Стрыга

– Это что такое? А? Я предупреждал, чтоб не игрались с населением? Предупреждал? Так что же это? Ну-ка? Кто объяснит? – Квинт разошёлся не на шутку, его глаза сверкали самым недобрым образом, голос гремел, а в руках подрагивал тонкий лист желтоватой бумаги, исписанный мелким, невозможным к быстрому прочтению, почерком. Себастьян, как это часто бывало, оглянулся на своих соратников, но ни Агата, ни Томаш не были смущены или напуганы. Это Себастьян – человек бумажной работы, всё ещё не привык к работе полевой, и к крикам тоже, а они воспринимали буйство Квинта, похоже, как норму. – Ну? – Квинт ждал ответа. Сообразив, даже сквозь бешенство, что от Себастьяна мало толку, он потерял к нему интерес и теперь смотрел на брата с сестрой, а те стояли в абсолютном спокойствии, словно происходящее их не касалось. – Бумага, господин, – невозмутимо отозвался Томаш, и Квинта аж шатнуло от наглого тона своего подчинённого. Какая наглость! – Бумага, значит? – Квинт охрип от злости, тряханул невиноватый ни в чём листочек, – бумага? – Бумага, – подтвердила Агата, вступаясь за брата, – не самого хорошего качества, между прочим. – Это жалоба! – Квинт перебил её безмятежность. – Жалоба на вас, инспекторы чёртовы! Жалоба самому Городу! Это их тоже не смутило. Первая жалоба, что ль? Работа такая у Инспекции неблагодарная. Тут уж ничего не ждёшь, кроме ненависти. Квинт увидел, что его слова не произвели на троицу никакого впечатления, ну разве что Себастьян немного побледнел, но ему простительно – он ещё не привык к жалобам, но с него и спроса нет – он всего лишь младший инспектор, а вот эти двое… Желая хоть как-то усовестить брата с сестрой, которые даже ради приличия испуга от слова «жалоба» не изобразили, Квинт откашлялся и прочёл выдержку: – «Третьего дня инспектор Города Томаш Морено со своей сестрой Агатой Морено варварским образом разбили усыпальницу моего покойного отца – пана Оршоевжича. Моя мать – вдова и почтенная женщина, благодетельница поселения, не вынеся такого позора, совершила грех, добровольно уйдя из жизни…» Себастьян едва слышно вздохнул – он сразу понял, что будут от этой семейки одни проблемы. Да это, впрочем любому идиоту стало бы ясно – пани Алиция, при жизни, весь вид имела такой, словно глазами искала за что бы ей уцепиться, в чём бы их обвинить? Ведьма ведьмой! Но, если судить по мнению Себастьяна, то Томаш с Агатой тоже хороши! Ну ведь видели они, что пани Алиция только повода в глотки им вцепиться ищет! Так нет! никакой мягкости и дипломатии, нахрапом пошли и наглостью. – Было дело, – сейчас Томаш не стал отпираться. – Подтверждаю от имени себя и сестры. Мы варварские варвары! Он усмехнулся. Жалоба всё ещё не произвела на него никакого впечатления. Агата, однако, ответила иначе, без смешка: – Стрыга он был, муж её! Квинт оглядел листок. Про стрыгу слова не было. а это ведь меняло дело. Одно дело, если Инспекция вела себя по-скотски по отношению к гражданским лицам, и другое, если боролась с выявленной нечистью. – Устранили, – Агата поняла взгляд Квина неправильно. – Хотя, по-хорошему, там вся семейка того…гнилая. Квинт вздохнул с облегчением – если стрыга, то это хорошо! Под это дело можно будет оправдать. Да, пан писал жалобу на двоих, да и чего было Себастьяна обвинять? Но Квинт знал Город– и он, хоть и младший, а всё ж в переплёт попадёт. А если стрыга… – Говори, – попросил Квинт, и даже стул ей выдвинул из-за стола, да и тон его мягче стал, добрее. Агата оглянулась на брата, поддержки его искала, заступничества. Тот кивнул, не дожидаясь дозволения, рядом с нею сел. Себастьян постоял немного, забытый, и решил, что лучше тоже сядет, а то стоит как дуб в пустыне – ни проку, ни смысла. – Говори, – повторил Квинт. *** А что ей было рассказывать? По мнению Агаты, случай как случай – среднетяжёлой паршивости и мерзости. Они даже с проверкой в эти земли не должны были попасть, ехали мимо, да залило дороги, развезло. Напрасно бились кони, через грязь пытаясь пройти – тщетно. Пришлось сдаваться. – Кони не наши, – напомнил Себастьян, – угробим, отвечать придётся. В его словах был резон. Хотя Город и снабжал Инспекцию хорошо, обеспечивал и одеждой, и кое-каким оружием, и пищей, а спрашивал жёстко. Пришлось сбиваться в сторону, сминать дорогу и проситься на ночлег. А постоялый двор – это место баек и легенд, тут свежие уши – дар небесный. Пока несли флякцевую похлёбку из говяжьих рубцов, овощей и сала, да грели капустницу с мясом и пироги, компания не скучала. Да и как заскучать в тепле, с дождя и холода в тепло и ароматы придя, да ещё с кувшином питьевого мёда? Себастьян, конечно, не рисковал на пустой желудок пить много, да и не в его привычке было, а весело стало всё же и ему. Ну а новые люди всегда внимание местных привлекают. За питьевым мёдом прибились и к ним за стол. Вроде и настороженно, а любопытство всякую тревогу побеждает. Откуда Город знает о приходящей нечисти? От писем и жалоб откровенных? Так то в двух случаях из десяти. Ещё три приходят по странным совпадениям, которые сам Город отслеживает, по пропажам и опасностям. А остальное по слухам стекается, так что каждый полевик-инспектор знает: с местными болтать полезно, особенно если себя не называть, прикидываться путниками, да наводящие вопросы осторожно задавать. Ехали они мимо, слух один проверять, а на другой попали. – А вот в прошлом году пан помер, – уже вовсю рассказывали им в перерыве между стуком деревянных ложек о миску, да вздохов от мёда, – пан Оршоевжич! При жизни тихой был, а в посмертии… Напряглись инспектора. – Ну? – спросил Томаш нарочито смешливо, мол, ври-ври, человечек. – Неужто буйным стал? – Ты не смейся! – тут же обиделись ему местные. – Не смейся, а слушай! Из склепа он поднимается семейного, да мертвецом шатается. Себастьян даже есть перестал. Не привык он к мертвецам, зато на аппетите Агаты это не отразилось. – Заливай! – хмыкнула она и прикончила остатки похлёбки. – Ох, горячее, да с пути… – Да ты слушай! Мыкола его сам видал. А? скажи? Тут же нашёлся и Мыкола. Страшно вращая глазами, подтвердил, что пана видал, точно всех их, и шёл пан грязный, весь в земле… – Что же вы, недомытого, что ль, положили? – рассмеялся Томаш. – Да всё по кресту сделали! А он ходит! Ну ходить – это ещё ничего – мало ли какие дела у покойника? Агата всегда так шутила, а Себастьян привыкнуть не мог. Но нет шума, нет странного. Нет странного – нет вмешательству Инспекции. – И что, брат, он поделывает? – Томаш приступил к пирогам. Сначала он не мог выбрать – съесть ли кусок рыбного или картофельного, а потом решил не мучиться, и по ломтю взял. А пироги загляденье – жирным бочком посверкивают, свежие, да ещё и маслом сливочным помазаны для крепости духа. Местные и сами насторожились. Неприятная, видимо, тема была. – Корову сманил у меня. А у Анки козу. Но это ещё ничего… у Сирвичей младенца выкрал. Пани от ужаса третью неделю молчит. Позже, уже располагаясь на сон, Томаш заметил: – Ты бледная, Агата, неужели веришь? Пьянь она и всюду пьянь. Пан у них из посмертия пришёл! Надо же! от чего тогда староста не подал вести? – Этого нам не знать, – ответила Агата. – Но сам посуди… мёртвый, скот забирает… – Волки? – предположил Себастьян. – А младенца? – Сам помер, велика важность, – Томаш пожал плечами. – Сама же знаешь, берут дитя в постель, к теплу, а во сне и удавят случайно. Или сам изошёл. – Проверить надо, – не согласилась Агата. – Меня вот что беспокоит. Пани Алиция всё склеп держит, а если слухи ползут про её мужа? почему староста для упокоя народа не надавит на неё? Не попросит схоронить супруга? На кой склеп? Ехать куда-то по сырости не хотелось, но Томашу и самому было беспокойно. Слухи слухами – в каждой земле таких слухов на грошик – телега! Но напуганы местные были. *** – И как выяснили что стрыга? – Квинт не ругался, он уже сидел сам с листом и записывал кое-что из показаний троицы. Говорила больше Агата, а Томаш и Себастьян только подмечали – больше про настроение местных. Себастьян же ещё и коситься на лист перед Квинтом успевал. Он понимал – тот готовит уже заявление Городу. Многое бы отдал Себастьян, чтобы вернуться к такой вот бумажной работе! Но нет, начитался, чёрт возьми, начитался по этим бумагам про приключения, да сам ходатайствовал о переводе в полевую службу. А оно некрасиво оказалось – нет храбрости и доблести на каждом шагу, зато много сырости, наивно-тревожных местных, не желающих поверить в добрые намерения Инспекции и дожди. Да ещё и ночлег кое-где. И питание тоже. Взять вот ту похлёбку на рубцах. Которой их попотчевали недавно – флякцевая. Что там в составе? Рубцы, бульон на петрушке, морковке да сельдерее, лук, мука, сало и специи, от которых рот жжёт. Не привык к такому Себастьян – пару месяцев назад он бы и есть такое не стал, желудок бы взбунтовался, приученный к нежной кухне Города. А тут уж не выберешь. Хоть и вкусно, а Себастьян о составе старался не думать, да на молодость и крепкость своего желудка надеялся. – Как выяснилось… – Агата глянула на брата, тут ли он? Поддержит ли? Нельзя лезть без откровенных подозрений, а у них из подозрений слова местных. – Да тут я, тут, – одними губами ответил ей Томаш. *** Влезать без откровенных улик нельзя, да только на бумаге этот закон, а по факту – поди, разживись уликами, если не влезть! Ну и влезли. По сырости тенями метнулись по ночи, добрались до склепа. – Страшно? – спросила Агата, заметив, как потряхивает Себастьяна. – Не боись, самые страшные тут мы – к мертвецам лезем! – З-замёрз, – смутился Себастьян, хотя и его жгло страхом. «Не бойся мёртвых – бойся живых!» – когда-то давно, в далёком детстве говорил ему пастор, а Себастьян всё не мог заставить себя приблизиться к покойнику-отцу. «А ты докажи, сначала, что смерть едина и конечна!» – хохотал Томаш, вытаскивая из полумрака какого-нибудь закоулка душонку-призрака, а призрак вопил. А сейчас склеп. Страшнее не придумаешь! Но оказалось, что страшно только снаружи, а внутри страх перебивается холодом. Как только факел не погас? Но самое страшное сбылось – один гроб открыт. – О-па, а покойничек живёхонько убёг! – Томаш остался собою. – Уймись, – бросила Агата. Она уже изучала ложе. Гробовая ткань была нетронута и свежа, точно и не лежал на ней никто. Но зато изнутри крышка гроба была изрезана чем-то острым. Нет, не нож. Когти. А у самой двери – земля просыпана. Точно с ног босых отвалилась. И кровь… – Шерсть, – Себастьян углядел в другом углу моток чего-то белого. Приближаться не пришлось, молодое зрение не подвело. Агата выругалась. Блуждающий покойник – это просто плохо. А вот покойник, который ещё так охотится – это уже отвратительно. Это стрыга. Вампиром или вурдалаком можно стать. Стрыгою – только родиться. Если в семье кто-то практиковал магию чёрную, да продавал душу свою, то шла такою плата. Стрыга – двудушник. Два сердца, по два ряда зубов что сверху, что снизу, да две души. Кончается одна, как правило, тихая людская жизнь и в гробу начинается новая. Выплёвывает стрыга людские зубы, вырывает себе людские ногти, а следом и сердце, и остаётся с клыками, с мёртвым сердцем и когтями. И охотится. Стрыга быстра. На стрыгу не реагируют животные, даже собака головы не поднимет – такой дар бесшумности у этих тварей. А ещё стрыга очень, очень прожорлива! И если покойника нет с прошлого года, то дело тут не в корове, козе и младенце, а съеденных явно больше. – К старосте пойдём! – решила Агата, перекрывая брань Томаша. *** – А староста что? рассказал почему молчал? – у Квинта теперь уже любопытство. Своих инспекторов он от жалобы отвратит, не даст им пропасть. Но самому уже интересно. сказано же: если что появляется, немедля в Город! Но нет, по факту – одни трусят и молчат, другие сами пытаются охотиться, а третьи… – Выгодно это было ему! – с ненавистью ответила Агата, и лицо её потемнело от бешенства. *** Он не признался сразу, но Инспекция в полевых условиях, это не Инспекция в бумажных канцеляриях. Она умеет заставлять говорить. Ну и признался староста, от крови отплёвываясь, что бродит покойник уже не первый месяц. Сначала скот жрал, потом больных… – А от них пользы-то нету! – он ещё и объяснить пытался, да за добродетель бездействие своё преступное выставить. Агата хоть и мягче характером, а на этот раз она хорошо приложила старосту. Тот зашёлся в боли, но попыток на праведность решений давить больше не предпринимал. Оказалось, что съев больных, померший пан принялся жрать старых людей, а там и молодняк. Бесился народ, да только староста расклад им такой показал: за каждого убитого пани Алиция выплатит серебром да золотом. Многие и поутихли. Со старого спроса-то… а с больного? – Неужели так можно? – Себастьян тогда не выдержал. Из канцелярии мир казался ему прекрасным и теперь он был в ужасе и отвращении от того, как низок может быть человек. – Ещё и не такое бывает, – Агата жалела его, по-людски жалела. – И не такое, Себастьян. – Не хочу в это верить! – Себастьян закрыл лицо руками. У него не укладывалось в голове. Люди предавали людей, расчищая поселение от старых и слабых. – Так пани обещала мужа перевезти зараз в летнее имение! – староста сделал попытку оправдаться. – Ну, как у нас бы он…почистил. Это было лишней фразой. – Отвернись, – спокойно попросил Томаш Себастьяна, и Себастьян послушался. Агата отворачиваться не стала – решение брата она разделяла, у самой руки чесались… *** – А что пани? Что после? – Квинт не мог больше сидеть на месте, он вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Что? По заявлению сына – его мать сошла с ума от горя, увидев, что натворила Инспекция с усыпальницей её дорого супруга, да и утопилась. Если Город увидит это заявление, несдобровать инспекторам. Ну, если, конечно, не будет иного объяснения. Но оно будет – Квинт постарается. *** А что пани? Пани Алиция, услышав про их визит, сначала честный и почти официальный, одарила их таким взглядом, что даже Себастьян понял – эта женщина ведьма, причём куда более ведьма, чем то полагается приличной женщине. – Вы обвиняете память моего дорого супруга? – уточнила она жёстким, полным ненависти голосом. – Наслушались местный сброд и думаете, что можете опорочить честное имя? – Да мы так и работаем! – заверил Томаш, – приходим, оскорбляем, а потом р-раз, и оказываемся правы! – Я буду жаловаться на вас, – пообещала пани Алиция, – вы явились без приглашения, но при этом обвиняете меня в чудовищных преступлениях… Они не договорились. Да и не могли. Зато, уже позже, находясь на том же дворе, заметили и о другом: – А с чего она так богата? Ну, если платит за всех убитых своим мужем? – спросил Себастьян. – Рудники у неё, богатые рудники, – объяснил Томаш, который задумывался над этим, но не вслух. – Там люди тоже…гибнут. Если вы понимаете. – Да и друзья есть у неё знатные. Нам не подобраться, – Агата продолжила мысль и Себастьяну стало ясно – они обсуждали и без него некоторые детали дела. с одной стороны, это вроде и нормально – всё же они брат с сестрой, а с другой – обидно! Он ведь тоже в деле. – А нам и не надо подбираться, – вдруг сказал Томаш и мрачно взглянул на спутников, – она всё равно не при деле будет. Понимаете же? стрыгу надо убивать, но и того, кто ей потакает… – На убийство я не пойду, – возразила Агата. – Никто не пойдёт, – Томаш не испугался. Он уже всё продумал. – Слушайте, вот что… *** – Пани Алиция увидела, чем стал её муж. Мы её привели к склепу в час, когда стрыга из гроба выходит. Она увидела его гниющую плоть, когти, зубы… она и правда спятила, – Агата лгала, но делала это так достоверно, что ей можно было без труда поверить. На деле было всё не до конца так. Нет, они и правда привели пани Алицию. Только силой и наглостью. и не для того, чтобы она увидела своего когда-то мужа, а для того, чтобы это было последнее, что она увидела. Стрыга разобрал её плоть на куски меньше, чем за минуту, а Томаш снёс нечисти голову. В докипающей гнили тела и смрадной, разливающейся по полу черноте, они ждали рассвета, боясь выйти за пределы склепа. Хотя тут, наедине с растерзанной плотью и изошедшей в ничто нечистью, было бы и страшнее, а всё же на улицу показаться было им жутко – там были люди, страдающие, боящиеся, но не подающие жалобы в Город. Никто не сделал этого. А к рассвету, когда на полу склепа осталась только серость, они сгрузили кое-как всё то, что осталось от пани Алиции в гроб её мужа и закрыли крышку. Но не так, как положено для людей. Нет, они сначала положили крышку, а потом жидким серебром прошли по углам. Чтобы не поднялась Алиция. Не приходит ведь стрыга просто так. кто его знает, кто там был виноват? Да и не судит Город, не ловит тех, кто магию да всякую дрянь практикукет. А вот когда уже начинаются чудовища, тогда Город вступает, да. Ну а к рассвету всё было кончено и платье пани Алиции легло на берег при реке. Утопилась. – Как это? утопилась? Платила за грехи мужа, а потом утопилась? – не верил Квинт, переводил взгляд с одного лица на другое, но даже Себастьян держался стоически. Так они договорились. Утопилась и всё тут. – Совесть может, – неуверенно ответила Агата, – или банкротство маячило. – Так сынку и скажите! – предложил Томаш, – виноватит он нас тут! Отец – стрыга, мать – пособница и безумица. Староста просто скотина. – Зато похлёбка была вкусной, – вставил Себастьян. – Да, – согласился Томаш, – похлёбка была вкусной. А по-хорошему, и сына проверить бы надо. А то нашли крайних! Удобно! Он фыркнул, демонстрируя, что не согласен с жалобой панского сына-сиротки и это ещё вопрос кто перед кем извинять должен. Квинт покачал головой: – Вам надо было сразу мне всё рассказать. Я бы был готов, а сейчас разборки будут. Надо было, но они понадеялись, поехали на истинный слух, а там такое дело закрутилось, что всякие стрыги мимолетные вышли из памяти! Пока разобрались кто там есть оборотень, чуть и сами не подохли, Агату вообще едва не зацепило. Про это доложили, а про стрыгу уже не стали докладывать, да и дело вышло грязное. Нехорошо сработали. Да и мимо. Разочарование одно, а не заезд от дождя! – Забыли, – ответил Томаш за всех. – Мы, господин Квинт, знаете сколько раз на голову битые? Да не смотрите вы так на Себастьяна, он тоже – мы ему до себя сами набили! И Себастьян усиленно закивал. Погано, конечно, в поле работать, но как после такого в канцелярию вернуться? Там всё на порядке, да всё под запись, а здесь что-то совсем другое – безумное, грязное, некрасивое, но веселое. Особенно если научиться не думать о жертвах как о людях, которые на тебя похожи и забыть, что они из той же плоти и крови, что и ты. – Уйдите с глаз моих! – потребовал Квинт, но потребовал без злости, – там ориентировка пришла. Проверьте, а здесь не появляйтесь пока. Буду за вас грестись, разбираться. Устроили вы мне дело, подлецы. Томаш, эй, Томаш? Она точно…утонула? Они уже были у дверей, когда этот вопрос настиг их. Квинт точно хотел их в ловушку поймать. Но Томаш пуганый. – Утопилась, как есть утопилась. – Идите! – дозволил Квинт. Он им не верил, но был рад, что не придётся прикрывать и это, что они ему солгали. Ничего, бывает. идиоты, конечно, но работают хорошо. Да и заслуг много. А то, что с людьми не ладят, да варварскими методами пользуются, так то и уладить можно – Квинт для того и существует, чтоб инспекторов прикрывать от злости Города. (Предыдущий рассказ о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка». Мирок открывается с сегодняшнего дня)