Тление

      — Бедная наша королева!       Эйлла слышит это, наверное, десятый раз, но не останавливает служанок от причитаний. Пусть плачут. Она поплачет вместе с ними, сгорбившись и шмыгая носом. Мама всегда ругала её за это, но теперь ругать некому, и Эйлла может сутулиться сколько хочет. Служанки совсем не обращают на неё внимания, поглощённые растопкой камина и грустными вздохами, а Эйлла, одетая в чёрное, сильнее прижимает ноги к груди. Ветер треплет её серебристые волосы, треплет полупрозрачные занавески, отделяющие балкон с маленькой скорбящей принцессой от остальных обитателей Красного Замка. Эйлла не хочет видеть никого из них. Пусть убираются в пекло. Все. Кроме Хелейны. Эйлла снова шмыгает носом, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Она хочет, чтобы рядом были Хелейна и мама.       Кулон в форме семиконечной звезды, тайком взятый из материнской шкатулки, впивается в нежную кожу детской ладони. Строгое украшение. Мама часто носила его, часто ходила в септу, часто читала им с Хелейной что-то из "Звезды". Эйлла всегда думала о Семерых как о героях сказки, не придавая каменным статуям особого значения и не задумываясь о том, что там, над ними всеми, может быть кто-то совершенно полновластный, ловко и замысловато пишущий их судьбы. Эйлла знала, что маме это не нравилось, но ничего не могла с собой поделать. А теперь она и вовсе кусает губы в бессильной злобе. Если богам понадобилось наказать её за вероотступничество, они могли бы отнять у неё любимую куклу. Или наслать простуду. Забирать маму было слишком жестоко.       Эйлла слышит, как открывается дверь в покои, и нехотя поднимается на ноги. Нужно идти. Там она увидит Хелейну. И маму тоже.       Ткань плащей и юбок полощется, щёлкает на ветру. Дождь противно моросит, но Эйлла не прикрывает голову. Делия, няня, по приказу отца накидывает на неё капюшон, который Эйлла тут же срывает. Она сама не знает почему. Наверное, из чистого упрямства. Делия пытается ещё раз, а Эйлла ещё раз противится.       — Отстань!       Раздражённого шипения достаточно, чтобы Делия оставила её наедине с её глупой несговорчивостью. Холодные мелкие капли бьют по голове, волосы намокают. Хелейна прижимается ближе, цепляясь за чёрный подол, и Эйлла поглаживает её по плечу. Обязанность старшего – заботиться и оберегать.       Опухшие, красные глаза Эйллы быстро находят Рейниру, стоящую по правое плечо от их отца. Эйлла замечает ярко-золотой узор на корсаже, рубиновое ожерелье на шее и не может не подумать, что все остальные одеты куда скромнее. Хорошо, что огромные серые тучи заволокли небо: солнце заставило бы камни неуместно блестеть.       Рейнира, будто что-то почувствовав, отвлекается от разговора с кем-то из свиты. Нахохлившейся Эйлле кажется, что эта сестра по-настоящему смотрит ей в глаза впервые в жизни. Взгляд Рейниры равнодушен, как боги, но задерживается на ней дольше, чем когда-либо. И всё же это лишь пара секунд. Рейнира едва заметно щурится, отворачивается.       Волосы настойчиво лезут в лицо, и Эйлла с раздражением, грозящим перерасти в ярость, заправляет их за ухо. Локоны Хелейны заплетены в две маленькие косички с черными ленточками в них. Эйлла причёсываться отказалась. С криком, полным слёз, выгнала Делию из покоев, швырнув вслед гребень. Мама всегда с любовью и нежностью укладывала серебряные волосы и всегда мастерила самые красивые причёски. Только её мягкие руки должны прикасаться к ним.       Септон начинает что-то говорить, и все замолкают, прислушиваясь. Не слушает лишь Эйлла. Два обмотанных тканью тела занимают всё её внимание. Одно принадлежит маме, второе – брату. Дейрону. Эйлла снова и снова повторяет это имя в голове, представляя, каким бы он вырос, этот Дейрон. Мама бы очень его любила. Она хотела сына и молила о нем Матерь. Ту самую, на статую которой Эйлла всё время норовила забраться, цепляясь за вытесанные из камня складки платья. Маминого лица, молодого и прекрасного, не видно. Видно только плотно укутанное тело, и можно вообразить, что это какая-то другая женщина, чужая, но у Эйллы не выходит. Её бьёт мелкая дрожь – то ли от холода, то ли от рыданий, приступы которых она проглатывает, не давая вырваться наружу.       Заплачет вслух – не сможет остановиться.       Заплачет она – заплачет и Хелейна.       Заплачет – их уведут в детскую. А Эйлла хочет быть той, кто проводит маму в последний путь.       Эйллу выдёргивает из скорбной пучины голос Рейниры, зычный, силящийся перекричать ветер, отдающий команды на валирийском. Сиракс спускается с холма неторопливо, издавая клокочущий звук и вытягивая вперёд шею, приближаясь к небольшому каменному возвышению. Хелейна прячет лицо в её бархатном подоле, а Эйлла смотрит, не в силах оторвать взгляд.       — Dracarys!       Сиракс слушается Рейниру. Один пламенный выдох превращает в пепел тело брата, которого Эйлла так никогда и не узнает.       — Dracarys, — шепчет едва слышно она. — Огонь, огонь.       Это неправильно. Это не должна быть Сиракс. У отца дракона нет, а Солнечный Огонь ещё слишком мал, но Эйлла твёрдо уверена, что драконица сестры здесь не к месту. Весь Красный Замок, все Семь Королевств знают, как королева не любила принцессу и как принцесса не выносила королеву. Жестокая насмешка – дать огню Сиракс пожрать это дитя.       Крик ребёнка бьёт по ушам не хуже драконьего рёва. Эйлла оборачивается и мгновенно вспыхивает от негодования. Там, на руках воркующей кормилицы, вопя, извивается её племянник. Джекейрис. Эйлла скрипит зубами. Рейнира притащила на похороны своего первенца, тогда как мама умерла, рожая Дейрона, пережившего её только на полчаса. Ещё одна пощёчина. Ещё одна злая воля богов – подарить королю внука, чтобы забрать жену с сыном. Эйлла хочет наброситься на Рейниру, прикрикнуть на младенца, но лишь плачет. Пелена слёз застилает глаза, пока маму хоронят вместе с прахом Дейрона. Пока Джекейрис, живой и здоровый, гукает в объятиях Рейниры, румяной и шуршащей платьем, расшитым золотым мирийским кружевом.       За ужином кусок в горло не лезет. Перешёптывания, стук столовых приборов раздражают до невозможности. Эйлла быстро выбирается из-за стола и подходит к отцу, чтобы спросить, можно ли ей уйти. Вместе с разрешением она получает лёгкое похлопывание по плечу – единственную ласку, которую отец дарит ей за последнее время.       На лестнице Эйлла вдруг замирает, а потом поднимается на пролёт выше, чем нужно. Гвардеец за спиной что-то говорит, но, не получив ответа, следует дальше уже молча. Может, понимает, что к чему, а может, просто не хочет, чтобы и на него шикнули.       У покоев мамы, вытянувшись, стоит другой гвардеец.       — Моя принцесса, — сир Кристон Коль кивает ей, и его голос звучит тише, чем обычно.       — Сир Кристон. Сегодня я буду спать здесь.       Без малейших колебаний он отступает от двери, за которой уже нет королевы, но ещё хранится кое-что из её вещей. Скоро и их там не будет. Эйлла тоже не колеблется и уверенно шагает вперёд, когда до неё доносится шёпот:       — Мне очень жаль, принцесса.       Она останавливается как громом поражённая. В тёмных глазах сира Кристона сожаление без намёка на прохладную учтивость, положенную по этикету. Эйлла не знает, что ответить. Всё это время ей так хотелось, чтобы её пожалели. Чтобы кто-то был рядом. Хелейна маленькая и сама нуждается в утешении, дедушка, при встрече коротко обнявший её и сказавший: "Мужайся, девочка", больше времени проводит с отцом, а отец... Он ни разу не навестил их с Хелейной со дня смерти мамы, и Эйлла чувствует, что не найдёт у него то, что ищет, а только расстроится. И вот теперь сир Кристон смотрит на неё с такой неподдельной печалью и говорит слова, которые хотелось услышать, так искренне, что все вежливые ответы вылетают из головы.       — Спасибо, — наконец выдавливает из себя Эйлла самое очевидное и быстро скрывается за дверью.       Слёзы почему-то снова жгут глаза.       Покои выглядят чужими без, казалось бы, обычных вещей: вазы с любимыми фруктами, чернильницы с пером, незаконченной вышивки с маяком Хайтауэров, лежавшей на кресле совсем недавно. Эйлла забирается в кровать прямо в платье, натягивает покрывало до подбородка, сворачивается клубком и утыкается носом в подушку. Слабый запах мамы, запах лаванды и роз, ещё держится на ткани, но скоро и от него ничего не останется.

***

      С годами Эйлла лишь убеждается в своей правоте: отец почти не замечает их с Хелейной существования. Они иногда встречаются за ужином, но проще говорить с драконом на общем языке, чем терпеть это неловкое молчание, предшествующее очередной глупой, едва ли забавной истории, которая должна бы сплотить их всех, однако в Хелейне вызывает только вежливую улыбку, а в ней самой – рвотные позывы и желание поскорее сбежать.       Эйлла уже не маленькая и понимает достаточно. Это мама рассказывала им сказки на ночь, это мама, не жалея себя, сидела у кроваток в детской, прикладывая холодную ткань к горячим лбам, уговаривая выпить травяные отвары, чтобы прогнать лихорадку, и убеждая, что кашель – это не навсегда. Это мама гладила по голове, прижимала к груди, целовала в лоб.       Однажды Эйлла повздорила с септой, когда та с видом глубоко оскорблённой ханжи твердила о недостойном поведении, послушании и смирении. Был ли вопрос о том, почему Семеро посылают болезни невинным детям, проявлением недостойного поведения? Эйлле так не казалось, но её всё равно отвели к отцу и во всех подробностях описали, какой негодницей она растёт.       — Богов надо уважать, Эйлла, — отец даже не потрудился подойти к ней. — Ты должна извиниться перед септой Ханной и понести то наказание, которое она для тебя выберет.       Тогда Эйлле не дали и рта раскрыть в свою защиту. Она помнит, как цедила неискренние извинения сквозь зубы, видя подрагивающие уголки губ септы, грозящие вот-вот превратить чопорную улыбку в торжествующую совсем не свято, и поблёскивающее злорадство в глазах. Должно быть, старухе её слёзы виделись слезами раскаяния или унижения, но это были слёзы обиды.       Наказание – исправное посещение септы для утренних и вечерних молитв в течение семи дней – ещё долго отзывалось болью в коленях и спине, но боль всё же прошла. А обида нет.       Эйлла никогда не забудет, как однажды отец, сидя на Железном троне, усадил Джекейриса к себе на колени.       — Когда-нибудь и ты воссядешь здесь.       Рейнира, просияв, гордо выпятила грудь, победно оглядела тронный зал, а Эйлла прикусила нижнюю губу.       Снова Джекейрис.       Снова Рейнира.       Почему никогда не она с Хелейной?       Эйлла, призраком шатающаяся по коридорам Красного Замка, слышит немало, чтобы найти ответ.       Потому что рождены от второй жены по велению долга. Да ещё и девочками. Иногда Эйлла думает, любил бы её отец, будь она мальчиком? Она беспокойно ворочается в постели, чувствуя, как эта мысль сжирает её изнутри.       Непонятные детскому уму слова, поступки из воспоминаний обрастают смыслом теперь, после подслушанных разговоров кухарок, рыцарей, придворных дам. Эйлла понимает, почему мама и Рейнира никогда не ладили, искреннее улыбаясь служанкам, чем друг другу, почему их взгляды всегда были такими обоюдоострыми, ядовитыми.       И Эйлле смешно. Рейнира Отрада Королевства ревновала отца к новой жене и детям, хотя ревновать было бессмысленно: он и так всегда любил её больше всех. Эйлла сама ревновала. Раньше. Теперь в груди только обида и горечь.       Эйлла больше не маленькая девочка. Она хочет уйти и уходит, скрываясь под покровом ночи и под капюшоном плаща. Леон Эстермонт, её личный гвардеец, зелен, как весенняя трава, и обвести его вокруг пальца вовсе не трудно. Лукаво-невинный взгляд из-под ресниц, сдержанная улыбка. Его юношеская бравада, самоуверенность и самолюбие тоже служат ей хорошую службу. Эйлла прикасается к пластине его панциря там, где под сталью и кольчугой бьётся сердце. Эйлла дразнится и шутит, наматывает серебряный локон на палец, а Эстермонт, польщённый вниманием принцессы, очарованный видом её округлых бёдер, немаленькой груди в разрезе платья, выводит её из замка в город.       Истории принцесс Сейры и Визерры ещё свежи в памяти, и Эйлла извлекает из них самое полезное: не разъезжает на лошади и не слишком шумит.       Королевская Гавань не спит никогда. Всюду снуют торговцы, факиры, кукольники, бродячие музыканты, гуляки, карманники, шлюхи и десятки других, совмещающих в себе сразу несколько личин или не являющихся ни одной. Веселье течёт по широким улицам, по узким переулкам одинаково бурным, полноводным потоком, в который Эйлла погружается с головой. Необычайная лёгкость окутывает её, заставляя забыть обо всём, включая Эстермонта, тараторящего у левого плеча что-то, что Эйлла не трудится разобрать. Она знает: за лёгкостью последует тяжесть, которая дёрнет вниз так, что желудок подскочит к горлу; но сейчас ей плевать. Тёмно-лиловые глаза блестят азартом.       Вино не успевает сохнуть на губах. Въедливый, приторный запах духов, кажется, намертво прилипает к коже, когда они переступают порог борделя. И из груди Эйллы снова грозит вырваться горький, хриплый смех. Рейнира – последнее, о чём хочется думать сейчас да и вообще когда-либо, но она лезет в голову так же настойчиво, как лезет на трон. Эйлла знает, что она не первая дочь своего отца, шастающая по злачным закоулкам.       Не первая.       Даже здесь.       Их встречает развязная улыбка хозяйки, десятки тел, обнажённых и одетых в тонкие, полупрозрачные платья, не скрывающие ровным счётом ничего. Двери за ними закрываются, забирая с собой полоску света и оставляя на улице лишь пустоту да темень.

***

      При дворе его называют милым принцем. В глаза. За глаза величают бастардом. Джекейрис упрямо повторяет себе, что он Таргариен. Потому что его мать – Таргариен, потому что его мать – наследница Железного Трона, потому что он – драконий всадник.       Потому что это правда.       Это успокаивает его на время, пока он опять не услышит краем уха шёпот, не поймает красноречивый взгляд. Нет, Джейс не злится открыто: это было бы глупо, недостойно принца и... невыгодно. Он дает выход гневу в своих покоях, до ломоты сжимая руки в кулаки и пиная что под ногу попадётся. Джейс называет это гневом, но понимает, что это гнев, смешанный со страхом.       После он устыдится своей слабости и повторит все те "потому что", чтобы успокоиться. Чтобы, насытив страх уговорами, избавиться от него. На время.       На Джейса смотрит несчётное количество глаз, ожидая подвоха, ошибки, греха. Не дождутся, повторяет он себе, однако всё ещё чувствует, как глядят на него Семь Королевств. Жестоко, кровожадно, беспощадно. Джейс слышит, видит, знает. Джейсу кажется: он готов разодрать горло, лишь бы избавиться от беспомощности, душащей медленно, но уверенно.       И всё же есть другие глаза. Мать смотрит на него с безграничной любовью и гордостью. Это не может не ободрять. В глазах Люка и Джоффа восхищение накрепко сплелось с братской привязанностью. Взгляд деда одобряющий, как и улыбка, быстро исчезающая из-за очередного приступа боли.       Есть ещё тёти. Хелейна тоже мягко улыбается ему из первых рядов собравшихся в тронном зале. Она всегда улыбается всем. Добродушие и дружелюбие – вот что находит в ней Джейс, вот что он охотно ей возвращает.       А Эйлла... Эйлла другая. Она смотрит в пол, иногда поглядывает в сторону коридора, и в том, как она морщится, угадывается желание поскорее убраться отсюда. Пылинки, парящие в воздухе, занимают её больше, чем речь короля. Отца. Её пальцы то машинально расчёсывают серебряную косу, то играют с пояском платья. Она не стоит, а топчется, время от времени зевая. Эйлла никогда не смотрит на него приветливо, но и ненависти или презрения в её глазах нет. Что ж, Джейс благодарен и за это.       Его жизнь – сплошной поединок с чужими ожиданиями, предрассудками и с собственным опасением. Тем больше его поражает равнодушие Эйллы, кажется, ко всему вокруг.       О ней судачат в замке. Говорят, будто она имеет слабость к вину, но это Джейс и сам видит: на семейных ужинах и пирах чаша не покидает изящных рук. Даже во время церемонии прощания с Деймоном, сражённым какой-то пентошийской болезнью. Говорят, будто она сбегает по ночам из покоев, будто она чересчур любезна с конюхами, будто она давно потеряла невинность. Эйлла в ответ на это смеётся, крутя в руках косу и полукокетливо-полубезразлично пожимая плечом. Она смеётся всем довольно неоднозначным шуткам оруженосцев, всем сплетням о себе, долетающим до её ушей.       Она смеётся даже тогда, когда дворцовый шёпот становится достаточно громким, чтобы достичь ушей короля. Джейс замирает у дверей тронного зала невольно, услышав хриплый, дрожащий, но гневный голос деда и имя Эйллы. И уже не может сойти с места. Интерес, какой-то вредный, почти нездоровый интерес крепко связывает ему ноги и заставляет слушать. Дед пересказывает пересуды, обвиняет, укоряет, просит вспомнить мать, а Эйлла молчит. Джейс не может видеть, что там творится, но уверен: если её глаза и опущены, то не от стыда. Угроза сделать из неё септу или молчаливую сестру, если она не образумится, отражается от стен так же, как и – Джейс знает – от её сердца, а затем она получает разрешение уйти.       Они сталкиваются в коридоре. Лицом к лицу. Он – взволнованный и смущенный, она – спокойная. Эйлла усмехается ему бесстрашно. Бесстыдно.       — У нашего короля достаёт сил гневаться. Полагаю, мы должны благодарить за это мейстеров.       И уходит, шелестя золотистым шёлком юбки.       О, как же Джейс завидует её безразличию.

***

      Весть о помолвке ему в час летучей мыши приносит мать. Она пытается сдерживаться, но Джейс видит её недовольство и раздражение, когда она меряет шагами комнату и без остановки крутит кольца на пальцах. Сам Джейс не знает, что чувствовать. Всё это обрушивается на него слишком внезапно.       На следующее утро он специально разыскивает Эйллу перед официальным объявлением. Она оказывается в богороще. Полулежит, прислонившись спиной к чардреву, и играет с чёрным котёнком, сидящим у неё на животе и пытающимся поймать её палец.       — Сегодня хорошее утро.       Слова неохотно идут из горла, но виной не юношеская робость. Джейс вдруг понимает, что они почти никогда по-настоящему не разговаривали друг с другом о чём-то обычном. Например, об утре. Или котёнке. Или помолвке.       Эйлла лениво переводит взгляд на него.       — Да, славное.       Она сама похожа на кошку, щурящуюся на солнце. Джейс мнётся, совершенно не зная, как начать. Все фразы, мгновение назад казавшиеся подходящими, совершенно нелепы и глупы.       — Нас сговорят, — наконец вырывается у него. — Сегодня.       Эйлла поднимает брови, но в глазах её всё та же ленивая скука.       — Вот как?       Теперь Джейс точно чувствует себя дураком. Сбитым с толку дураком.       — Ты знала?       — Нет, — равнодушно тянет она, возвращая всё внимание котёнку. — Полагаю, должна была узнать вместе со всеми сегодня.       Ни удивления, ни интереса, ни возмущения.       — И... что ты думаешь? — Джейс уже жалеет, что вообще затеял этот разговор, неловкий, нелепый и, кажется, превращающийся в вымученный.        Котёнок легонько, игриво кусает её палец.       — Ничего.       Её "ничего" словно ведро ледяной воды ни с того ни с сего. Особенно сейчас, когда всё вокруг такое светлое и радостное.       — Ничего? — Джекейрис переспрашивает недоумённо. — То есть...       — Мне плевать, Джейс, — Эйлла оборачивается к нему и на этот раз звучит раздражённо. — На всё. Свадьба или нет, с тобой или не с тобой, да хоть с лордом Уайлдом.       И пока Джейс пытается найти ответ, уголки её губ вдруг приподнимаются в маленькой ехидной ухмылке.       — Хоть с Ларисом Стронгом. Всё одно.       И вот тогда пламя вспыхивает, грозя взвиться до небес.       Джейс до боли, до зубного скрежета сжимает челюсти.       — Ты...       — А чего ты ожидал? — Уже совсем насмешливо улыбается Эйлла. — Что я тебе на шею брошусь? Что буду хлопать ресницами и краснеть, как влюблённая девица? Клясться в вечной любви и верности? Уж извини.       — Тебе следует быть благодарной, — цедит он, заостряя внимание на последнем слове и чувствуя волну клокочущей ярости в груди. — Такую, как ты, никто по доброй воле бы и не взял никогда.       — Такую, как я? — Шёпот сочится притворной невинностью, прячущей за собой издёвку. — А какая я?       В её глазах вызов, и сама она – вызов, который он принимает без раздумий, желая поставить её на место, пробить стену из безразличия и самоуверенности, чтобы ударить так же больно.       Джейс наклоняется к ней и выплёвывает:       — Порченая.       Лицо каменеет, улыбка застывает на её губах, огонь в глазах медленно гаснет. К ярости Джейса примешивается странное, доселе неведомое удовлетворение. Наконец-то кто-то прорвался сквозь её броню к сердцу.       Джейс разворачивается и быстро идёт прочь, стараясь как можно скорее успокоиться.       А потом он слышит её смех. Громкий, заливистый, втаптывающий в землю все его усилия вместе со злостью.       Джейс вздрагивает, как от удара кнутом, сжимает руки в кулаки, и гнев ведёт его в замок быстрее.       Эйлла смеётся.       Что ж, она всегда смеётся.       Полупринц, мучительно назойливо вертится в голове.       — Таргариен, — повторяет Джейс с остервенением, вдавливая ногти в ладони.

***

      Дня своей свадьбы Джейс вовсе не ждёт. Люк шутит, что Семь Королевств ещё не видали такого смурного жениха, и Джейс, оглядывая себя в зеркало, уверен в его правоте.       И всё-таки он не может оторвать взгляд от Эйллы, идущей к алтарю под руку с отцом. Видно, что Его Милости каждый шаг дается с трудом, хоть на явно потревоженном болезнью лице и играет улыбка. Лицо Эйллы, прекрасной в золотой парче с белоснежной вышивкой, бледное, спокойное, пустое. Мёртвое.       Так же она глядит на него, когда стоит напротив, произнося клятвы, в которые не вслушивается. Эти холодность и равнодушие вновь манят Джейса, заставляя выискивать в тёмно-лиловых глазах хотя бы оттенок какого-то чувства.       Он ищет печаль, злобу, ярость, да пусть и прежнюю насмешку.       Их поцелуй такой же – холодный, пустой, несмотря на одобрительные и ликующие крики гостей.       Однако уже на пиру Эйлла оживляется и веселится за двоих. И пьёт за двоих. Она совсем не смотрит на него, а Джейс почти не смотрит на неё. Так, иногда поглядывает. Сам он чувствует полное отсутствие аппетита, но заставляет себя проглотить пару кусочков баранины. Люк шепчет что-то на ухо Джоффри, озорно улыбается и салютует чашей, когда встречает взгляд Джейса. Мать величественно, по-хозяйски оглядывает зал. Румяная Хелейна беседует с кем-то из Бракенов. Никто, кажется, не замечает, как мрачен муж и как пьяна жена.       Они не танцуют: Джейс полагает, что в таком состоянии она ходить-то прямо не сможет, не то что танцевать, да она и сама не рвётся.       — Мой дорогой муж заревнует, — таков ответ на каждое предложение.       Арборское золотое блестит в чаше Эйллы, смеющейся какой-то шутке, обрывку какого-то разговора – всему и ничему. Певцы сменяют один другого, но Джейс не слушает. Не слушает, пока не объявляют незнакомую прежде песню "Леди и конюх".       Эйлла от смеха давится вином, пока молодой, щегольски одетый арфист перебирает струны и рассказывает, как знатная леди воспылала любовью к замковому конюху. Пока в Джейсе с каждым словом зреет гнев. Он слышит про неровное дыхание, про трепет сердца в молодой груди, чувствуя, что готов сию же секунду сорваться, плюнуть на всё и уйти. Долг останавливает его. Долг сдерживает порыв, пригвождает к стулу, заставляя и дальше слушать. Про очертания нежных, мягких изгибов, про томный шёпот, про прикосновения, про...       Все вздрагивают, когда ладонь Джейса с грохотом опускается на стол, а сам он вскакивает с места. На него снова устремлено множество глаз, удивлённых, встревоженных. И совершенно озадаченных. Ну разумеется! Кто в разгар свадьбы стал бы вслушиваться в сотую, если не тысячную песню, будучи навеселе? Джейс ощущает, как горят у него уши.       — В постель их!       Чей-то пьяный рёв, избавляющий его от необходимости объясниться, встречают одобрительным гвалтом. О блюдах забывают, стулья скрипят, Джейса увлекают в одну сторону, Эйллу – в другую. Он хочет посмотреть на неё, но мужчины обступают Эйллу так же быстро, как его – женщины, не давая узнать, улыбается ли она теперь, смеётся ли, робеет ли.       В последнем Джейс искренне сомневается. Такие, как она, не робеют ни перед чем. Такие, как она, голыми и пьяными шляются по столице, шепчет в одно ухо уязвлённая гордость.       И всё же она смелее тебя, шипит что-то в другое.       Джейс действительно чувствует, как тревога скручивает в нём всё, однако лишь расправляет плечи и поднимает голову повыше. Он принц. Он наследник. Это его долг. У него нет права на ошибку.       Мать с прежним величием расстёгивает застёжку его свадебного плаща и напоследок, перед тем, как отступить, сжимает его плечи, с холодной уверенностью улыбаясь уголками губ. Следующей подходит Хелейна, очаровательная в своей робости. Краснея, она расстёгивает только пару пуговиц. Другие девушки подобной скромностью не отличаются. Они хихикают, отпускают меткие шуточки, подталкивают его к новым покоям, ерошат кудри, стягивают с плеч дублет. Стойкость шелухой осыпается с Джейса, покоряющегося этому весёлому цветастому вихрю.       В спальню он едва ли не вваливается, подбадриваемый и подстрекаемый как словами, так и руками. Впрочем, слова и руки через пару мгновений исчезают за дверью.       А Эйлла здесь.       Сидит, откинувшись на спинку стула и баюкая в руках чашу вина. От её утончённой свадебной причёски – короны из кос, убранной под жемчужную сетку, – ничего не осталось: густые волосы расплавленным серебром и золотом струятся по плечам, одетым в ночную рубашку, белую как снег. Нежную, спускающуюся до середины голени. Ворс богатого ковра ласкает ступни Эйллы, наверняка щекочет маленькие пальцы. И всё же есть в этой идеальной мозаике трещина.       Эйлла, ещё недавно громкая, смешливая, теперь странно тихая. Жутко тихая. Она смотрит не на него, а вперёд себя, постукивая пальцем по гладкой поверхности стола, пока её нога мелко трясётся, словно от нетерпения.       Вся непоколебимость, чудом оставшаяся ещё при нём, осыпается окончательно.       Джейс прочищает горло. И это звучит жалко.       — А, муж мой! — Эйлла резко, будто выдернутая из патокой тянущегося мгновения, поворачивается к нему, вновь сверкая ехидной, пьяной улыбкой.       Что ему нужно сказать? "Разденься"? Слишком прямо и грубо, на его вкус. А может, именно так и нужно: просто, без обиняков?       Но Эйлла облегчает ему задачу. Стремительно отодвинув от себя чашу, она встаёт и, не медля ни секунды, стягивает ночную рубашку через голову. Джейс чувствует, как всё его тело бросает в жар.       Эйлла красива, как Дева. Его взгляд опускается к её груди, полной и больше не прикрытой тканью, к аккуратному мягкому животу и к тому, что меж её ног. Джейс смотрит, пялится, пока внутри него любопытство борется со смущением. Он не может даже пошевелиться.       Эйлла вдруг устало вздыхает и идёт к кровати, на которую тут же падает.       В покоях тихо. Лишь огонь едва слышно потрескивает в камине, да ветер ласково шелестит за окном.       Они оба молчат. Больше нет ни неловких попыток завязать разговор, ни колкостей. Однако что-то всё-таки есть. Будто сильно натянутая нить, готовая вот-вот порваться.       — Ты вечно будешь там стоять? Давай уже, — Эйлла не отводит взгляд от балдахина над собой.       Встрепенувшись, Джейс принимается расшнуровывать бриджи. Досада румянит ему щёки, путает мысли и пальцы. Он ведёт себя как девица, а не как принц и муж. Он должен быть твёрд, собран, невозмутим. Это Эйлле положено краснеть, робеть, смущаться.       Эйлла не смущается ни капли, когда раздвигает перед ним свои красивые ноги. Когда опускает равнодушный взгляд на его член.       Джейс ждёт. Ехидного комментария, ядовитого слова, уже хоть чего-нибудь. Но Эйлла молчит.       — Что?! — получается грубо. Так, как он и хотел.       Потому что его сбивает с толку её молчание, её взгляд, её бездействие, её – будь оно проклято – равнодушие.       — Ничего, — Эйлла пожимает плечами.       Джейс раздраженно фыркает.       И злится. Почему это всё его вообще волнует? Над чем он тут мнётся? Над ней?       Перина прогибается под ним, когда Джейс опирается на руки, нависая над Эйллой. Она пахнет каким-то цветочным маслом. Джейс целует её решительнее, настойчивее, яростнее, чем в септе, чтобы показать, как он недоволен, хотя сам знает: ей всё равно.       Это доказывает её язык, умело переплетающийся с его собственным. Её руки тонут в тёмных кудрях, тянут их. Дёргают, когда Джейс входит резко и сразу на всю длину. Эйлла шипит под ним дикой кошкой, крепко зажмурив глаза, а он сам не сдерживает громкого стона. В Эйлле туго и горячо. Его голова падает ей на плечо, её руки – на простыни. Джейс утыкается носом в шею Эйллы. Сладко. Она пахнет дурманяще сладко. Ему хочется осыпать поцелуями нежную кожу, провести языком по голубой нити вен, хочется, чтобы Эйлла выгибалась под ним, а не лежала такой... далёкой.       Джейс слышит всхлип, когда начинает двигаться. Его толчки медленные, пока весь слух сосредоточен на Эйлле. Пока у него самого сбивается дыхание и едва ли не кружится голова. Её тихий, почти неразличимый стон сквозь плотно сжатые губы заставляет Джейса приподняться и потянуться за поцелуем.       Он хочет её слышать.       Он хочет, чтобы она слышала себя.       И он ускоряет темп.       Эйлла раскрывает губы, больше не сдерживается, и Джейс уже предвкушает триумф. Он обязательно припомнит это после. Припомнит и её кичливое "ничего". В конце концов он одержал над ней верх. Загадка на поверку оказалась простой.       Джейс чувствует своей грудью её грудь, движущуюся в такт его толчкам, чувствует жар, пот на лбу. И чувствует, что уже близок. Эйлла, дышащая прерывисто, рвано, кажется, тоже это понимает и, и без того тесная, сжимается вокруг него сильнее.       Это всё, что ему нужно.       Джейс не успевает вдоволь поупиваться такой сладкой победой. Волна незнакомого прежде удовольствия накрывает его с головой, пока по телу разливается приятная усталость. Руки больше не держат, и Джейс самым бесцеремонным образом заваливается на Эйллу. Дыхание у неё тяжёлое, а сердце в груди колотится.       Каждый из них пытается отдышаться. Никто не говорит ни слова. Сейчас всё так, будто не было ни перепалки в богороще, ни издевательского безразличия. Будто нет ни нависшего долга, ни бремени на всю оставшуюся жизнь. Сейчас есть лишь хрупкая безмятежность, в сущности не обещающая ничего, но такая желанная.       Эйлла начинает слабо ёрзать, и Джейс, отпустив её, перекатывается на спину, ложится рядом. Он молчит. Пока не хочет говорить, не хочет, чтобы говорила она. Пусть всё ещё немного побудет так, как есть. Минуту, другую, третью. Пусть так остаётся до утра.       Всё идёт трещинами, когда Эйлла вдруг поднимается. Джейс думает, что она хочет ещё вина, но полупустая, давно забытая чаша так и остаётся забытой, а Эйлла надевает ночную рубашку, лежавшую на полу и уже помятую, тянется за атласным халатом на спинке стула.       — Куда ты? — Джейс хмурится, садясь в кровати. Ему хочется напомнить ей о том, как она извивалась, сжималась, всхлипывала, целовала. Ему хочется доказать ей, что ей не всё равно. Ему хочется быть тем, на кого она будет смотреть по-другому, кого она будет слушать, о ком она будет думать. Хочется уже очень давно.       Всё рушится, ярким витражным стеклом опадает, когда на влажных простынях Джейс замечает тёмное пятно.       Кровь.       Он неверяще вглядывается, чувствуя, как холодеет, но на белом и вправду алеет кровь. Джейс поднимает голову, и встречается взглядом с Эйллой. Она смотрит на него беззлобно, измотанно.       Она знает.       Эйлла останавливает его жестом руки, прежде чем Джейс успевает сказать хоть что-то, наверняка неуклюжее. Она качает головой.       — Не надо. Удивишь завтра свою мать и тех, кто говорил, что я, — уголок её губ дёргается, — порченая.       Её глаза вновь потухшие, плечи опущенные.       Дверь покоев за ней закрывается с хлопком.       Джейс в отчаянии хватается за голову, до боли царапает кожу, кусает губы. Джейс чувствует себя чудовищем, самовлюбленным, самоуверенным и гадким. И чудовище готово выть, лезть на стену, изорвать на кусочки балдахин. Чудовище готово наброситься на самого себя, потому что это оно – не Эйлла – всё разрушило.

***

      Мать не удивляется при взгляде на простыни. Оказывается, невесту осматривали до свадьбы и не единожды. Джейсу тошно. Он торопится спуститься к завтраку, надеясь, желая и молясь, чтобы Эйлла была там. И она действительно сидит за столом, слушает щебечущую что-то Хелейну, ковыряет ложкой кашу. Эйлла смотрит на него бегло, как смотрят на слугу, растапливающего камин или ухаживающего за лошадью. Джейс чувствует, как всё внутри скручивается.       Он виноват перед ней. Ужасно виноват. И он извинится. Пусть она посмеется над ним, пусть окатит яростью – он стерпит. Он стерпит, как стерпела она.       И Джейс извиняется. Отозвав её в сторону, опустив голову, запинаясь, подбирая слова, спотыкаясь о них же, он извиняется, пока его лицо горит, а сердце сжимается от стыда и груза вины. Пока Эйлла стоит перед ним каменной статуей уже-не-Девы, молча внимающей его мольбам. Она с холодным кивком говорит, что извинения приняты, и возвращается к столу.       Джейс не верит.       Джейс извиняется ещё раз вечером, чтобы получить в ответ угрюмый взгляд и не менее угрюмое:       — Я поняла тебя и в первый раз.       Джейс прикусывает язык, сдерживая очередные потоки извинений, которые ей просто не нужны.       В ту ночь Эйлла так же стягивает с себя белый шёлк, прикрывающий её наготу, однако Джейс останавливает. Говорит, что не хочет, что занят, и приказывает вернуться в собственные покои. Эйлла пожимает плечами, но повинуется.       Джейс пытается склеить то, что разбил. Он отправляется с ней в полёты, но Эйлла обычно уходит в себя, позволяя ветру обдувать тоскливое лицо. Он проводит с ней вечера, которые задумываются как уютные, располагающие, но Эйлла остаётся закрытой. При лучшем исходе он получает односложные ответы и снисходительные улыбки. При худшем она просто не приходит.       При любом удобном случае он гладит её по волосам, целует в щёку, осторожно сжимает руку в своей руке. Она не злится на него, не кричит и не отталкивает. Она продолжает носить свою броню из равнодушия, которая, кажется, просто-напросто уже приросла к ней.       И Джейс оставляет Эйллу в покое. Он понимает, что так будет лучше. Ей не нужны ни его слова, ни его ласка. Они только в тягость. Он, этот брак, этот замок для Эйллы в тягость, поэтому позволить ей просто жить так, как она привыкла, – разумное решение. Пусть оно и даётся ему нелегко. Пусть Джейс и представляет, что всё хорошо, во время каждой совместной ночи, когда Эйлла становится простой, ясной и податливой.       Всё возвращается на круги своя. Джейс занят обязанностями принца и наследника. Эйлла составляет компанию Хелейне, чем бы та ни занималась, подолгу летает на Солнечном Огне, гуляет в одиночестве. Их брак язык не поворачивается назвать удачным, но и неудачным назвать нельзя.       Через три луны после их унылого торжества король объявляет о свадьбе Хелейны и Эйрона Бракена. Джейс от всей души поздравляет счастливую молодую невесту, а мрачность Эйллы списывает на плохое настроение. Однако день ото дня Эйлла становится раздражительнее. Чернее тучи она бродит по коридорам замка, улетает надолго неизвестно куда, чаще просит принести ей вина. Эйлла, оставившая подготовку собственной свадьбы Рейнире, теперь сидит рядом с Хелейной во время всех обсуждений церемонии, держа её за руку. Они почти всегда вместе, за исключением дней, когда Эйллу переполняет скорбь.       В том, что это скорбь, Джейс не сомневается. Он видит, что лишь с Хелейной Эйлла оживает. Видит, как с каждым днём Эйлла увядает под угрозой надвигающейся разлуки. Однажды он застаёт её в саду плачущей. От его утешений она, разумеется, стремительно отмахивается, сочиняя ложь про головные боли. Эйлла злится. Эйлла отчаивается.       Ему докладывают, что принцесса отказывается покидать покои. Джейс велит не мешать ей. Он хочет дать ей время. Он надеется, что она справится и выйдет, когда будет готова.       Надежды Джейса хватает ещё на день, а на третий он уже торопливо, с затаённым беспокойством поднимается по лестнице. Ему нужно её увидеть. Сейчас уверенности, что стоит держаться в стороне, больше нет.       В горнице Эйллу Джейс не находит, но слышит плеск воды в соседней комнате. Он проходит дальше, рассматривая всё вокруг. Раньше у него не было такой возможности: Эйлла не любила незваных гостей. Его она никогда не звала.       В покоях светло и чисто, но нет ничего, что могло бы указывать на их хозяйку. Ни любимых цветов, ни рукоделия, ни книги, ни украшения.       На столе, словно стремясь возразить, что-то поблескивает, и Джейс подходит ближе.       Кулон в форме семиконечной звезды. Обычный, ничем не украшенный медный кулон как у септ, только гораздо меньше. Джейсу кажется это странным. Эйлла не ходит в септу, не чтит Семерых. Он крутит в руках звезду с острыми лучами, будто пытаясь нащупать ответ на немой вопрос. Эйлла никогда не носила это украшение.       — Ты зачем пришёл? — Эйлла стоит на пороге горницы с мокрыми волосами. Когда она видит, что у него в руках, вмиг ощетинивается. — Положи!             Она в мгновение ока оказывается рядом и сама вырывает у него кулон.       — Прости, — Джейс поднимает руки, будто сдаваясь, чтобы показать Эйлле, что он не хочет её потревожить. Но тревожит. Он тревожит её одним своим присутствием. — Я хотел убедиться...       — Я не хочу никого видеть, — произносит Эйлла нарочито раздельно. Она больше не кричит, но в её тихом голосе не меньше твёрдости и гнева. — Неясно?       Сейчас Эйлла – пламя. Попробуй дотронуться – обожжёшься.       Но Джейс хочет дотронуться.       — Послушай, я понимаю...       — Да ничего ты не понимаешь! — Её глаза красные и опухшие, словно она только что плакала. — Убирайся!       — Эйлла...       — Убирайся и не суй нос, куда не надо!       Это Джейс оставить не может. Собственная гордость – благо или порок – подталкивает его.       — Следи за языком! Я твой муж, и...       — Я знаю, кто ты.       Эта фраза заканчивает их перепалку. Эйлла смотрит на него волком. Эйлла прекрасно понимает вес своих слов. Эйлла ни капли не сожалеет. На его скулах играют желваки, но на сей раз Джейс решает смолчать. Он уходит, не говоря ни слова и громко хлопая дверью.       Он зарекается.       Вечером ему сообщают, что его жены в покоях нет. Джейс лишь отмахивается, припоминая Солнечного Огня и побеги в небо. Однако дракон Эйллы был и остаётся в Драконьем Логове, сады пусты. Даже Хелейна ничего не знает.       Натягивая плащ, Джейс цедит ругательства сквозь зубы. Он раздражён, зол, но вовсе не удивлён: после такого разговора этого следовало ожидать. Джейс с тремя гвардейцами обыскивает Блошиный Конец, заглядывая в каждый закоулок. К счастью или нет, там её не находят, поэтому он скрепя сердце идёт к борделю.       Тому, в котором, по слухам, Эйллу видели чаще всего.       Тому, в котором, по слухам, много лет назад видели его мать с Деймоном.       Обнажённая по пояс шлюха у входа пьяно улыбается, пытается прильнуть, но Джейс отталкивает её от себя.       — Мы ищем принцессу.       Под сталью его голоса, непреклонностью его тона она будто робеет. Кивает, ведёт его вглубь. Джейс не хочет смотреть и видеть, что творится вокруг, но волей-неволей видит. Сплетающиеся тела, лица, искажённые порочным удовольствием, глаза, весёлые, пьяные, подёрнутые пеленой разврата.       Женщина приводит его на второй этаж в дальнюю комнату, проведя по слабоосвещённому коридору, полному звуков. Пряча лицо в ниспадающих локонах, открывает ему дверь. В голове Джейса роятся мысли о том, что он найдёт там, за порогом, за красными, полупрозрачными занавесками.       Эйллу он находит одну, сидящую под окном, прислонившуюся спиной к стене. На ней сарафан, из тех, что носят в Красном Замке служанки. В её руках не чаша – бутылка.       — Оставьте нас, — бросает Джейс через плечо. — Все вы.       Ему подчиняются без вопросов. Джейс сбрасывает капюшон и подходит к Эйлле почти вплотную.       — Вставай.       Она поворачивает к нему голову, вглядывается, слегка щурясь.       — Ты нашёл меня.       — Вставай, — Джейс выдёргивает из её ослабевших рук бутылку, которую с шумом ставит на небольшой стол прямо рядом с собой. — И заканчивай пить!       Эйлла лишь морщится, отворачивается.       — Не хочу.       — Пекло! — Джейс рывком ставит её на ноги. — Одевайся! Мы возвращаемся домой.       Он хочет было оттолкнуть её от себя, но Эйлла хватает его за плечи, не позволяя отстраниться.       — Замок мне не дом, — её шёпот обжигает лицо, — а вы мне не семья! Ни ты, ни твоя мать, ни мой отец, которому всегда было плевать на нас с Хелейной, потому что мы не родились с членом между ног! Он сейчас умирает, туда и дорога! Корчит из себя бедного и несчастного, как будто не он в погоне за наследником убил двоих жён, закрывает глаза на выходки своей любимицы, с радостью прыгнувшей в постель к капитану Золотых плащей...       Джейс хочет заставить её замолчать, но знает: слова здесь не помогут. Эйлла только раскричится ещё больше, а этого ему не нужно.       Джейс целует её. Правда на вкус горька, а губы Эйллы сладкие от вина. Должно быть, арборское золотое. Он запомнил, какое ей нравится. Эйлла на удивление не вырывается, а прижимается вплотную. Его рука опускается на её талию. Её рука опускается на его щёку, обдавая ту теплом и пытаясь привлечь его ещё ближе. Эйлла проводит языком по его нижней губе, прикусывает, дразнит. Эйлла зарывается пальцами в его тёмные кудри, тянет за них. Эйлла стонет в поцелуй, несдержанный и страстный. Стонет по-другому, не как в их первую ночь.       Джейс тянется к красной лямке сарафана служанки, спускает её с плеча. Вторая падает следом, обнажая белую ткань, за которой пышная грудь и – Джейс видит – твердеющие соски. Он отступает на шаг, чтобы самому раздеться, и Эйлла на мгновение предстает перед ним тянущейся, желающей, жаждущей. Мгновение проходит, и вот она уже лихорадочно стягивает с округлых бёдер сарафан, через который после переступает. Белая льняная рубаха летит на пол следом. Джейс чувствует, как тесно становится в штанах. Его дрожащие пальцы быстро расстегивают дублет, справляются со шнуровкой. Они стоят друг перед другом обнаженные, но Эйлла не даёт ему рассмотреть её в лунном свете. Она толкает его на кровать, и Джейс, сам готовый, желающий упасть на перину, глазом не успевает моргнуть, как она оказывается сверху.       Эйлла целует его. Страстно, отчаянно. Джейс ощущает, как растёт его возбуждение, ощущает мягкость её густых волнистых волос, когда давит ей на затылок, чтобы прижалась ближе, чтобы позволила его языку проникнуть дальше в её рот. Эйлла позволяет. Она запрокидывает голову, когда принимает его в себя, заставляя Джейса хотеть прикоснуться к её изящной, тронутой солнцем шее. Он помнит, как эта шея, эти щеки и плечи были покрыты бледными подростковыми веснушками, которые ему очень нравились. Он помнит, как засматривался на Эйллу во время пиров, когда она кружилась в бесконечных танцах, во время её полётов на Солнечном Огне, когда Вермакс был ещё слишком мал, во время турниров, когда она с лукавой улыбкой надевала венок на копьё рыцаря, а после подмигивала его оруженосцу. Он помнит, как мечтал о ней такой, обнажённой, смотрящей на него сверху вниз, целующей, окружённой смятыми простынями, двигающейся, улыбающейся только ему одному.       Эйлла не улыбается, но двигается. Задаёт медленный темп, так что ощутимым становится каждое мгновение. Джейс жадно глядит на неё, забывшуюся в стонах и вздохах, сам подаётся бёдрами навстречу. У Эйллы глаза закрыты, а потому она удивлённо охает и опускает взгляд, чувствуя прикосновение к своей груди. Джейс смотрит в ответ, снова обводит её сосок языком, а затем берёт его в рот полностью. Эйлла хватается одной рукой за изголовье кровати, пока другая вновь путается в его волосах, заставляя стараться сильнее.       Джейс старается. Он старается ртом сверху и пальцами снизу. Он вновь хочет слышать её, но теперь им владеет не злорадство, не гордость, не злоба.       Когда всё заканчивается, Эйлла лежит на нём без сил. Джейс осторожно гладит её по спине, не осмеливаясь произнести ни слова. Если будет нужно – сама заговорит. Тогда он сделает для неё что угодно.       Эйлле не нужно. Как и в первый раз, она молча встаёт с постели, молча одевается. Джейс делает то же. Они безмолвно набрасывают на головы капюшоны плащей, безмолвно покидают бордель, безмолвно возвращаются в Красный Замок и расходятся по своим покоям.       Ничего не меняется. Они так же почти не разговаривают, Эйлла так же остаётся верна своему одиночеству, а Джейс не вмешивается. Дни тянутся размеренно, спокойно, тихо.       И всё же Эйлле удаётся удивить его.       — Почему ты мне не сказала?       — Не сказала что? — Солнечный Огонь едва ли не воркует, когда Эйлла ласково поглаживает его бок, сидя рядом в полумраке Драконьего Логова.       — Что носишь ребёнка.       Спокойствие в её глазах граничит с безразличием. Она пожимает плечами.       — Ну, ты и так всё узнал.       Джейс вздыхает.       — Узнал.       Узнал от мейстера. Случайно. Это было почти смешно.       Эйлла смотрит на него так, словно спрашивает: "Чего ещё ты от меня ждёшь?"       Ждать, кажется, и вправду нечего.       — Ладно, я тогда пойду... обрадую остальных, — Джейс вдруг колеблется, взвешивая слова. — И не сиди на земле.       — Хорошо, не буду.       Он кивает и, развернувшись, уже делает шаг к выходу, как до него долетает негромкое:       — Джейс!       Безразличие в её глазах трескается, и сквозь трещины впервые проглядывает мольба.       — Отсрочь отъезд Хелейны. Пожалуйста.       Джейс видит, как сжаты её губы в немом страхе перед его ответом.       — Я обещаю тебе.       Надежда слабо шевелится в его груди, когда он покидает Драконье Логово.