В одном окопе

      Пленных снова отправили копать траншеи. По данным разведки немцы тоже стали укреплять свои позиции, а значит скоро должна была начаться новая битва. Командир полка получил приказ отстаивать укрепрайон любой ценой, а приказы он всегда выполнял.       Фридрих уже сотню раз проклял русское солнце, из-за которого в поле было жарче, чем в аду. А ведь было только утро. У русских всё было таким – если лето, то испепеляющее, если зима, то убивающая, а если ярость, то…       «Wir haben einen Fehler gemacht. Wir haben uns für Halbgötter gehalten, aber sind auf echte Teufel gestoßen. Außer ihnen überlebt hier einfach niemand (Мы совершили ошибку. Возомнили себя полубогами, но столкнулись с настоящими демонами. Кроме них здесь просто никто не выживет)», – подумал он, вытирая пот.       Нога нещадно болела. Так, будто ему других бед мало. Хотелось остановиться, перевести дух и дать ноге отдохнуть, но тогда к этим мучениям добавился бы удар штыка. Охрана смотрела Цербером и не щадила пленных.       Вдруг рядом послышался глухой звук о землю. Один из пленных упал в обморок. Конвоир остановил всех и побежал к нему. Пленники медленно поковыляли к окопу – пока солнце не поднялось в зенит, там была прохладная тень. Тяжело дыша, Фридрих опустился на землю. Холодный пот прошиб тело – боль в ноге была глубокой и тянущей. Невольно задумаешься об ампутации, но нужно было терпеть. И надеяться на умения странного врача.       Наверху раздались быстрые шаги. Кто-то явно спешил. Подняв голову, Фридрих увидел, как Саша лихо перепрыгнул окоп и побежал к упавшему.       «Kaninchen. Dummer Kaninchen (Кролик. Глупый кролик)», – от этой мысли потеплело в груди.       С той стороны доходило гневное: - Всё, отправляй его в гараж. Продыху вообще никакого людям не даешь. - «Людям», ага, – цыкнул охранник. - Давно в арийцы записался, братец? Или только безоружных бить можешь? Цыц, разговорчики! Каждые полчаса даешь им отдохнуть, иначе подохнут у тебя все, как мухи, как объяснять потом будешь? - Спрашивал бы ещё кто… – пробубнил солдат.       После этого разговора жить стало полегче. Когда солнце разошлось так, что даже охране невмоготу стало, работу отложили до вечера. Вернувшись в гараж, Фридрих заметил, что кожа под одеждой была куда бледнее незащищенной.       «Knusprig frittiert (Поджарился до хрустящей корочки)».       Но веселого было мало. Впрочем, как и воды. Во время прошлой атаки танковые снаряды разрушили колодец, и теперь за водой приходилось ходить до реки. Путь не самый далекий, но и не близкий, а ради пленных его преодолевать было делом, так сказать, неблагодарным. Первая мысль – договориться с охраной самому ходить к реке, заглушилась жестокой реальностью – если поймут, что он всё-таки знает русский, загрызут с особым удовольствием. Да и куда он пойдет с такой ногой? Но делать что-то надо было…       В этот момент он увидел вошедшего Сашу. Радость и облегчение было сложно объяснить чем-то иным, кроме уверенности, что он поможет. - Заша…       Тот отвлекся от ухода за обморочным – из-за солнечного удара у того страшно разболелась голова, а в арсенале врача была только смоченная тряпка. Фридрих жестами показал ему, будто пьет из стакана. Саша понял и тут же спохватился. Секунду осматривался, будто ища выход из ситуации, и вдруг ему на глаза попался Гюнтер. - Ду. Кам зу мир («Ты. Пойди ко мне» по нем.), – подозвал он растерявшегося немца.       «Er lernte. Kluges Kaninchen (Выучил. Умный кролик)», – хмыкнул про себя Фридрих, довольный успехами «ученика».       Разговор с охраной был коротким – врач сказал «надо», значит «надо». Только пистолет ему дали на всякий случай.       Саша шел впереди Гюнтера по дороге к реке. Ручки ведер тихонько поскрипывали от их шагов. Жаркое солнце согрело высокую траву, отчего та дышала пыльцой и землей. Для настоящей идиллии не хватало только пения птиц – да только откуда им взяться, когда в любой момент могли прогреметь выстрелы?       Дошли до реки. Саша сразу скинул рубашку, закатал штаны и зашел по колено в воду. Зачерпнул в ладони и умыл лицо. Облегченно выдохнул. Гюнтер неуверенно, будто чужая земля могла быть к нему менее благосклонна, последовал за ним. Переглянулись. Немец увидел хитрый прищур русского и немного отступил. - Да не бойся ты, иди сюда, – насмешливо сказал тот, зачерпывая полное ведро, – зу мир, зу мир («ко мне, ко мне» по нем.).       Холодная вода окатила немца, дыхание перехватило. Он глубоко вдохнул, отряхнулся и растерянно засмеялся. Саша тоже улыбнулся. Мнимые границы между охранником и пленником стали похожи на дымку. Люди могли понимать друг друга даже без слов, если были добрыми. Поэтому Саша безбоязненно протянул Гюнтеру ведро и жестом показал сделать то же самое. Немец зачерпнул и вылил холодный поток на голову и спину русского. Из его довольного ворчания он понял только одно слово: «Хорошо». - Хёршо, – повторил он неумело. - Ага, хорошо, – проговорил Саша, выбираясь на берег. - Заша? - Ваз? («Что?» по нем.) - Ich möchte auch Russisch lernen (Я тоже хочу учить русский). - Нихт ферштейн («Не понял» на нем.), – отозвался тот, вытирая волосы гимнастеркой.       Гюнтер задумался ненадолго, подошёл к русскому и показал раскрытые ладони, будто книгу. - Gut, – произнес он, а потом провел пальцем по ладони, будто прочитал строчку, – хо-ро-шо. - А! Учиться хочешь? – догадался Саша. – Гут, гут («Хорошо, хорошо» по нем.). Но только если Фридрих согласится. Хотя с чего ему привередничать?       Он снова наполнил ведро, но на этот раз не для шалостей. Вынес на берег, стал одеваться, Гюнтер последовал его примеру. Подняв добычу, они направились обратно в лагерь.       Вернулись. Смерть от обезвоживания отложилась. Пока Саша с другим охранником раздавали воду, Гюнтер подсел к Фридриху. Они негромко поговорили, унтерштурмфюррер равнодушно пожал плечами – было видно, что он не против нового ученика, но и не испытывал особого энтузиазма. Раз рядовой хочет и это ничему не мешает, то пусть будет так.       Вместе они дождались, когда Саша закончит свою работу и подойдёт к ним. Врач приземлился на матрас с усталым вздохом. В руке у него был словарь и потрепанный блокнот. - Гюнтер тоже хочет учиться, – сказал Саша, отрывая листочек и нашарив в карманах ещё один карандаш. – У тебя всё больше и больше учеников, Фридрих.       Тот насмешливо хмыкнул. Шуметь особо было нельзя, да и охранники недобро поглядывали, так что новоиспеченный учитель решил так – показывал на выписанную фразу, и первый ученик пытался выговорить её на немецком, а другой на русском. Они поправляли друг друга, пока произношение не получалось сносным. С объяснением смысла сказанного и отдельных слов помогал уже Фридрих. Ситуация могла быть довольно забавной – кого-нибудь да веселили попытки другого разговаривать, – но некоторые фразы были совсем не веселыми. Саша понимал, что Фридрих пытался помочь своему подопечному – мужчина выбирал те фразы, которые помогли бы понять захваченного врага или объясниться с конвоиром, – но всё же щемящее чувство в груди не проходило.       Фридрих наблюдал за ним. Пользовался редким случаем рассмотреть кролика вблизи. Такого усталого, но улыбающегося. Темные круги под глазами выдавали болезненное истощение, но его смелая речь и открытое общение с Гюнтером показывали силу его духа.       Унтерштурмфюррер был заинтересован. Случайно встречаясь с Сашей взглядами, он не отводил глаз. Продолжал смотреть, следить за реакцией, и ни разу не встретил смущение или неприязнь. Будто в эти моменты не Саше нужно было смущаться, а Фридриху. Будто этого кролика уже ничего не могло напугать или вывести из равновесия. Но когда застрелился Вильгельм, Саше было явно не все равно. Почему же?       «Du hast keine Angst um dich selbst, aber du machst dir Sorgen um andere? Seltsames Kaninchen (Ты не боишься за себя, но переживаешь за других? Странный кролик)».       И все же внутри снова что-то дрогнуло. В следующий раз, когда они встретились взглядами, Фридрих почувствовал смущение. Но все же глаз не отвел. - Ваз из даст? («Что такое?» на нем.) – спросил Саша, поняв, что учитель о чем-то задумался. - Nichts... (Ничего...) – качнул головой тот и продолжил обучение.       Когда солнце покинуло горизонт и дневная жара стала спадать, пленных снова выгнали копать окопы. И всё бы могло повториться, как утром – поработали, кто-то упал от изнеможения, и вернулись. Вот только на этот раз на закате солнца прогремели новые взрывы – немцы пошли в атаку.       Сжавшись в окопе, пленные закрывали голову от земли, сыпавшейся дождем от взрывов. Тут и там разрывались мины, трещало железо боевых машин, а воздух наполнялся удушающим запахом горящего топлива.       Фридрих держал себя в руках. Оценивал ситуацию. По голосам русских и звукам выстрелов пытался понять обстановку – на чьей стороне сила. Мысли о том, освободят ли соотечественники их из плена, прервались взрывом гранаты и упавшим рядом солдатом. На плече мелькнула заляпанная кровью и грязью повязка Красного Креста, и Фридрих вскрикнул: - Заша!       Врач болезненно простонал и начал подниматься на ноги. Тяжело дыша и пошатываясь, он выдохнул: - Жив...       Но только по счастливой случайности – если бы граната упала чуть ближе к окопу или если бы он не успел спрятаться... От этой мысли внутри Фридриха похолодело, а Саша схватился за кромку окопа. Немец понял, что тот собирался вылезти из укрытия и снова побежать спасать других, и рука сама вцепилась в его штанину. - Эй?!       Фридрих потянул и стащил его вниз. Прижал к себе и не отпускал, хотя Саша орал и вырывался. Он не слышал его. Страх потери пробил сердце холодной глухой болью. А для Саши не было большего страха, чем остаться в стороне и допустить чью-то смерть. - Сука, пусти! – парень вырывался изо всех сил. – Слышишь?! Да я тебя…! Пусти!!! Фридрих, мать твою!       Врач со злости врезал ему по ребрам. Немец дрогнул, хватка ослабла. Кролик выскользнул и выскочил прочь из окопа. Туда, где трещали выстрелы и лилась кровь.       Фридрих никогда раньше не боялся кого-то потерять. Окружающие были лишь теми, кто подчиняется, либо теми, кому подчиняются. И к тем, и к другим теплых чувств привязанности сложно испытать. Что же изменилось на этот раз? Почему от мысли, что, когда стихнет бой, он не найдёт Сашу, становилось так плохо? Почему дышать стало так трудно и больно? Вот зачем он ушёл?! Зачем?!       Но больнее всего было от того, что он ничего не мог сделать – не мог остановить Сашу, не мог остановить бой, не мог остановить войну, не мог остановить Смерть. Гордый офицер СС был бессилен перед рвением советского врача бороться с творившимся ужасом. Оставалось только сидеть в этом проклятом окопе и надеяться на чудо.       «Scheiße. Verdammt… (Черт. Проклятые...)»       «Вердамте росен. Правильно?» – голос Саши вклинился в грохот пушек.       Сквозь улыбку отчаяния он дал себе слово:       «Ich werde dich nicht wieder gehen lassen (Я больше не отпущу тебя)».       Эгоистичное желание – присвоить и подчинить другого ради защиты себя от боли потери, – но немец по-другому не умел. Просто не видел других путей, и эта бескомпромиссная решимость дала сил дожить до конца боя.       Наконец он увидел Сашу. Тот шел посреди окопа и осматривал испуганных пленных. Держался за плечо, раненое ещё при взятии немецкой базы, на лице появились новые царапины, а спина сгибалась под тяжестью сумки. Но он был жив. Застывшее сердце облегченно вздохнуло и забилось чаще. На лице появилась слабая улыбка, горло судорожно сглотнуло от подступающих слез.       «Was passiert mit mir? Wann bist du so ein Schwächling geworden, Arischer Wolf? (Что со мной творится? Когда ты стал таким слабаком, Арийский Волк?)». - Жив? – врач наконец добрался до него. – Эй, ты чего? – он заметил слезы. - Ja, жифой, – кивнул тот, с виноватой улыбкой вытирая глаза.       Саша ошарашенно смотрел на него. Он и раньше не понимал, что творилось в голове у фрица, но эта улыбка совершенно сбила с толку. Сердце гулко забилось, заглушая все рациональные мысли. - Л-ладно… Гюнтера не видел? Надо его проверить… – проговорил он, отводя взгляд.       Немец указал ему идти дальше по окопу. Саша скрылся ещё на час. Фридрих понял это по движению Луны, показавшейся из-за высоких деревьев. Полнолуние. Тихо. Даже ветра не было. И в этой тишине особенно хорошо слышались отголоски бойни. Над ним ходили советские солдаты, молча и хмуро оглядывая пленных, но никто так и не давал команды подниматься. Видимо, на этот раз все будут ночевать под открытым небом. Жаловаться было глупо – если немцы заметят движение пленных, могут открыть огонь, по ошибке приняв их за атаку русских. К тому же, удивительно, но раздали хлеб. Потом горячую кашу, чему вообще поверить сложно было. Хотя, чего уж тут радоваться – сложись всё иначе, её ели бы те, кто сейчас бездыханно лежал на поле. Огромном, когда-то зеленом, а теперь оскверненном огнем и глубокими воронками.       Тишина прервалась мучительным воем. Нарастающим, холодящим душу. Фридрих обернулся – пленный, что казалось лежал мертвым после разорванной гранаты, вдруг встал. Из окровавленного рта вываливалось: - Heim… Mama… Ich komme (Домой… Мама… Я иду).       Немец на шатающихся ногах подошел к краю окопа и начал карабкаться. На шум прибежал охранник. - Эй! А-ну вернись! – винтовка была в боевой готовности.       Пленный не слышал. Из ушей до плеч шли мелкие ручейки крови. Уперевшись в спину ошарашенного соседа, он одним рывком выбрался наверх. - Mama-a!!! – орал он, а сам себя не слышал. - Я чё за тобой бегать буду? – зло прошипел солдат и прицелился. - Стой!       Мимо Фридриха пронесся Саша. - Стой! – крикнул он солдату, отчаянно махая руками. – Он же контуженный, не понимает ничего! Я сейчас, не стреляй, только не стреляй!       Выскочил из окопа. Догнал, схватил немца за плечо, а тот оттолкнул его с такой силой, что Саша свалился на землю, и хлопнул выстрел. Немец свалился замертво. - Зачем?! – надрывный крик оглушил тьму.       С той стороны поля послышались громкие немецкие команды – враг проснулся. Саша подполз к пленному, и тот действительно был мертв. Пуля пронзила голову. Задыхаясь от боли и злобы, врач поднялся и двинулся на выстрелившего охранника. - Зачем? Зачем, черт тебя дери?! Зачем ты его убил, сука?!! – выкрикивал он, а за спиной один за другим вспыхивали немецкие прожекторы. - Ложись!       Пулеметные очереди повалили Сашу в окоп. Русские всполошились, а немцы даже не понимали, куда били. Взаимная перестрелка была короткой – обе стороны увидели, что ни одна не нападает. Всё затихло. Прожекторы погасли. - Ну ты и дебил, Сашка, вот дебил, – прокряхтел русский, поднимаясь из укрытия и уходя в темноту. - Не я стрелял. Не я… Сука.       Саша всё ещё сидел, схватившись руками за голову. Внутри всё кипело, а куда деваться – не понятно. Вдруг на плечо легла чужая ладонь. Парень вскинул голову и увидел Фридриха. - Чего смотришь? Зачем вставал? Нога ведь…       И тут голос сорвался. Боль, давно рвавшаяся наружу, сначала выбила воздух из легких, а потом слезы из души. Согнувшись пополам, Саша разрыдался. Надрывно, больно, отчаянно. - Зачем? Зачем он выстрелил? Я бы вылечил, вылечил! Блять! А ты! Ты-то зачем встал! Опять рана откроется, ты же так на всю жизнь хромым останешься! Да что ж за...!       Немец с шумом сел рядом – с вновь разболевшейся ногой особо элегантно не подвигаешься, – и обхватил содрогающиеся от слез плечи. Саша плакал и плакал, и даже в какой-то момент испугался, что это никогда не закончится – чем больше вымывало, тем больше боли открывалось. Дыхания не хватало. Как и слов, чтобы описать всю жгучую удушающую бурю, что разгоралась внутри. Но чужие руки неизменно держали его, и будто говорили, что он и это переживет. - Я просто, блять, хочу помочь! – сквозь слезы выпалил он. – Немец, русский – да плевать! Они же умирают, они же безоружные, им же чертовски больно. А этот, сука, в спину! – ладони не успевали вытирать глаза. – Делаешь, лечишь, бьешься, как ошалелый, а всё равно найдется… Чтоб его...!       Надрывно всхлипывая, он уже перестал вытирать лицо. Рыдания забрали последние силы. Он просто покачивался вперед-назад, запрокинув голову к небу, и бессильно выл. А Фридрих всё держал и держал его. У самого душа болела, хотя, казалось, откуда она у него? Сочувствие, желание утешить, боль от чужих слез – всё это для добрых, а он никогда себя таким не считал. Более того, всячески отвергал и подавлял. Но сейчас он просто не мог оставить этого «проклятого русского».       Плач наконец затих. Остались только легкое головокружение и выпотрошенная душа. На согретом небе светили яркие звезды, в поле затрещали сверчки. Немец чувствовал слабость русского, видел мрачный блеск в заплаканных глазах и слышал его тяжелое дыхание. Он устал. Фридрих медленно убрал руки с его плеч – мало ли, не надо докучать своим присутствием и без того измученному человеку, – но его ладонь неожиданно перехватила чужая. Саша не увидел, как удивленно расширились глаза немца. Накатившее бессилие позволяло смотреть только в пустоту.       Держа немца за руку, врач признал, что ему тоже нужна помощь. - Мама повесилась, когда мне было шесть, – вдруг услышал Фридрих хриплое и тихое. – Болела. Никогда не видел её улыбающейся или идущей вприпрыжку. Тихо говорила, мало ела, много спала. Я тогда ничего не понимал. Из кожи вон лез, чтобы её порадовать. Ничего не помогало. В глазах только бездна... Она не выдержала жизни. Я нашёл её, когда со двора вернулся. Грязный весь, шорты порваны. Думал, мама простит, зашьёт… – нервный вздох. – Не сложилось, – вытер нос, вытянул ноги и снова посмотрел в небо. – Стал жить у бабушки. Она тоже заболела. Ей я тоже ничем не смог помочь. В детдоме я понял, чем болела мама, потому что та же бездна начала окружать и меня. Но никто не мог помочь. Только рассказывали всем, что я тихий и послушный, – горькая усмешка, и в первый раз взглянул на немца, а тот всё сидел рядом, держа за руку и не говоря ни слова. – Было страшно. Умирать до жути не хотелось – хотел, чтобы это закончилось, но вот что это было и как его закончить никак не понимал. Всё было таким бессмысленным. Бесполезным, как ты говорил, – Фридрих только понимающе кивнул на его болезненную улыбку. – Но смысл я все-таки нашёл. И пользу тоже. Решил помогать людям, избавлять их от боли. Из детдома сразу в медучилище пошёл, а там на фронт. Негоже хрупким девчонкам таскать на себе орущих от боли мужиков. Вот и пошёл. Помогал. Но стоит закрыть глаза, как на меня снова смотрит бездна. Я бегу от неё, куда глаза глядят – под пули, бомбы, всё равно, лишь бы не снова! Я вижу эту бездну каждый проклятый день. Я просто пытаюсь помочь, и какая разница, кто передо мной – немец, русский, – всё равно раненые и больные. Никто не понимает. Меня уже расстрелять хотели. За дело, конечно, – вытаскивал немцев, пока свои умирали. Поэтому о вас в последнюю очередь думаю, уж прости, – сказал он, а в глаза так и не посмотрел. – Я просто пытаюсь сбежать. Но сколько бы ни рвался, всё равно остаюсь на месте. Отойти дальше от края не получается. Я уже с ума схожу… – прикрыл глаза, медленно вздохнув. - Ты протто устал, Заша, – неуверенно сказал Фридрих. - Нет, не просто. Очень, – тихо и беззлобно возразил, сам про себя желая, чтобы немец оказался прав. – Прости. Наговорил тут тебе… Прости. - Я много забыт русский, но знать не нать… не надо, чтоби понять. Тебье быть ошень тяшело.       Саша посмотрел на него, улыбаясь чуть удивленно и насмешливо. Мол, ишь, что вытворяет. - Откуда ты знаешь русский? – вопрос из разряда о погоде. - Девушка. Онна работать в доме. Хм… - Что? - Я думать, она быть русская. Красивый, злой, сбегать мнохо рас, но мой отес её находить. Я ходить к ней, когда… М-м-м… – немец нахмурился, припоминая детство и русские слова. – Она не быть няня. Наверное, я просто надоедать её. Я просто… хотеть быть рядом? Ja, vielleicht (Да, возможно), – потом ещё подумал и заговорил так удивленно и задумчиво: – Ich erinnere mich also daran und gehe davon aus, dass sie im letzten Krieg aus Russland nach Deutschland gebracht wurde und mein Vater sie meiner Mutter gab, damit sie ihr helfen konnte. Sie war wunderschön, daher ist es nicht verwunderlich, dass ihr Vater sie nicht erschoss, weil sie weggelaufen war (Вот вспоминаю это и думаю, что её угнали из России в Германию в прошлую войну, а отец подарил её моей матери, чтобы та помогала ей по дому. Она была красивой, поэтому не удивительно, что отец не пристрелил её за побег). - Фридрих, ай нихт ферштейн… («Я не понял...» на нем.)       Немец взглянул на него, снова подумал, и не стал переводить на русский. Даже и хорошо, что Саша ничего не понял. Прокашлялся и сказал: - Невашно. Это быть дафно.       Тот не стал настаивать. Откинул голову к земляной стене и посмотрел на звезды. Молчали. Фридрих уже не держал его за руку, но всё же был рядом. Сидел, так же вытянув ноги. Всё-таки, с каждой прошедшей атакой в окопе становилось всё просторнее, а прятаться становилось некому. В тишине они думали каждый о своём, прислушивались к присутствию друг друга и старались напиться спокойствием до следующих бомбежек. Когда немец глянул на Сашу снова, то увидел, что тот уснул.       «Also gut… (Вот и хорошо)», – подумал он, тоже прикрывая глаза.       Он не успел задремать, как Саша пошевелился и уткнулся головой в его плечо. Сердце растерянно вздрогнуло. Он точно спит? Это ведь точно произошло случайно? Фридрих не помнил, подпускал ли кого-нибудь к себе так близко, позволял ли когда-нибудь подобную вольность? Но Саша спал, мирно дыша, и постепенно его спокойствие передалось немцу. Ничего ведь страшного не произошло, верно? Чувствуя чужое тепло, немец невольно улыбнулся. Осторожно потерся щекой о черную макушку, и где-то глубоко внутри, где раньше было пусто, растеклось тепло.       Над окопом послышались шаги, и свет фонарей достиг двоих. Фридрих поднял голову, закрываясь рукой от ярких разоблачающих лучей. Подполковник Бежетев увидел спящего на его плече Сашу, и всё понял. Он пришёл, чтобы отчитать врача за поднятую тревогу, но увиденное стало последней каплей. Выговором Саша не отделается. - Спелись, значит, – угрюмо выдохнул командир. – Фрица на допрос. Пытать, пока не запоет по-русски. Александра в карцер. С ним я сам разберусь.       Солдаты спрыгнули в окоп, и Фридрих почувствовал, как Саша вздрогнул от неожиданности. Он не успел до конца проснуться, как его взяли под руки и повели. Он только и мог что удивленно спрашивать товарищей, в чем дело. Те молчали грозно и строго, и внутри всё похолодело. Услышав позади ругань и удары, он испуганно оглянулся через плечо. Фридриха скрутили, подавили сопротивление о землю, и затянули веревки на руках. Голубые яростные глаза встретились с испуганными карими, и осознание разлуки вырвало из груди: - Заша! Nein!!       В суровых глазах командира вспыхнула тьма.       Всё кончено.