, на кухне-студии, где пробивало на озноб от холода. Окно открыто нараспашку, ибо в глазах темнеет, когда душно. Темнеет, в общем-то, не из-за здоровья. Эта нелепо поставленная чернильная клякса затмевает взор — он никогда не открывал окна, его морозило и он ходил с насморком от легкой прохлады. Больно липкая и раздражающая Чернильная Клякса. От которой душу выворачивает, стараешься подавлять каждую мысль, занимать себя делами и горькими сигаретами, что сушат горло. Коль мне дали право стереть себе память за последний год и жить как ни в чем не бывало, я бы все равно отказался, ведь в какой-то момент это перманентно мрачное состояние стало тем, ради чего я живу. Ради ежемесячного звонка, ради этого глубокого голоса на другой линии, что дрожит, иногда запинается. Проклинает, говорит пошлости, шутит и рыдает. Иногда молчит. Молчание вызывало у меня неестественно густые слёзы, словно силикон на фигурной подаче. Я пересказал вам тот сумбурный мыслительный процесс, что скручивал руки во время проектных работ. Пойти на архитектора, пожалуй, было не самым лучшим решением, но мама довольна. Значит, и мне жалеть не о чем. Никаких сожалений не оставалось ни во мне, ни в едва рождающимся макете до момента, пока телефон не завибрировал. Я перевернул дисплей, и словно щитовидка сжалась, сердце в желудок упало, а в глазах потемнело, несмотря на сквозняк. Скарамучча. Чернильная Клякса. И в голове моей мандраж случился, фейерверки взорвались: я ждал, я хотел с ним поговорить, очень, очень сильно! Я надеялся, что он наберёт, что расскажет, как он, где он; что приедет ко мне и обнимет, напоит чаем и поцелует. Мне интересна каждая мысль его, бичевание, его планы на жизнь и терзания. Всё, что связано со Скарамуччей, — с человеком, который примотал меня к себе красной нитью и не отпустит, даже если оттолкнет. Болезненно, так, что нити будут мою кожу до крови сдирать, вонзаться в сосуды. Хватило мне всего лишь нескольких секунд, чтобы представить наш разговор во всех красках. Зрачки расширились, дыхание моё было бешеным, запредельно учащенным от эмоций, словно ощущение свободного падения на аттракционе. Я понимал, что ни одна моя утопия из головы не оправдается. Это вряд ли любовь, вряд ли. Когда я промахнулся в первый раз и нажал мимо значка "ответить", вспомнил, что хотел сменить приоритеты. Когда уверенно нажал второй раз куда надо, вспомнил, что слишком люблю отключать голову в роковые моменты. — Да? — едва выдавил из себя. Я считал, сколько прошло секунд в тишине. Одна, вторая, седьмая… На девятой секунде послышалось тяжёлое дыхание. — Что-то случилось? — Я продолжил стараться выдавить из него хоть каплю информации. Он звонил только по одному поводу всегда, но вдруг и Скарамучча по иронии судьбы захотел сменить приоритеты? Я слышал его запах перегара с даже телефона — точно нет. В этот момент начал понимать, что лучше было не брать трубку, я понимал, что буду сдирать потом себе кожу на руке от злости, от ненависти и безысходности. Прожгу пеплом стол и волосы. — А меня выкинули за шкирку из общаги. — Скарамучча говорил медленно, слова давались тяжело, как после наркоза. — Всегда всё так нелепо! Да кого я трогаю вообще, чего только ко мне пристают? — Я сощурился от повышенного тона; в ушах зазвенело. Я мысленно представил недовольный оскал Скарамуччи, как он сидит на ступеньках у какого-то открытого ночью супермаркета и потирает грязные джинсы. Мы такое проходили — полиция примет. — На улице сижу, холодно. А больше всего меня бесит, до тошноты, блядь, бесит, что все только на твои косяки внимание обращают! Я жопу рву, работаю в этом магазине и терплю унижения, батрачу ради автоматов и все твои амбиции аннулируют, стоит хоть раз проявить себя настоящего, не паиньку, что всем потакать до конца жизни будет ради признания! Скарамучча замолчал, и последние слова были оборванными. В голове моей пусто; я сломал грифель карандаша от лёгкого напряжения. Такое бывало. Не в первый раз. Я не особенный, я просто подушка для слёз его, временный антистресс, что по неосторожности вот-вот лопнет.

Только один вопрос навязчиво витал в голове

— Почему ты мне звонишь только пьяным? — прошептал в динамик и пожалел, зажмурив глаза. Он разозлится, и будет нам обоим плохо… Так ведь, да? — Пьяным? — Пьяным. Я старался дышать спокойно, утихомирить дрожь в руках. Чувства щекочут меня изнутри, и разум словно отключился — я всегда был слабее временной влюблённости. Из-за веры в свои и чужие чувства позволил влюблённости перетекли в созависимость, как я считал. Но, вероятнее всего, зависим здесь только один я. Мы встречались три с половиной недели, а общались год. Какая нелепость — испортить трепетно выстроенную связь на собственном дне рождения… Когда он был пьян, когда я от счастья дергался весь, щеки от улыбки чистой болели. А Скарамучча, оказывается, боялся четкого обозначения: мне всегда было важно понимать, кто мы есть друг другу, он же боялся узнавать истину, открывая занавес; уходил от темы, как безответственный ребенок. — Не знаю. — Скарамучча словно озадачился. — Я всегда тебе звоню, когда мне плохо. Пауза между нами была измерима электрическими импульсами. Он знал ответ, просто не хотел смотреть на него, боялся осознать свою натуру твари. — Я все ещё близок тебе? — Казалось, я перестал дышать, как только выронил эту фразу. Знаю ведь, что нет. Знаю ведь, что он нетрезв и продолжаю. У него ведь никого больше нет, кроме как бесхребетного бывшего, что не видит жизни в будущем. — Я не знаю. Не знаю, чего звоню, чего говорю всё это. Может, больше некому мне? — оглушительный хохот вновь резал динамик мой. Скарамучча смеялся, когда ему хотелось плакать. Мне же хотелось залиться ручьем истерических воплей, ибо слышать этот звонкий и высокий голос, что надорвал горло от смеха — пытка скандинавская. Ох, Скарамучча, если бы ты только догадывался, сколько времени в день я трачу, думая о тебе в метро, подходя к университету, во время уборки жилища или в холодной ванне. Ты и есть та самая приевшееся до тошноты мелодия из плеера, которую удалить — разрывать в клочья и бессмысленность слишком много воспоминаний. Ты утёс морской, с которого я готов сегануть и утопиться в океане, ты мой парасоциальный друг, моя последняя надежда на убогое будущее..! Я бы перечислил тебе все свои сравнения, мысли, да не возжелаешь ты слышать что-то от меня лишний раз. В нашем дуэте по телефону говоришь только ты. — Ты можешь ко мне приехать, — шёпотом отвечаю я, сам себе не веря. Я закрыл уста рукой от произнесенного ужаса. Ему нельзя было находиться в моей квартире, и было на то две причины: я не смогу избавиться от навязчивого ощущения присутствия после; мне вновь придётся делать ремонт двери, покупать новую посуду с мебелью. Как я мог стать тенью никчемного выродка, что ничего под ногами не видит? Всё через пять лет да пять лет, следующим летом, зимой… а настоящего нет в его монологах. Никогда. И нас, видимо, тоже не существовало — наркотическая иллюзия. — Не-ет, не интересно ведь, — протянул Скарамучча. — Вот слабо тебе взять и ко мне прибежать? Я отдалился от динамика, прищурившись от усталости, от происходящего абсурда. Не слабо. — Слабо, — сказал просто и ровно. Ничего лишнего: я не стану распинаться как раньше. Пусть мне с каждой секундой всё тяжелее дышать, но не поддамся. — Плевать на меня? — Ты пьяный. — Быстро ты людей отпускаешь, слушай…

— Ты пьяный! — Да какая разница? — Его раскаленный от злобы голос пробирал до мурашек, до чего-то нездорового, спонтанного желания прикоснуться дрожащей рукой к своей шее, вцепиться ногтями за неё; прикрыть глаза и выгнуться в спине, как когда-то у него на коленях в пустой комнате общаги. Только от его губ на моём теле меня бросало в приятные конвульсии. Никто не отдавал мне столько страсти, некому сравниться и самой малой каплей! Самонадеянный выблядок. Рассказывает, что не люблю его, но что насчёт него? Скарамучча, ты когда-то хоть что-нибудь любил, помимо своих дел? Кроме твоей никчемной занятости, что только заставляла плесневеть и деградировать в квартире? Я завидую твоей страсти к работе. В моем же случае могу сеять любовь лишь на людей — не дано мне большего. И твой пьяный голос выводил меня на всевозможные эмоции: на чувство спокойствия и истерики; желание жить и вспороть себе грудь, чтобы не ощущать эти сжатия в легких, страшную тахикардию… Люблю тебя, моя Чернильная Клякса. Раз курить бросаю, то стоит уже избавляться ото всех зависимостей, как бы ты не держал меня за нити, превращая в удобную куколку. — Давай поставим точку? Эти твои звонки по пьяне мешают зажить по новой. — Мой голос был непривычно низким, тягучим и незнакомым. Словно здравый смысл в меня вселился и озарил на токсичные моему организму слова. — По новой? — Новая волна хохота заставила ощутить смущение. — А что мешало тебе просто не взять трубку? Кинуть в чёрный список и послать меня в голос, как адекватный прямолинейный человек, а не раненый партизан-романтик? Я промолчал. Скарамучча под градусом размышлял трезвее меня. Он всегда был таким: до раздражения, побелевших костяшек прямолинейный. Желает как лучше, но делает всё слишком радикально, резво и неаккуратно. — Я скоро буду. Расскажешь, что нового.