"Смерть перед рассветом"

Трек: Deftones-(L)mirl.

«Закрой глаза и поверь в мою ложь…»

      С резким вздохом лёгкие больно наполнились гнусным воздухом. Тело Лэйн содрогнулось, и затем, как все мышцы сократились, по линии позвоночника пробежала зябкая въедчивая рябь. В мгновение затишья она сворачивается клубком сильнее. Её ослабшие пальцы крепче сжимают край подушки спальника, с недоумением обнаруживая, что вся ситцевая ткань промокла.       Лэйн до этого стремящаяся избавиться от едкой боли, задерживая дыхание, сейчас, стараясь как можно тише, тяжело и протяжно выдохнула весь воздух из лёгких. Её затёкшие кости спины с хрустом расправились, стоило ей, оперевшись на локоть, привстать.       Растрёпанные тёмные локоны волос, скользя по её бледному лицу, качнувшись, затмевают картинку перед глазами. Лэйн всё ещё подрагивающей ладонью убирает несколько прядей за покрасневшее ухо и опускает мыльный взгляд вниз.       Она щурится, пытаясь разглядеть что-то на чистом пододеяльнике. Но из-за того, что единственным источником света в сумраке главного зала поместья Романовых служил лишь камин, догадаться, почему её подушка влажная, у неё получается лишь через несколько секунд, когда собственные пальцы непроизвольно касаются щеки, стирая мокрую дорожку от слёз.       Гадать, почему она плакала во сне, у неё нет ни желания, ни смелости. Лэйн давно поняла, что собственное тело служит клеткой для её заблудшего разума, и потому, гулко вздохнув, выпрямляется и, подтягивая колени к груди, вновь затихает.       Воздуха слишком мало, и одновременно дышать вовсе не хочется. Нет ни сил, ни желания.       Лэйн, еле сдвинув тонкие брови, щурит взгляд, всматриваясь в темноту. В нескольких метрах от неё, если подняться по укрытой ковром лестнице, можно наткнуться на высокие массивные двери. Мрак вокруг них клубился особенно сильно. Он скользил по золотистым ручкам, вдоль ажурных узоров и перил лестницы, расходящейся в две стороны.       Лэйн прикрывает веки. В горле застревает ком, когда она, качнув головой, надеется избавиться от захлёстывающей тяжести, толщи воды, а может вязкой крови, что стекала по её рукам. Но, распахнув глаза, она видит, что её руки чисты. Полностью чисты.       Последняя ночь в поместье Роткова была столь же гнусной и тревожной, что и остальные. Мазнув взглядом по лежащим вокруг спальникам, принадлежащим членам отряда, Лэйн присматривается к приоткрытым векам Анны, замирает на свернувшейся калачиком Кире, что словно бежала от тревожащих её опасностей. Но они всё так же накрывали её с головой вновь и вновь. Как и всех здесь.       На диване, придвинутом поближе к камину, размашисто лежал Дмитрий. Его покрытая испариной кожа блестела на мерцающем полыхании огня. Веки подрагивали, брови изредка хмурились. Он тяжело дышал, сжимая содранными пальцами плед, которым его пытались накрыть. Дмитрий сражался за свою жизнь. Но Лэйн не находит этому ни сочувствия, ни противоречия.       Грег, что должен был следить за состоянием генерала, упёршись локтями в раздвинутые колени, поник головой. На мгновение показалось, что он и вовсе задремал. А может, он и вправду спал. Последние дни всех вымотали.       Огонь резко полыхнул сильнее, отбросив блики по высоким, внушающим восторг и трепет белым колоннам. Семья Романовых была не бедна и любила излишнюю роскошь. Хотя в общих чертах всё было как нужно. Представить дом по-другому, без высоких окон и тяжёлых штор или плиточного пола из явно дорогого мрамора, было сложно. Почти невозможно.       Лэйн вновь пробежалась мельтешащим взглядом по залу. В сердце тревожно заскребло. Ей внезапно захотелось в последний раз пройтись вдоль коридоров поместья, в последний раз притронуться к стенам, хранящим в себе долгие воспоминания, а может даже жизни.       Спальник зашуршал, когда она поднялась на ноги. Её взгляд вернулся к Грегу, но тот и не пошевельнулся. Тогда Лэйн бросила взгляд себе за спину, туда, где должен был спать Каин. Но там вновь было пусто. И на этот раз она и не удивилась.       Переступая через спящие тела, Лэйн, наконец, добралась до лестницы. Низко вдохнув, она ступила медленным шагом на ступеньки. Одна за другой. Её ладонь заскользила, едва касаясь деревянных лакированных перил. Казалось, чем выше она поднималась, тем дальше оставляла позади себя и сущую реальность. Ей бы хотелось просто уйти, но вновь что-то не давало. Так было всегда. Её постоянно что-то удерживало или… А может сдерживало.       Поднявшись на второй этаж, Лэйн тихо зашагала вдоль коридоров. Вслед ей из группы никто даже не посмотрел, а не то чтобы пошёл. Наверное, во многом большинство надеялось, что она уйдёт и уже не вернётся. Ведь вместе с ней пришли и беды. Мир и до того, как она возвратилась из мёртвых, был изувечен. Теперь же он всё сильнее изменял свой внешний вид, походя на запутанную головоломку. Точно такую, как и таинственный коридор ужаса в голове Лэйн.       С её приходом отряд терпел всё больше потерь, всё больше угроз шли им в след. Легко было винить её одну. Но наверняка, будь и Лэйн на их месте, поступила бы так же. И всё же для неё это было совсем безразлично. Как и закат, следующий рассвету. Как и смерть, преследующая жизнь.       Её тонкие пальцы невесомо скользили вдоль стен, замедлялись у красивых, но таких странных старых картин. У закрытых дверей, в которые у Лэйн не было вовсе желания заходить.       Достигнув высокого окна в конце коридора, она заглянула за прикрытую тяжёлую бордовую штору лишь для того, чтобы убедиться, что снаружи так много снега, что он, вероятно, замёл весь город. Вероятно, от Роткова мало что и вовсе осталось. И это было вполне справедливо. Вполне логично было, что и сейчас Лэйн казалось, что она слышит звон церковных колоколов вдалеке.       Проходя мимо комнаты Киры, Лэйн замерев, всё же решилась зайти внутрь. Она несмело, но упрямо двинулась в сторону скрытой под мраком тайн и секретов дубовой двери, что теперь была распахнута, словно и дверь, ведущая в само пекло жаровни. Но внутри было холодно.       Духи и тени шли за Лэйн следом по пятам. А может, это они вели её по чьим-то следам.       В кабинете была та же обстановка, тот же пробирающий до костей ледяной ветер вьюги, от которого Лэйн постаралась укрыться, обняв себя руками. Здесь было так же темно и пахло затхлыми старинными книгами. Та же паутина без признаков жизни в тёмных углах, та же пыль на полках высоких громоздких шкафов, те же книги, тот же измазанный в красках портрет…       Взгляд Лэйн застыл почти испугано на молодом лице деда Бориса, и грудь её сдавило едва ощутимой болью, а может, просто тоской. Её серые бесцветные глаза забегали по его совсем юному и такому взрослому чертами лицу. Холст передавал даже взгляд светло-голубых добрых глаз. Ту же едва заметную улыбку на губах. Те же светлые пшеничные волосы, уложенные на бок. Даже тонкие полоски морщин совпадали словно у близнецов. Борис Романов был полной копией своего деда.       Лэйн поёжилась и отступила на шаг назад. Её мысли поплыли куда-то во вчерашний день, но тут же резко оборвались, когда собственные пальцы впились в плечи.       — Не надо, не стоит об этом думать…       Внутри защемило. Странно и по-настоящему. Лэйн, опасаясь, отступила ещё на шаг. Теперь о нём думать было нельзя. Борис мёртв обременённо и безвозвратно. Думать о том, больно ли было ему умирать с клинком в сердце и терпким отчаянным поцелуем на губах — смелости ей не хватало.       Лэйн выбежала в коридор почти бегом, сбиваясь с ног, но знакомые честные голубые глаза продолжили её преследовать. Всё в этом поместье напоминало о нём. Всё в этом поместье было им. Какая нелепица…       В ушах зашумела кровь, а в поместье было как никогда тихо: ничего не издавало звуков — ни шаги, ни скрипящие половицы, ни окна, прогибающиеся под буйным ледяным ветром. Даже осколки льда, бьющиеся о стекло, замерли в молчании.       Лэйн хотелось бежать, скрыться от всего этого… Но как бы долго она не пряталась в собственной голове, реальность всегда настигала её неподъёмной тяжестью обязанностей, долга, собственной выдержки и ненависти. Ей всегда нужно было быть лучшей во всём. Она должна была. Была обязана.       Он же мог принять её любой. Принять, даже если её мировоззрение не совпадало с его. Даже если её грёзы шли вразрез с его желаниями. Даже если ради неё пришлось бы пожертвовать собой. Он без раздумий бы напоролся грудью на нож в её руках — если бы это спасло её. Если бы это забрало всепоглощающую пустоту внутри неё.

Мог бы он заполнить её?

Мог бы?

Мог?

      Лэйн спрятала голову в плечах, сжимая свитер на себе как можно туже и отчаянней, так что ткань заскрипела, затрещала. Беззвучными шагами она, не думая о том, куда идёт забрела к комнате, которую ранее делила с Анной.       Ей вспомнилось чужое дыхание за этой дверью, как отчаянно она сжимала рацию в руках, умоляя о спасении. Хотела ли она спастись? Имело ли значение, если бы Каин снова опоздал?       Ей не на кого было положиться. Некому было довериться. Был лишь он, и его не было.       Во всём, что делал Борис Романов, ей нашлось бы место. Он даже смог поверить, что она отдаст ему книгу Апокалипсиса, предаст отряд и людей, ступив на его тёмную сторону. Но злом всегда остаются лишь проигравшие. И не имеет значения, кто выиграл.       Думая об этом сейчас… возможно… Возможно Лэйн некого было предавать. У неё не было ни дома, ни семьи… Мог бы Борис заменить ей воздух в лёгких? Наполнить её сердце кровью?       Пустой, безразличный и полный тоски, горести взгляд Лэйн скользнул по комнате, в которой она прожила совсем недолго с момента своего возвращения. Хотя, было ли ей куда возвращаться? Теперь мир был окутан тьмой, мраком, кровавыми тайнами, изувечивающими плоть секретами. Было бы лучше, если бы она ушла навсегда. Наверное…       Мир для Лэйн был безразличен, как и она для мира. И всё же она отчаянно рвалась его спасти, внести свой вклад, быть полезной, быть лучше. Быть лучшей. В свою очередь, мир платил ей той же монетой, забирая всех близких и тех, кого она могла бы полюбить. Борис был первым человеком, которому она была готова верить. И, к сожалению, он вовсе её не предал… Скорее даже наоборот.       Половицы под ногами не скрипнули, как обычно. В комнате было тихо, словно молчание по ту сторону от жизни впиталось в стены, проникло в пол и потолок. Через высокие закруглённые окна, льющие тьмой и укрытые ажурными железными решётками, Лэйн видела бескрайний мир и всю его человечность, всё его уродство. Люди были последним, что нужно было спасать.

И всё же она была здесь.

      Высокие потолки с позолоченными порогами, высокие белые шкафы с тяжелыми книгами, плиточный пол с необычным узором, тёплый мятый ковёр с колючими ворсинками. Плато картин с золотыми рамами, на которых был изображён Ротков: зелёные ели без снега, пустынные долины, укрытые зелёным шаром травы. Возможно, однажды, когда-то в далёком будущем, Борис мог бы провести её по всем изведанным им дорожкам леса, между гор и равнин, только бы снег растаял…       Теперь же зима будет длиться вечно в этих краях. Вместе с Борисом погибли и здешние места. И словно сам Романов, Ротков укрылся мглой и тишиной, мёртвым молчанием не дышащих тел.       На круглом невысоком столике стояла ваза с увядшими цветам. Не стоило и гадать, откуда здесь взялись живые растения. А рядом свеча и стопка книг. На тумбочке возле кровати стоял полуржавый подсвечник с нетронутой восковой свечой, который Лэйн так и не пожелала, не осмелилась зажечь.       Постели были застелены так, словно здесь никогда никого и не было… А ведь сюда и вправду уже никогда никто не придёт. Не вернётся. Грудь вновь сжало спазмом, но на лице девушки не отразилось ни единой эмоции.       Она вздохнула сипло, тяжело. Обернулась к высокому окну — теперь стекло было не запотевшим. Температура в комнате близилась к нулю. Там, вдалеке мерцали звёзды. А ближе к горизонту они уже тускнели. Наверняка, через меньше чем час приблизится рассвет, а с восходом солнца и Лэйн покинет это место.       Она обернулась обратно, подошла к изножью своей кровати. Пальцы сами потянулись прикоснуться к застеленным холодным простыням, что пахли Сибирью. Каплями крови на белоснежном покрове. Прикосновение почти обдало жаром — жаром холода, погибели и боли.       — Лэйн… — сиплый хриплый шёпот, скорее похожий на дуновение ветра, горячим дыханием скользит вдоль затылка девушки. Она вздрагивает. С резким вдохом оборачивается, испуганно распахивая свои безликие глаза, тут же находя взгляд светлой бездонной голубизны, так схожей с чистым небом Роткова, когда дни не были темнее вязкой крови.       Смятение, удивление, испуг и трепет, желание — всё смешивается в одну эмоцию. Эмоцию, бьющую под колени, сбивающую с ног.       — Моя милая Лэйн, — вновь молвит Борис, растягивая на губах лёгкую усталую улыбку. Лэйн же так и стоит, но всего мгновение. В следующие секунды одна из ладоней Бориса ложится ей чуть выше груди, слегка толкая назад.       Она не сопротивляется подгибающимся коленям, уходящему из-под ног полу, лишь замечает, что время тянется слишком долго. Она всё летит и летит, падает в пучину, что поглотит её с головой. Она знает. Но взгляда от лица Бориса, преследующего и нависающего над ней, оторвать не может.       Чистые голубые глаза с мягким взглядом, вытянутые губы, острые впалые скулы, всегда расправленные светло-русые брови. Спадающие на высокий лоб, прядки волос, отливающие золотистым… Всё это было ей знакомо.       Матрас под телом Лэйн прогибается, а вечно скрипящая кровать не издаёт и звука, словно боится спугнуть. Спугнуть… Мираж? Призрака?       Глаза Лэйн вновь испуганно пробегают по левой стороне лица мужчины, находящегося в непосредственной близости к её лицу. По его перемотанной груди, бинты которой, зацепив кофту, немного задрали вверх её одежду. Но ни признаков заражения, ни крови она не находит… Возможно, просто нужно смириться?

Будет ли так легче?

      Лэйн через силу вскидывает глаза выше, отводит их от лица Бориса, впиваясь взглядом в ажурную внушительную люстру на потолке, что медленно покачивалась из стороны в сторону. Жизнь, казалось, ушла из дома, но поместье продолжало жить.       — С тобой я был искренним, — бормочет почти невнятно Романов, вырывая Лэйн из гнетущих раздумий, из боли, закравшейся в груди.       Боль накатывала с каждым вдохом, с каждым разом, когда в лёгкие проникал запах травяного чая, что заваривала Люба, запах пороха с мозолистых пальцев, запах какого-то едва ощутимого одеколона. Запах Сибири и крови, поместья Роткова… Борис склонился ещё ниже, так что кончики их носов соприкоснулись.       — Хочу, чтобы ты знала это. — от шёпота голос хрипнет. Их пальцы переплетаются, ладони сжимаются в замок по левую сторону от головы Лэйн. Он гладит тонкую полоску шрама на тыльной стороне её ладони. А правая рука девушки тут же сжимает напряжённое плечо Бориса. Ногти впились почти до крови.       Что-то знакомое, что-то блеклое было в этих словах, но Лэйн, обхватив дрожащими руками шею мужчины, притянув его ближе, ничего не расслышала. Её пальцы запутались в светлых пшеничных локонах.

Были ли они испачканы кровью?

      В голове промелькнула мысль о том, что же она делает? Что вообще происходит? Он ведь… мёртв. Но утверждение было больше похоже на вопрос.       Крепко обняв Бориса, Лэйн что-то невнятно для себя самой прошептала, но глаза Бориса внезапно широко распахнулись, вспыхнули. Он приоткрыл губы, сделав дрожащий вдох. Лэйн первая хлынула ему на встречу…       Его нельзя было назвать хорошим человеком и человеком вовсе. Но был ли он плохим для Лэйн? Лэйн и сама не знала, может ли назвать себя хорошей. Она никогда не стремилась спасти этот мир, да и себя в том числе. И всё же… Всё же делала всё, чтобы человеческие отродья продолжали своё гнетущее существование. Всё для того чтобы быть лучше других.       Стоило Борису повернуть голову, зарывшись лицом в мягкие тёмные волосы Лэйн, вдохнув её запах как можно глубже, прижавшись к ней. Как уже через мгновение они нашли губы друг друга. Каждое движение пропитанное горечью и болью. Предательством. Ненавистью и утешением. Сожалением и отречением. Обречённостью.       Губы Бориса были настойчивыми и едва тёплыми. Он давил в ответ, и Лэйн вновь поддавалась, как тогда.       Она впилась пальцами в его щёки и вытянула шею до хруста, сближаясь сильнее. После короткого прощания двух незнакомцев был поцелуй двух давно знающих друг друга, обречённых влюблённых.

Любовь, может и была, но места ей не было.

      Немеет живот и пальцы, Лэйн напрягает ступни, ворошит ногами, подгибая колени лишь для того, чтобы ненароком встретиться с бёдрами Бориса, стоящими по обе стороны от её тела. Кожу обдало жаром. Его тело закрывает её плотной тёмной тенью от мерцающих звёзд. От мира, от грехов и пороков Роткова.

Отречься от всего или быть верным самому себе?

      Они сжимают ладони друг друга сильнее. Столь отчаянно, что не чувствуют пальцев. Мельтешат губами, целуются страстно. Сокрушённо мнутся и хлынут друг к другу сквозь боль. Впиваются в губы друг друга так, что кровь стекается по языкам. Они бросаются во мрак с головой, с полным решимости серцем.

С ним плохо, а без него ещё хуже.

      Одинокая слеза притворно скатывается по бледной щеке Лэйн, утекает куда-то в бок, теряясь в раскиданных по белому покрывалу волосах. Романов отстранился всего на пару вдохов. Его ладонь, бережно лелеющие, касается её лица. Пальцы совсем аккуратно, словно могут оставить ей шрамы, скользят вдоль скулы, запутываются в её волосах, вплетаются в тёмную паутину, из которой выходом будет… Была бы лишь смерть.       Дух поместья Романовых въелся в кожу ядом, рвал плоть когтями и резал сердце губами. Ладонь Бориса соскальзывает вниз, ныряет под край ночнушки Лэйн, а она, лишь немощно скрутив пальцы в его волосах на затылке, тянет к себе, почти больно сталкиваясь с ним лбами.       На тяжёлый пылкий вдох приходится ещё один. Романов скользит ледяными пальцами вдоль рёбер, прощупывая каждую косточку, водя круги и ногтями впиваясь в плоть. С его губ слетает выдох. Лэйн глотает его, глядя в далеко ему в глаза, туда где в небе всё ещё летали птицы.       Они молчат. Молчат, словно боятся. Вот только не богам был предназначен шёпот их. Слова не нужны, мысли, конечно же, тоже. Ведь в голове пусто, на устах лишь поцелуи. Алые, словно кровь, губы.       Он не спрашивает разрешения, но она и не против. Выгибается в спине, хлынет к его ладони и телу, желая чувствовать его как можно ближе, как можно лучше. Желания прижаться к его груди, свернуться возле его плеча, уткнувшись лицом ему в шею, и провести так остаток жизни. Или хотя бы остаток этой ночи.       Лэйн страшно. Впервые за долгие три года так отчаянно. Хотя помнила ли она как провела тысячу и девяносто пять дней в неизвестности? Она не думает, что выдержит ещё одну потерю и сближение с человеком, разбившим её в дребезги. Предавшим и верным лишь ей одной. Ей явно не хватает доверия. Явно не позволительно так бросаться в объятия смерти. Это неразумно. Это глупо. Это… Он уже успел пустить корни ей под кожу и растечься ядом по венам. Горечью на кончике языка.

От него отрезвляюще пахнет смертью, но была ли она готова жить?

      Грудь болит, нещадно ноет, рёбра хрустят, кости ломаются. Она точно не доживёт до рассвета, точно не справится с тем, чтобы выжить. И всё же, когда Борис плавными движениями задирает ей кофту ещё выше, опаляя её голую грудь горячим дыханием, она, лишь прикрыв веки, издаёт глухой стон, прогибается в пояснице и толкается пятками в изножье кровати. Она ёрзает коленями по бёдрам Романова, пока его большие ладони не сжимаются чуть ниже её ягодиц. С её едва слышным вдохом он оставляет поцелуй обожжённых губ на ложбине меж её грудей.       Лэйн скользит ладонями по его скулам, гладит шею и опускает пальцы на его широкие плечи. Сжимает. Она ему не верит, но очень хочет. Она ему доверится и вовсе не пожелает обратного.       Глаза Бориса всё столь же равнодушны, и лишь некоторые смогли бы распознать в едва сведённых бровях, в прямом взгляде, в светло-голубых, словно блеклый снег, глазах без единого вкрапления и полоски — любовь.

Что-то точно не так, но думать об этом совсем нет желания.

      Ей хочется уснуть навечно в его объятиях, утонуть в его тепле, растаять в его руках. Но Лэйн раз за разом продолжает просыпаться от кошмаров, от преследующих криков и шёпота, бормотания, упиваясь горькой реальностью.

Он разобьёт ей сердце, а она хочет его простить. Хочет его умолять не уходить. Он ей так нужен. Он ведь столько раз обещал…

      Борис смотрит на неё пылко, жарко, с горящими огнями и порочностью в глазах. Он безмолвно просит, приказывает молчать, не нарушать эту грань между ними. Цветы внутри них рвутся, тянутся и пробиваются сквозь кожу в попытке сплестись, воссоединиться. Вот только внутри Лэйн стужа и холод, а он давно погиб.       Лэйн не хочет думать ни о чём. Не сейчас, не так, не в такой обстановке. Она не хочет вспоминать о том, что всё это — мираж, ненастоящая картинка. Просто сон. А она — азартный игрок, который ставит на кон всё: надежды, мечты, жизни, мир, себя и свои чувства.       Боль — это то, с чем можно смириться. По крайней мере, пока что и надеясь что ещё немного и наступит рассвет. Они граничат на линии нестерпной подавляющей боли и связи, что в последствии убьёт их обоих. На линии фронта. Но ведь он уже не жилец? Будут ли стоять несколько секунд — опьяняющего счастья и эйфории того, чтобы умереть в муках?

Определённо.

      Решает Лэйн в пугающем молчании, распахивая губы на вдохе, закидывая голову назад на выдохе. В комнате холодно до дрожи, до ужаса. Тело обволакивает пеленой, но простыни под их телами горячие. Воздух между ними почти накалённый. Борис мажет мокрыми губами, почти целомудренно по её плоскому натянутому животу, по рёбрам и между грудей, до косточек ключиц, шеи, виска.       Они с таким остервенением рвут одежду друг на друге. Рвут кожу и плоть своими касаниями, своим молчанием, своими плутавыми взглядами. Мягкая улыбка Бориса почти ломает её. Румянец на бледном лице Лэйн заставляет его с большим рвением стягивать с неё остатки одежды. Но это всё медленно, тягуче, бережно. Он никуда не спешит. И всё же они не останавливаются ни на секунду, ни на мгновение.       С лёгким нажимом Лэйн водит свои замысловатые рисунки, символы по его оголённым плечам, по груди, касаясь края белого бинта, но глаз от его бездонных оторвать не может. Не смеет. Не хочет.       Он знает, что проклят. Она знает, что всё это бесполезно. Знает, что боль будет вечной. Знает, что боль в сердце никогда не пройдёт. И как бы добр он не был, как бы сберечь её не пытался, всё же не отстранится.       Хлынет лишь ближе, чередой поцелуев-укусов, смешивая их тела воедино между собой, умело двигаясь вверх и вниз, путая все мысли в голове, все слова в сжатом горле.       Жар растекается жидким огнём по телу, устремляется от мест, которых касаются чужие руки, дальше, к каждой косточке, к каждому сосуду, наполняя каждую клетку тела легкостью, невесомостью и одновременно с этим жутким нетерпением.

Они погрязнут в этом омуте, слякоти снега — вдвоём.

      Ближе, крепче, ярче. Кожа к коже, грудь к груди, ладонь к ладони. Так, чтобы один лишь миг растягивался в тлеющую неизвестность, конец которой — неизбежная долгожданная смерть. Звучащая посмертным колоколом в стенах храма Роткова. Оповещающего об отбытии души на небеса. Но и там всё было не так гладко. Борис же наверняка и точно попал бы в Ад. В гнусное подземелье ужасов, куда вскоре отправится и Лэйн.       Гадали ли мы в детстве, что монстр под кроватью — тот единственный, кто желал вас спасти? Выбрали бы мы жизнь, зная о своей судьбе, дай нам выбор заранее? А дай нам выбор сейчас? А может, в этом мире остались лишь те, кто желал себя наказать? Мученики?       Руки Лэйн дрожат от волнения, от холода, от желания прижать его ещё ближе, вжать его в себя, растворится в нём. Ей его слишком мало. Даже когда губы накрывают поцелуи, даже когда слышен скрип молнии на расстёгнутых брюках, даже когда жар между сжатых бёдер становится почти не выносим. Ему мало, мало её.       Она вновь распахивает глаза лишь для того, чтобы под звук свистящего за окном ветра заглянуть в его глаза. Заглянуть в тёмные бездонные зрачки, что перекрыли собой голубую радужку. Ею так любимую.       Лэйн звонко вздыхает, вновь выгибаясь в спине, сжимая его ладонь сильнее, когда Борис касается кончиками ледяных пальцев её бедра изнутри и тянет, молчаливо просит развести ноги. Лэйн же послушно всё выполняет, лишь чтобы надеется, что он не уйдёт снова. Он бы, конечно, этого и не желал…       Пальцы Лэйн поджимаются, скручиваются, сжимая белые простыни рядом. И в груди сердце трепещет так, словно готовится проломить грудную клетку и сбежать оттуда прочь.

Ей бы хотелось этого.

      Лэйн резко дёргается в руках Романова, когда он впивается в её налитые губы и прижимается ближе, телом раздвигая её колени ещё шире. Так, что её бёдра теперь сжимают его крепкую талию. Заставляют мышцы в его теле сокращаться. Лэйн и сама уже была не в себе. Давно обезумела.       Борис смотрит так, что внушает доверие. Честно, открыто, распростёрто. В уме у него лишь одна и ещё тысяча мыслей, и каждая из них предназначена — ей.       Кожа покрывается тонким слоем пота, тела горят жаром изнутри, хотя плоть во многом понимании ледяная, холодная. Воздух в комнате становится густым, таким, что можно задохнутся, а дыхание раскалённым.       Тело Лэйн дёргается инстинктивно, когда Романов кожа к коже прижимается торсом к её груди, бинтами к её животу, ледяной пряжкой своего ремня к её бедрам. Брюки снимать полностью он не спешит и, кажется, и вовсе забывает о них, совсем немного, стягивая нижнее бельё и сжимая подтянутые бёдра Лэйн так, что оставляет свои алые отпечатки. Круглые синеватые синяки от пальцев, по которым стекает алая кровь.       Сердце в груди замирает. Дышать Лэйн перестаёт и вовсе. Лишь доверчиво глядит в глаза Бориса, полные преданности и полные боли. Его родные глаза…

Без него было сложно дышать, было не выносимо слышать стук собственного сердца, ощущать собственный пульс…

      Внизу живота стягивает сладкой болью от растяжения, когда его член проникает во влажные складки. Так грязно, пошло и вязко. Так запретно. Так как в последний раз. Они бы могли позволить друг другу любить, но мир им быть вместе не дал бы.       Ладони Бориса становятся тяжелее, взгляд мутнее, а выдохи полными хрипоты, почти рыка. Лэйн сжимается всем телом, выгибается назад, испуская тихий полувздох. Каждый стон звучит тише скрипа половиц, каждый вдох напоминает тишину.       Романов толкается дальше, глубже. Входит почти полностью, надавливая на бедро девушки. Ладонью вновь раздвигая её колени, пока она не шипит сквозь зубы от боли. Борис с тяжёлым вздохом опускает голову к Лэйн на грудь, упирается лбом в кости грудной клетки, вдыхая её запах не похожий ни на что и на всё сразу. Отражение мира, каждого его порока, каждой погрешности. Идеальная настолько же, насколько изувеченная.       Лэйн обвивает его шею руками, поддаётся навстречу следующему точку сквозь стиснутые от напряжения зубы.       Лэйн — закрытая книга, полная секретов. Но Борис, стремясь узнать о ней больше, вовсе не желает ломать замки. Он готов ждать. Был готов. Из груди девушки рвётся полукрик, на вдохе и выдохе разделённый двумя парами губ. Глаза напротив, такие нежные, такие полные заботы, полные доверия.       По телу проходит чуткая дрожь, кожа укрывается рябью. Когда он входит полностью и пряжка ремня бьётся о кожу, почти больно. Ткань его брюк комкается, а простыни под ними шуршат и съезжают в сторону, пока их тела так отчаянно ёрзают вдоль кровати.       Борис поднимает глаза к её лицу, сводит брови и жмурится. Почти жалко шипит сквозь сжатые зубы, вновь толкаясь, выходя совсем на немного, чтобы тут же двинутся вперёд. Медленно, тягуче, сводя с ума, прожигая пеплом шрамы на руках. Томно, страстно и совсем не больно. И ещё раз.       Он почти скулит, когда, продолжая медленно двигаться, крепко обнимая девушку одной рукой за талию, и дёргает обратно к себе. Ему бы хотелось, погрязнув в её теле, остаться в нём навсегда. Он вовсе не хотел погибать…       От напряжения жилки на его лбу и висках вздуваются. Кожа покрывается блестящей испариной пота. Он целует раскрасневшиеся губы Лэйн, скользит вниз, к плечевым суставам, чтобы вновь прижаться щекой к ложбинке меж её грудей, прислушаться к быстрому стуку её живого сердца. В его же груди было глухо.       Холодный ледяной свет проникает в комнату голубоватой рябью, слегка напоминающей туман, клубящейся морозной тьмой в углах забытой комнаты. За окном небо становится всё светлее, а звёзд уже почти и не видно. Но солнце ещё не взошло, а значит, у них ещё осталось время.

Любви нет места.

Её здесь быть не должно.

Как и близости этой запретной, как и чувств вовсе не к месту.

      Борис давит телом на Лэйн. Вжимает её в мягкую кровать, надавливая ладонью на их переплетённые пальцы. Его ладонь большая, шершавая, с мозолями от излюбленного ружья и холодная, словно холмы снегами под елями, где прятались зайцы и охотились волки. Её же рука и вовсе ледяная, ледяная, словно у тела на каталках, и с биркой на левой ноге для беса, которому нужны подписи.       Мужчина делает несколько размашистых толчков, почти доходя до края. В ушах слышен лишь гул крови, бушующей в голове. Шипение ветра и едва ли приметные шлепки влажных тел. В паху всё тянет, почти не выносимо. Мышцы живота Лэйн сводит спазмами всё чаще, всё чаще она сжимается всем телом, так мнимо бормоча его имя, словно мантру у себя на устах.       Царапая ногтями его спину, целуя его щеки с едва колющей щетиной, шею, где пульса уже не почувствует и грудь, где стука сердца уже не услышит. Она толкается отчаянно ему на встречу, ощущая, как внутри что-то вот-вот и разорвётся, лопнет. Её глаза наполняются слезами. Солёными, словно кровь, и горькими, словно грядущая реальность. Гнетущая и всегда тебя нагоняющая пониманием неминучего отчаянья. Сырого и безкомпромиссного конца этого мира и его безумства, в котором люди жили издавна и только сейчас осознали что это вовсе не нормально.       Хотел бы он жить вечность? Целую вечность? С ней ему бы хватило мгновения и не хватило бы даже сотни, даже тысячи, бесконечности лет. Лэйн была особенной. Она была другой. И он был другим. И он понимал её. А она его. Теперь же…

Конец был как никогда близок.

      Эмоции и чувства переполняют хрупкое тело. Всё смешивается в единый комок нервов, грозящий разрушить Лэйн. Но она уже была давно разбитой хрустальной вазой, испорченной картиной, потерянным кусочком пазла, что уже никогда не найдут. И с этим можно смирится, можно принять. Она вполне готова быть такой не идеальной, лишь чтобы, желая выбраться из кожи вон, стать лучшей.       Лэйн шепчет, выстанывает его имя по частичкам и осколкам, в удовольствии закатывая глаза, беспомощно хватая ртом раскаленный воздух под внимательным, пронзительным взглядом Бориса. Он толкается сильнее, быстрее, каждым своим движением выбивая все мысли из головы прочь, оставляя пространство лишь друг для друга, оставляя лишь звуки их стонов и шлепки мокрых тел, тишину и молчание. Близость.       Тепло разливается по венам ядовитым алкоголем, и все тревоги и смятения канут куда-то далеко в пропасть, в которую вот-вот и Лэйн погрузится с головой. Она никогда в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Никогда в жизни не доверяла человеку настолько, как ему. Они цеплялись за друг друга, словно за последний вдох, как за занесённый над его сердцем клинок. Как за судьбу и за жизнь. За свободу. Как за смерть.       Его ладони скользят вдоль изгибов исхудавшего тела, по её белой, почти прозрачной, бледной коже, по редким родинкам на руках, животе и бёдрах.       Лэйн отклоняется назад, жалобно сводит брови под гнусные последние толчки Бориса. Закидывает голову, направляя свой взгляд из-под приоткрытых век на громадную люстру, нависавшую над их телами. Она впивается зубами в губы, рвёт плоть до крови и жмётся ближе к мужчине, соглашаясь с тем, чтобы исчезнуть. Чтобы забыться.       Всё её тело прошибает молнией, острой искрой, прокатывающейся к низу живота, вдоль всего тела, словно героин, растекающийся по венам и опиум, проникающий в лёгкие. Всё резко сдавливает, Романов чувствует, как Лэйн сжимает его член, впиваясь ногтями ему в плечи, спину, цепляясь за его ладони.       Тело Лэйн мелко дрожит, а удовольствие растекается по всем внутренностям, по органам, вдоль костей, рёбер, начиная от головы, закручиваясь спиралью внизу живота.       Она не чувствует дрожащих ног, трясущихся коленок, а пальцы на стопах подворачиваться, скручиваются. Внизу так мокро, так грязно и горячо. Со следующим толчком звуки шлепков тел становятся запретными для слуха, броскими для обсуждений и не слышными для мрачного поместья Роткова. Борис бормочет: «моя милая» и слова любви на иностранном русском языке с родным ему акцентом звучат хрипло, брякло и изнеможённо.       У Лэйн перед глазами стелиться белое покрывало со вспышками и мерцаниями. Всеми звёздами. Она сладко и со слезами на глазах стонет сквозь всхлип, шепчет все известные и незнакомые ей молитвы и надеется на одно. Лицо её безразлично к порокам мира…       Наконец, замерев, Борис судорожно, томно выдыхает сквозь распахнутые губы. Мышцы пресса на его животе сокращаются. Его до этого едва сведённые брови расправляются. А рана на груди начинает больно пульсировать. Он прикрывает веки, содрогаясь, глубоко в ней погрязнув. Погрязнув в объятиях смерти. По телу удовольствие растекается ласковыми волнами, искрами огня в тёмном заснеженном лесу.       Лэйн стонет ему в унисон. Романов же монотонно шепчет её имя и глухо толкается ещё несколько раз. Вязкая жидкость начинает вытекать за край, стекать по белой коже красноватым отпечатком рук и пряжкой ремня, всё это время бьющейся об ягодицы девушки. С губ Лэйн слетает неясное хныканье, вовсе ей не присущее. А грудь впервые за долгое время наливается теплом. Свинцовым теплом.       Борис замирает, удерживая себя на подрагивающих руках. Его мышцы напрягаются, красиво подсвечиваясь голубым отсветом белого солнца от снега. Он нависает сверху на вытянутых руках, удерживая себя от того, чтобы навалится на Лэйн всем своим телом.       Прядки его пшеничных волос прилипли ко лбу, по щекам стекали капли пота… а может и слёз. Один кончик губ Романова едва приподнялся в отчужденной полуухмылке, совсем не заметной для Лэйн. Всего на мгновение его глаза темнеют, став цвета густой алой крови, но тут же всё возвращается обратно, стоит ему только моргнуть.       А уже спустя короткий вздох, исследуя заворожённым взглядом раскрасневшееся лицо Лэйн, Борис, легко оттолкнувшись от кровати, выпрямляется. Он вновь медленно оглядев её красивое обмякшее тело, быстро застегнул ширинку и ремень.

Конец близился с рассветом…

      Лэйн же, тяжело дыша, следя за тем, как с губ слетает вместе с разгорячившимся воздухом пар, пролежала лицом к серому потолку несколько долгих мгновений, а может и даже часов.       Ей хотелось лишь одного — чтобы всё это не заканчивалось. Хотя она и знала — осталось совсем немного.       Подниматься Лэйн было трудно. Мышцы изнывали, суставы, словно напрочь выкрученные, израненные, скрипели и импульсами боли расходились вдоль вздутых вен, сосудов раненого сердца, больного тела.       Белая простынь сползла куда-то в сторону. Лэйн, сжав её немеющими пальцами, почти испугалась от того, какой ледяной она была на ощупь, но всё же прижала ткань к груди и взмокшему, покрытому блестящим потом телу как можно крепче и сильнее.

Пальцы скручивались, ткань почти трещала, но ей сейчас вовсе не до этого.

      Лэйн делает глубокий вдох. Лёгкие обжигает морозный воздух. Горло печёт и дерёт невыносимо сильно, так что глаза начинают слезиться. Ей хочется закричать, завопить, но всё, что она может — это молчать и… шептать его имя:       — Борис… — тяжёлым грузом, безмолвным вздохом слетает с алых губ. Едва ли шёпот, едва ли внятно. А может, это всё кошмар? А может, стоит пожелать забыть?

Ничего не говори…

      Глаза Бориса устремлены вдаль. За бьющей по окнам треском вьюгой дыхания его не слышно. И лица его, Лэйн вовсе не видно. Едва ли совсем немного в отражении стекла. Она может лишь наблюдать за ним со спины. Наблюдать за тем, как замирают его плечи с прекращением вдохов, за тем, как кожа его, и так бледная, становится и вовсе белой, почти что синей.

Словно тело, пролежавшее долгие часы под тяжестью снега…

      — Мне было столь… — он на мгновение затихает. Голос его хриплый, глубокий и тихий. Мрачный и такой родной. — Приятно знать тебя. — говорит он припуская плечи и голову.       Грудь Лэйн сдавливает, сжимает в невыносимых острых тисках облитых кровью рёбер. Не говори, не нужно… Пальцы её сжимают простынь ещё крепче, ногти сдирают кожу меж ложбинки на груди. Любовь запретная. И о любви им говорит нельзя. Вовсе смертельно. Любви, такой тёплой, мирной, жестокой и отчаянной — лучше молчать. Шептать лишь в полуголос и даже тише. Оплакивать лишь тёмными ночами и горькими слезами…       — Сколь и горестно терять тебя. — бормочет Романов.       Его широкая спина напрягается, силуэт отдаёт первую тень от едва видимого света. Но солнце ещё не ступило к рассвету, а значит, ни слезы не скатится по бледным щекам. Лишь потом, лишь в одинокой тишине.       — Ты стала для меня… ценнее кого либо. Кого я знал и знавал когда-то слишком давно… чтобы вспомнить… — полуулыбка на ласкающих некогда устах, почти лёгкая, миролюбивая, знававшая тёплые времена и милость того мира. — Ты стала для меня всеми понятиями влюблённости, дорогая Лэйн… Всеми понятиями любви. — шепчет просякшим кровью голосом, загнанным под прицел злостного ружья, рёвом оленя, обитавшего в зарослях чащи леса, точно знающего о своей участи и не подозревающего о том, как скоро это случится. И всё же надеявшегося на смерть.       Можно ли быть решительным настолько, насколько решителен самоубийца в момент, когда вокруг шеи уже завязан канат, а из-под ног выскальзывать табуретка? И всё же в последние мгновения каждый поднимет глаза к небу, куда-то далеко и куда-то, откуда уже нет возврата. А может это даже хорошо… И всё же смелости простится любящими поцелуями, крепкими объятиями, жалкими мольбами — мало кому хватит. Вернутся от туда уже нельзя и они вдвоём знают, что сожалеть о чём-то уже слишком поздно.       Короткое прощание двух незнакомцев и всё же казалось, что друг друга они знают наизусть. Строки лились узорами по их телам, изрисовали каждую свободную частичку словами о любви и о боли, о не принятии в жестоком чёрством мире и о доме, который они нашли друг в друге, о свободе, что тлела в сердцах, которые они открыли лишь друг другу. И всё же… у них было слишком мало времени. А может судьба была и вовсе против их любви. Слишком похожие, слишком потерянные и изуродованные миром. Судьба не дарит своей милости. И всё же даже она не осмелилась сказать и слова в это мгновение.       — Ты всегда будешь для меня самой ценной, Лэйн… — его голос ложится гулом ветра, когда он, медленно качнувшись, оборачивается, а сжавшееся сердце Лэйн в конечном счёте — погибает. Её глаза широко распахиваются, губы, в мгновение дрожащие от холода, и вовсе затряслись. — Самой любимой…       — Постой… — она желала крикнуть, но смогла лишь прошептать. Двинулась на встречу, но и на шаг не стала ближе. — Я тоже… — умолимо бросила она. А прошлое всё дальше. Оно течёт бурной рекой, за которой ты не успеешь, которая унесёт тебя и разобьёт о камни. И вместе с течением уходят и воспоминания о разочаровании родителей, когда её маленькое юное сердце было разорвано на куски. Возможно, тогда она потеряла свою человечность, своё олитое кровью сердце. Зачем же тогда он его заново сшил, лишь чтобы вновь растоптать…

Даже спустя года боль так и не ушла. Раны лишь загноились снова и вовсе не хотели заживать. И если на телах других были лишь блеклые шрамы, её порезы не переставали кровоточить.

      Но на губах Бориса улыбка, а взгляд такой усталый, разбитый и вовсе отстранённый. Отчуждённый он смотрел лишь на неё, но уже нечего не видел за своими некогда голубыми, сейчас же побледневшими слепостью глазами. Он наклоняет голову немного в бок, а уголки его губ начинают дрожать. Слепец, тонущий в озере из густой крови. И он даже не пытался выплыть, ведь задохнуться, умереть было лучшим из предоставленных ему решений.       Он отворачивается, расслабив плечи, обратно к зияющему снегом и пропускающему первый луч раннего, ещё бледного, словно густой туман, солнца, окну, сделав последний вдох. В его перемотанной белыми, теперь же окровавленными бинтами спине, меж лопаток глубоко был вонзён нож — серебристый клинок с тёмным переплётом.

Остались ли на нём её отпечатки?

      Лэйн сползает с кровати, почти падая. Грудь сжимается, а тело становится тяжелым и изнывает невыносимо больно. А голова свинцовой, совсем уж не подъёмной, словно у куклы с раздробленными шарнирами.

Она распадается на куски.

      Что-то внутрь проваливается, падает с осколками и грохотом, разбиваясь об окровавленные тьмой органы. Дыхание отнимает, и жизнь на мгновение покидает её.

Ведь у любви и счастья разные дороги…

      Бледные лучи солнца спадают на его белую кожу, покрытую тонкой коркой льда. Засохшая, заледеневшая кровь дорожками, медленно тая, растекалась по грязным бинтам. Его тело и лицо изуродовано. А может, легче ненавидеть? Но ненависти места не было. Была лишь горькая утрата, невыносимая потеря и громкий выкрик, вой и слёзы.

«Ведь, идя на риск, мы заранее соглашаемся со всеми последствиями?»

      А он исчез. Исчез, словно густой туман в покрове ночи тёмной, словно все звёзды после грядущей ночи. Его нет. Больше нет. И от понимания этого всё внутри разрывается. Кровь пульсирующими потоками бьёт в голову. Лэйн падает на пол, путается в белом покрывале, сбивает колени и сдирает руки о колючие ворсинки старого ковра.       Через её распахнутые губы слетает вздох и клубок пара. Её брови сдвигаются вместе, словно от боли, клинком пронзившей сердце. Но слёзы подходят к широко раскрытым бесцветно-серым глазам лишь через несколько секунд. Тогда же и её худые плечи содрогаются, пальцы скручиваются так, что ими больно шевелить. К горлу подходит вопль. Крик, такой отчаянный, почти что дикий.       И всё же она ничего не говорит. Не молвит даже слова.       Он исчез. Исчез навсегда. А это поместье так и осталось им. Каждая его частичка напоминала о нём, хранила в стенах его силуэты. В картинах, его усталые взгляды. Но лишь только под крышей, в библиотеке на третьем этаже, шептал его голос, слышалось его дыхание. А в комнате, где была Лэйн, остались лишь его любящие прикосновения и осколок памяти раненого сердца, которое она оставит здесь навсегда.       От боли душу разрывает, от мыслей всё изнутри сдавливает. Под тихими, почти беззвучными и одинокими всхлипами плечи Лэйн начинают трястись. Блеклые голубоватые лучи солнца медленно начинают заполнять собой комнату, словно с этим вытесняя весь кислород.       Смерть — это не просто удручающее событие. Смерть — это холод и молчание, слёзы, крики, боль и мрак. Темнота, что накрывает твою жизнь, обволакивает твоё тело, вливается в лёгкие, и больше ты не можешь дышать, и сердце твоё больше не бьётся. Смерть — это правда. Горькая, отрезвляющая. Смерть — это закат жизни, предначертанный конец всему. Смерть — это страх, даже когда облегчающий.

«И где-то в пустоши церковный хор поднялся, и воспевали сотни голосов. В лесах, где тьма клубилась страхом, крутились тысячи гробов…»

      Лицо Лэйн кривится, изменяется в гримасе боли. Она крепко сжимает зубы, чтобы не издать и звука, бьёт кулаком по полу, раня пальцы. Её тело, пошатнувшись в сторону, падает на бок, лицо прячется в полоске тени от всё тех же тяжёлых бордовых штор. И только там, в темноте, слёзы начинают катиться непрерывным потоком по её щекам, стекая на шею и грудь, прожигая шрамы на теле, от которых уже не избавится.       Лэйн шипит. Ослабшим голым телом дёргается, поджимает колени к груди и содрогается вновь в новом потоке рыданий. Голова словно в тумане, уже не думает. Лишь сердце болит и болит. А грудь сжимается так сильно, что дышать уже вовсе не хочется. Жить уже совсем нет желания.       Лэйн вновь резко поворачивает голову, словно пытаясь отмахнутся от захватывающих её воспоминаний о нём. Она распахивает губы, делает сиплый глубокий вдох и вновь замолкает. Сжимает дрожащие губы в полоску, не желая слышать собственного плача. Её спина напрягается. Вдоль линии позвоночника выступает рябь. Здесь всё ещё так же холодно.       «— Я больше никогда его не встречу. Никогда не смогу с ним поговорить. — голос в голове ломкий, надрывистый, сдавленный. — Никогда не увижу, никогда не услышу его… Никогда не почувствую… — это отчаянье. Это обречённость. Это конец…»

«Но всему приходит конец. Так почему же ты всё ещё надеешься на обратное?»

      Прошли, кажется, долгие часы, пока солнце не сдвинулось с места, а время вновь забежало по часовой стрелке, прежде чем Лэйн очнулась. Веки были тяжёлыми, а тело слабым, изнеможённым и замёрзшим. Руки и стопы дрожали от холода, кожа стала бледно-голубоватой.       Просыпаться вовсе не хотелось. Лэйн и не осмелилась по началу подняться, просто продолжила лежать на полу, слегка прикрытая уже не знавшим его запаха белым покрывалом. Казалось, его здесь никогда и не было.       В голове густой туман. Нет ни единой мысли, ни единого слова. Лицо Лэйн почти безразличное, лишь взгляд её, тяжёлый и мрачный, подавленный, нашёптывал о том, что это всё реальность, тяжёлая и гнусная, твердящая свои законы.       Лэйн поднимается на дрожащие руки и почти падает. Она лишь чудом удерживает своё тело, когда, пошатнувшись, становится на ноги и сипло делает ещё один короткий вздох. Она едва ли что-то понимает, когда медленно, почти растягивая время на долгие дни, подбирает свою одежду с пола, натягивает её на тело. Ей казалось, она касается не собственной плоти, а чего-то совсем ледяного, не живого, не источающего жизнь.       Пальцы еле сжимаются, и ей с трудом удаётся натянуть на кровать простыни, прибрать всё, как было раньше. Теперь казалось, что и вовсе здесь ничего не произошло. И о любви ни шёпота, ни трепетных объятьев никогда никто не говорил.       — Я больше никогда его не встречу. Никогда не смогу с ним поговорить. — охрипшим голосом шепчет Лэйн. — Никогда не увижу, никогда не услышу его… Никогда не почувствую… — вторит она самой себе, скорее как данность, как факт, неоспоримое событие. И кажется, что и вовсе ничего не чувствует. И слёзы уже не заполняют её глаза, и тело не покрывается дрожью.

Это просто смирение.

      Но в комнате без него холодно, не ощущается жизни. И лишь губы Лэйн передают это пустой, сломленной полуулыбкой. Теперь её уже не собрать заново. Теперь это навсегда.       Она поправляет свою одежду, пальцами прилаживает волосы и медленно отворачивается от громадной постели, на которой желала бы остаться, даже если в одиночку. Даже если больше не проснувшись.       С тяжестью Лэйн делает один неуверенный шаг к двери, но следующий даётся уже легче. И постепенно лёгкие заполняются ледяным воздухом, а сознание возвращается в изувеченное тело.       Ладонь опаляет железный холод дверной ручки, она издаёт ржавый скрип. Распахиваются двери. Лэйн знает, что если перешагнёт порог, то уже не вернётся, и поэтому ступает вперёд, боясь обернуться, боясь посмотреть назад. Ведь знает — уже слишком поздно, даже если его силуэт всё ещё стоит у окна.       Когда закрываются двери, на восковой свечи в ржавом подсвечнике на тумбе рядом с кроватью загорается маленький огонёк… А рядом падает небольшое серебристое кольцо — на безымянный палец.       Спустившись вниз, Лэйн обнаруживает, что многие ещё спят. Она пробирается сквозь чужие спальники к своему месту, не поднимая головы, присаживается, кутаясь в одеяло, и устало поднимает глаза, тут же встретившись с обеспокоенным взглядом Анны. Та, привстав со своего спального места, жалостливо сведя брови, наблюдала за ней, словно всё знала. А может, лишь просто догадывалась…       Лэйн отказывается от консервированного завтрака, делает всё медленно, словно разумом и душой находится ещё в той комнате с запотевшими окнами.       Взгляды отряда, изредка осуждающие, изредка презренные и изредка понимающие, сочувствующие, проскальзывают ожогами по её телу и лицу, почти заставляя щёки краснеть. Но Лэйн вспоминает с лукавой ухмылкой, что ей — всё равно. Совсем безразлично, что подумают люди. Ведь она знает, что когда возьмёт в руки книгу Апокалипсиса, все будут смотреть на неё с восторгом. Она будет всем нужна… Снова.       Но, видимо, синяки под её непроницаемыми и такими разбитыми глазами столь темны, что даже Кира тихо осмеливается спросить, всё ли с ней в порядке. Лэйн обходится коротким кивком и молчанием, не поднятым взглядом.       «— Мне уже всё равно.» — мысленно твердит она самой себе.       Лишь когда поместье отдаляется на не менее чем пятьдесят ярдов, Лэйн решается сделать сиплый свободный вдох и, прижавшись телом к Анне сильнее, повернуть голову, чтобы в последний раз взглянуть на поместье Роткова. Поместье Романовых.       Её глаза опасливо и быстро пробегаются вдоль высоких белых колон, вдоль мраморных белых ступенек, вдоль величественной золотистой аттики в центре, на крыше и вдоль сандрики, нависшей над окнами. Роскошное, красивое и такое мрачное, хранящее сотни тайн поместье. Она успела раскрыть лишь одну, прежде чем сбежать из тисков, грозящих ей участью хуже, чем смерть.       Но не это привлекло внимание Лэйн, не это заставило её брови нахмурится, а грудь почти испуганно сжаться. Её глаза сами нашли окна, выходящие из спальни, которую она ранее делила с Анной. Её надежды, её грёзы и мечты, её разбитое в дребезги сердце, израненное тело осталось где-то там, вдали, за громоздкими, тяжёлыми бордовыми шторами, дающими свету лишь узкую щель, чтобы пробраться в комнату. Там, за красивыми белыми перекладинами стоял тёмный, ей знакомый силуэт с пшеничными волосами. Она пожалела лишь о том, что напоследок не увидела его голубых глаз. Пожалела, что не обняла его как можно крепче. Пожалела, что не осталась с ним навечно.       Маленький отблеск огонька от свечи, отразившейся в стекле, напомнил ей жизнь, которую она потеряла. Но прежде, чем сомнения сумели её захватит, она сморгнула эту картину. Вот только тот злосчастный силуэт любимого ею человека так и не исчез. Но зато губы её отчаянно задрожали. Ведь ещё немного, и за следующим поворотом в густой лес она уже не сможет разглядеть ни поместья, ни духов Роткова. Надежда уходит так же быстро, как снегоход удаляется прочь от забытого Богом города в заснеженной Сибири, холодного и отчуждённого.

«Он всегда будет рядом, как и обещал…»

      И лишь последняя мысль Лэйн, так внезапно посетившая её голову, больше не даст её сердцу забыть о тревогах и обрести спокойствие: — А был ли то и вовсе Борис Романов? Ведь тело его, холодное, замёрзшее, покоилось под толщей снега в заваленном камнями ритуальном зале, откуда не было выхода жильцом.       Но когда ближе к закату, вдали, за горизонтом, со стороны города поднимется тёмный, густой дым горящего поместья, Лэйн, наконец, с ужасом всё поймёт. Но ни закричать, ни взмылить о помощи уже не сможет, увидев в своём отражении в налитых кровью глаза демона — Баала.

«Закрыв глаза, она верила каждому его слову…»