Закон Мерфи

Не знаю, какое подвиг я совершил в прошлой жизни, но в этой раз за разом сталкиваюсь лишь с тем, как все достается слишком просто. Дружба, учеба, увлечения, влюбленность… Все заранее разыграно, а два туза в руке просто не могут сыграть в минус. И стоило бы считать это подарком судьбы, не знать ни антидепрессантов, ни нужды выбирать самый дешевый шоколад на полке комбини, но это…

Наскучило.

Мир за пределами моей жизни так неразборчив на несчастные случаи, что даже сводки в газетах о смертях в ДТП ощущаются чем-то нужным, даже приятным в наблюдении, ведь они никогда не предскажутся, даже не выпадают на каждый четверг (в этот день идут по телевизору криминальные программы по вечерам), а только случаются сами собой. В этом есть свой шарм — надеяться на случай и не знать, повернется ли нужной гранью монетка сегодня. Я вряд ли смогу ощутить действительную эмоцию выигрыша, но в один день все же судьба, как жена, вернувшаяся демонстративно после встречи с любовником с размазанной помадой и пьяными глазами, сумела удивить. Бессонница в тот день мучила как и всегда. Видимо, единственное, чем приходилось расплачиваться за «удачу», это был сон, а врач, что выписывал снотворное все крепче, уже давно разводит руками, наверняка тая надежду, что в один момент все принятые дозы смешаются в один коктейль и снесут мою голову к чертям. Прекрасный исход, я был бы даже непротив в один момент отключиться навсегда, но глаза все так же не закрываются, а пальцами едва удается ухватиться за расплывающийся силуэт сигареты. Мне редко приходится заботиться о закрытом окне, ведь никогда не пойдет дождь без моей причины, поэтому пара шагов между футоном и свежим воздухом не казались чем-то особо значимым и особенным. Когда вообще мне доводилось встречать поутру на подоконнике целые лужи от ночного дождя? Это даже раздражает. Наравне с отсутствием последствий плохой погоды никогда не поймать на стекле оконной рамы ни одного насекомого. Даже несчастные цикады как будто настойчиво обходят мой дом стороной и никогда не ступят даже лапкой на территорию внутри забора. Ничего интересного, случайного, особенного в полутьме переулка между домами, и губы снова касаются бездушного фильтра без всяких надежд или смыслов. Чем еще заняться наедине с собой во втором часу ночи, пусть и в столице? — Прошу прощения, — голос снизу прямо у фонарного столба, который стоит совсем одиноко. Так же, как и неизвестный, что выглядит не то потерянным, не то уставшим. — Вы можете- — Вам нужна помощь? — Уже не знаю, может ли хоть что-то помочь. Еще никогда так быстро я не сбегал со второго этажа дома. Внутри поселилось чувство нужности, неописуемого чуда, которое так долго шло до меня, плутало наверняка и по другим дворам в попытке найти нужный дом и символический горшок с азалиями у самого входа, но наконец, спустя целую вечность добралось. Вряд ли кто-то еще в здравом уме будет обращаться к курящему незнакомцу на втором этаже случайного дома. Удивительно, но я совсем не думал об опасности, о потенциальной угрозе похищения и ограбления. Может всему виной рубашка со сдернутым ниже положенного галстуком. Такое не носят якудза и простые районные гангстеры, скорее перепутавшие день с ночью офисные клерки, которыми полон Токио, и такие из-за своей усталости вряд ли опасны. Ноги не решаются тратить время у выхода, выпрыгивают на чистые дорожки прямо в домашних тапочках, и пусть это противоречит нормам этикета и… К черту все это, когда появилось вселенское чудо, сжатое до размеров одного лишь человеческого тела! — Просто дайте сигарету. Умоляю. И отказать такому неживому, как после поцелуя всех дементоров, человеку невозможно, правда в моей пачке осталась всего одна. Последняя священная сигарета отдается незнакомцу в ночи, какая трагедия, но больше места в моей груди занимало предвкушение — вот-вот тайна раскроется, сейчас он сделает пару затяжек и вывалит все свои невероятные приключения, как в пиратских сказках из детства. Но минута за минутой тянутся, тишину рушит только стрекотание цикад, а «чудо» почти не двигается. Мне даже казалось, что он и не дышит вовсе, лишь имитирует, чтобы не сказаться еще более странным… Хотя куда еще больше, или у всех незнакомых стоит брать сигареты и не сказать даже слова благодарности после? Благо, в этом спокойствии его удалось рассмотреть поближе: мужчина не старше тридцати, тело без видимых мышц, скорее худощавое, или его таким делает слишком большая рубашка, светлые волосы наверняка должны быть уложены в порядок, но пряди уже давно смешались по пробору и выглядят одним сплошным беспорядком. Спущенный черный галстук, очки, сломанные брови и просто сгоревший взгляд куда-то в пустоту в районе носков ботинок. Выглядит совсем не чудесно, скорее как то, что вот-вот взорвется. На секунду мне становится страшно. — Может присесть? — и я не дожидаюсь ответа, просто усаживаю тело на скамейку, что стоит у порога. Хорошая была идея поставить ее здесь во время переезда, правда пользу приносит остальным, а не мне самому. Тишина все никак не прервется, тянется и тянется, пока пепел с чужой сигареты не падает прямо на все еще живую белую рубашку, окончательно испортив и без того беспомощный образ, и я чувствую, как первая пара атомных ядер начала делиться, земля вот-вот расколется на части, а пейзаж с собирающимся рассветом закроет ядерный гриб и- — Тридцать вторая. — Что, простите? — Тридцать вторая белая рубашка, потраченная зазря. Все ведут подсчет испорченным белым рубашкам? Они ведь и созданы только для того, чтобы за рекордное время словить на себя темное невыводимое пятно и навсегда отправиться в мусорку, но акценты у незнакомца до жути странные. Еще бы сказал что-то в духе- — Десять от капель супа, одна за уличную драку, еще шесть из-за неправильного порошка, пять за заброшенное в стиральную машину красное, семь от пролитого на меня кофе, а уже три от пепла для баланса Вселенной, видимо. — Вы считаете? — Это за последние пару месяцев. Мда, звучит грустно и даже жалко. Не денег, потраченных на наверняка недешевые рубашки, не ресурсов корпораций, которые руками маленьких индонезийских детей делают их доступными в каждой точке мира, а только чужую душу, кажется, свернувшуюся калачиком на самом краю доски, как будто чтобы занимать меньше места. Я со своими пижамными штанами с Хеллоу Китти и с отпечатком веселой жизни на принте футболки с крупного музыкального фестиваля выгляжу ничуть не лучше странного пассажира самолета, что летит торговать брусками мыла. Иронично, что сосед по скамейке все никак не решится заговорить всерьез, как будто так долго молчал, что разучился даже двигать губами для серьезных слов, только для бессмысленных отчетов где-то в офисах бизнес-центров, куда мой нос никогда не сунется. Он не имеет предыстории, даже идущей прямо сейчас части повествования, только форму, как декорация в детском театре. Нужно заговорить. Хотя бы самому. — Умираете? — С удовольствием, но нет. — И правильно, жизнь стоит того, чтобы использовать ее на полную и бла-бла-бла. Слышал это с пары каналов с утра. — Задерживаетесь у телевизора перед работой? — Я не работаю. Только профессионально бездельничаю, иногда подхватываю возможности и не думаю о том, что что-то пойдет не так. Чужая усмешка кажется пропитанной болью и усталостью. Может это и правда дух всего мира капитализма и культа достижений, а не человек? — Везет вам. — Так все говорят, я даже смирился, — потому что это повторяется разными голосами с самого начала, от рождения до самого пика кризиса двадцати пяти вместе с лотерейными билетиками, последним бисквитом в пачке, спрятавшемся в шкафу кухни до лучших времен, и легендарными персонажами в играх. — Я не знаю неудачи. А хотелось бы жесткого отсоса, внезапной беременности и орущего ребенка от этой чертовой нечестной девки. — Поэтому даете прохожим сигареты? — Возможно. В любом случае, ни вы, ни я, ничего не теряем. Вру, как и всегда. Я просто жду, когда наконец ровная матрица сломается и выпустит неожиданную ошибку программы и синий экран смерти. Совсем такой же, как светловолосый худощавый парень с тридцать второй испорченной рубашкой за последние пару месяцев. Пальцы пробегают сами собой до чужого запястья, расстегивают пуговицы и тянут дальше. — Что вы делаете? — Оставьте мне свой неудачный сувенир. Я давно не видел ничего похожего на вас. — цепляюсь взглядом за воротник. Мятый, с мокрыми от пота краями и едва заметными пятнами от духов. Очевидно, женских. Она все равно уже потеряна, даже если черную точку спереди удастся вывести. — Порвите ее, тридцать вторая попытка пусть проиграется не просто так. — Вы точно сошли с ума. — Думаете, так же, как вы? Рукав от рубашки срывают нещадно и, удивительно, быстро, тут же всучивая в кулак на колене, как трофей или сувенир. Берлинская стена терпела то же самое, верно? Но дальше земли вокруг нее ждало новое будущее. Может быть, я схожу с ума, но что-то в этом потерянном, убитом и безусловно привлекательном мужчине все же есть. — Как вас зовут? — У одноразовых друзей не спрашивают имен, а если вы рассчитываете встретиться со мной снова, то удача всегда не на моей стороне. — Самый умный? — Могу себе позволить, — и только после этого на чужом лице наконец появляется что-то живое. Не припомню, чтобы это было значимо, тем более на фоне тридцати двух рубашек, но улыбка у незнакомца… милая. Чуть-чуть неумелая, с дрожащим скорее всего от нервов уголком, но не лишенная какого-то впервые заметного азарта. Все больше и больше я впутывался в нее, как и в этого парня, ждал, что неизвестность ответит, пока сам пускал руки глубже. — Мое имя — Кей. — Ключ? — Вы, конечно же, первый, кто сказал эту шутку. А в мыслях это все еще звучало забавно. — Я Тецуро. Каламбур придумать не пытайтесь, но можете отыграться в другом. — Назвать вас самым везучим человеком на земле и вызвать раздражение? — Странные у вас понятия дружелюбия. — Тогда… — тело Кея наконец выпрямляется и становится похоже на хоть что-то вразумительно и внушающее какое-никакое доверие, за исключением порванного рукава. Все еще чертовски худое. Стоило бы накормить этого несчастного беженца с африканскими детьми с полей успеха, но жалость таким уверенным офисным планктонам всегда противна. Моя работа, совмещенная с развлечением, казалась в разы полезнее. — Скажу, что в среднем удача на нас двоих наверняка была бы в пределах общечеловеческой. Думаю, это хороший факт. — Для вас? — Для обоих. Не знаю, как люди живут жизнь с надеждой на случай, но иногда чертовски завидую. Мысли о том, что все это неслучайно, что встреча с Кеем предначертана всеми существующими когда-либо богами, одолевали меня все сильнее, а оторваться от перебирания все еще мягкой, без единой стирки, ткани рукава казалось невозможным. Выбивающиеся из плотного строя нитки стали четками, а чужое дыхание очередным заходом на молитву, правда без всякой особой атрибутики, только с посланием куда-то наверх, чтобы небесная канцелярия одобрила переход с этажа на этаж новым ключом доступа. Я впервые перестал думать о том, что уже давно не чувствую запаха удачи, что завязал с азартом, потому что любая игра настолько осточертела, что я уже бездумно ставил огромные суммы в надежде прогореть насовсем. Все ближе становилась мысль о том, что вся суть бесконечного бега по везению вела сюда — к тому, кто этого был лишен совершенно. Что если они должны были быть одним человеком, но перед самым спуском на землю с гипотетических небес разъединились? — Вы так удивительны, — шепчу я и совсем теряю причины оторваться от чужого профиля хотя бы на секунду. — Вы тоже. И тишина снова повисла между нашими лицами, но впервые во мне не сидит желание ее прервать. Возможно, я жертва пропаганды судьбы и ромкомов, даже признать это будет совсем не стыдно, но сидеть вот так, рядом с моим небольшим домом в частном секторе, на скамейке, которая наверняка переживет наши две жизни вместе взятые, с опустевшей пачкой сигарет и вновь рассыпанным на дорожке пеплом, кажется лучшим развитием всего сюжета жизни. Или все это сон, а бурная фантазия развлекается вдоволь за недобранные месяцы? Где-то вдалеке, у самого подножия гор, взлетает фейерверк и окрашивает ночной пейзаж красным. Схоже с подрывом с целью убить побольше простых людей, никто в здравом уме не додумается запускать подобное глубокой ночью, но сегодня и правда особенный день. Мир вокруг буквально кричит об этом, не хватает только- — Я хожу этой дорогой до дома уже три года, — Кей замер, хочется тут же проверить ладонью чужой пульс, но следом краснеют чужие щеки, нижняя губа перенимает дрожь музыки ветра у входной двери, а на щеке тут же становится чуть влажно. Я даже не пытаюсь вмешиваться, только наблюдаю, как фотограф за диким зверем. Мешать было бы совсем бездушно. — А увидел хоть что-то новое только сейчас. Все замки разом отпираются, защита падает, а мост через овраг опускается, чтобы пустить темное бесформенное демоническое нечто прямо к королевскому трону. Я только нашел золото. Уже не удача. Награда за старания ожидания. Кей… Все происходящее точно классический роман или отсылка на него в центре серии ситкома! Все же решаюсь поднять ладонь, стереть невесомо подушечкой мизинца маленькую слезку, но дальше зайти не хватает смелости. Рука все так же без особой причины висит в воздухе, неспособная приблизиться, как будто север не пустит к себе такого же, только противоположный край. Лучше устроить ее на плече, старательно избегая касания кожи к коже. Кто знает, где может произойти следующий взрыв, Кей — его собственный детонатор. — Вам повезло. Я проговариваю по слогам, как ребенку с задержкой развития, который и после десяти не сможет сказать собственное имя или задуть свечи на праздничном торте, но голос становится все тише. Мной овладевает чужое влияние и меняет привычное на инородное. Становится тяжело дышать. — Это все вы, — он поворачивается на меня, смотрит пронзительно, в секунду превращаясь из мальчишки в старика, прожившего сотню-другую лет, но ради одной идеи. И я увидел свет. Не взрывы, не прожекторы кинопавильона или фонарик в отделении морга, только звезда, упавшая прямо ко мне в руку рукавом тридцать второй рубашки и живущая где-то на другом конце вселенной. Он ослепил меня напрочь, затянул в себя, сделал частью чего-то большого и легкого, обменял все случающееся несчастье на мое безбедное существование и- — Да черт! Чужой окурок уткнулся мне прямо в сосок, прожигая насквозь риф электрогитары и заставляя вздрогнуть от боли. — Простите, я- — Оставайтесь со мной. — я стопроцентно сошел с ума. — Просто живите рядом, портьте новые рубашки, можете проливать кофе столько, сколько захотите, делайте все, что угодно. Сдерживаться нет смысла, севера приходится сжать до максимума, приближаясь к лицу человека-неудачи, а руки безбожно вцепляются за впалые щеки. Даже в полном безысходности и непредсказуемости мире это Чудо убирает щетину, ну что за ангел! — Вы лучшее, что случалось со мной. Бросьте этот окурок, футболку я достану новую, а вот вас потерять не посмею. — Вы сумасшедший, Тецуро, — вторая слеза падает их уголка чужих глаз, а я уже готов сцеловать ее прямо здесь и сейчас, чтобы не осталось вопросов серьезности. — У вас есть… клубничное молоко? — Ждало только вас. Идемте. Я тут же затягиваю с разбегу Кея в дом, подвожу к полке, что забита маленькими светло-розовыми коробками со стикером «Твой выигрыш в сезонной лотерее. Будешь должен пару коробочек за доставку» и буквально всовываю в чужие пальцы трубочку. — Вы, должно быть, мой первый выигрыш. — А вы мое долгожданное несчастье. «Если должно произойти что-то плохое, то оно обязательно произойдет», вот только Мерфи вряд ли брал в расчет, что для кого-то существует теория совсем обратная. А средняя удача на них двоих теперь не выходит за рамки общечеловеческой. Вселенная стремится к балансу.