Маузер К96

      Серый Маузер К96. Да, этот пистолет уже давно устарел, однако он чтобы не случилось всегда был при комиссаре. Куромаку было всё равно, что этой моделью уже не пользуются с тысяча девятьсот шестидесятых годов. Было плевать на то, что он смотрится смехотворно для своих коллег, старательно ухаживая за этим оружием, которое теперь считалось старьём. В прочем, любые едкие насмешки были мелочны, потому что пистолет ещё мог себя показать, да и только Куромаку знал, что старый добрый Маузер К96 был хранителем не только свинцовых патронов, но и давних, уже покрывшихся пылью и паутиной, воспоминаний...       Знаете это мерзкое горячащее чувство, когда человек начинает рыться, нет, безжалостно копаться в вашей душе, доставая грязными руками из открытых ран всё самое потаённое? То, что никогда не должно было проникнуть в свет, то, что должно было оставаться навеки мёртвым. Куромаку сполна ощутил эту горючую до боли гамму эмоций, когда дуло Маузера К96 нацелилось на того самого забытого ожившего мертвеца из ночных кошмаров. — Теряешь сноровку, Куромаку, в нашу прошлую встречу ты держался куда сдержаннее.       Мужчина смеётся, не обращая внимание на то, что сейчас комиссар держит его на мушке старого, но прекрасно функционирующего пистолета. Ещё чуть-чуть и пальцы без колебания спустят курок и тогда забытый мертвец не сможет так же устрашающе смеяться, сверкая янтарными глазами из недр темноты. В кабинет комиссара почти не проникал свет из-за опущенных жалюзи, но Куромаку не нужно было даже вглядываться или прислушаться, чтобы понять кто перед ним. Ноги подкашивались, но мужчина старался унять дрожь хотя бы в руках, дабы Маузер целился ровно и точно. Лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенного взгляда серых глаз на своей цели. — Сукин сын, я надеялся, что ты сдох! Как ты, чёрт возьми, выбрался из горящей машины!? — мужчина не знал, хочет ли он услышать ответ на свой вопрос, но глаза налились кровью от ярости и подкатывающей к горлу горячи, а изо рта сами рвались наружу колкие, как точёная сталь, слова. — Куромаку, дорогой, давай поспокойнее, — хищно улыбнулся мужчина в тёмно-синем костюме, плохо притворяясь, что его вообще волнует чужое спокойствие, — Если ты думал, что газеты не врут, тогда я тебе очень сочувствую...       Гость опять усмехается. Опять Куромаку кидает в жар и холод одновременно от этого глубокого смеха. Тем временем незваный мертвец из кошмаров снимает шляпу, своими густыми фиолетовыми волосами в очередной раз подтверждая все самые страшные мысли комиссара. Забытый мертвец ведёт себя манерно и культурно, по-хозяйски напыщенно вешая шляпу на вешалку и поправляя алый галстук. — А в прочем, не смотря на то, что ты веришь СМИ, я очень даже польщён тем, что ты обо мне не забываешь, как это мило! — Хватит поясничать, придурок — холодно отрезал Куромаку, но смелости это ему не предало.       Мужчина брезгливо поморщился, подходя к комиссару решительно быстро, от чего Куромаку резко отступает назад, будто от языков пламени, не спуская курок старого пистолета. Он видит, как в золотых глазах загорается злость, густые брови опускаются, от чего у переносицы появляются морщинки, рот кривится в диком нечеловеческом оскале. Мрачным, властным басом он требует: — Хватит избегать моего имени, Куромаку. — А ты, я погляжу, так низко пал, что..— в этот раз комиссар сам поддаётся вперёд, опуская Маузер всего на немного, чтобы прямо в лицо огрызнулся старому знакомому, — беспокоишься, чтоб какой-то измождённый комиссар помнил твоё имя? Всё настолько плохо у мафии, что все забывают того, кого нужно бояться? Да-а... ты теперь точно ни черта не стоишь!       Куромаку заглянул прямо в янтарные глаза, утопая в гневе, как в кипящем котле. Это будоражит нервы, стойкое предчувствие неминуемой смерти кружит голову, от чего страж закона чувствует себя безнаказанно. Он мягко улыбается, прикрывая красные от долгих бессонных ночей глаза, сладко проговаривая каждое ядовитое слово прямо в лицо Боссу Мафии: — И, пожалуй, ты прав, лучше звать тебя по имени, ибо после казни от Пика ничего не останется, уж я тебе это обещаю.       Крепкая рука Пика резко поднимается вверх для замаха, дабы огреть наглого комиссара, но останавливается прямо у его лица, когда Куромаку уже приготовился к удару, зажмурил глаза и повернул голову. Дон сразу отходит на шаг назад, придерживая себя за запястье правой руки, тяжело дыша, будто воюя со своей тёмной стороной, что жаждала кровавой мести за неаккуратные фразы.       Куромаку медленно открывает глаза. На момент не случившегося удара ему показалось, что вот-вот всё закончиться: его ударят, а он, потеряв самообладание, пустит свинцовую пулю прямо в крепкое тело. Представлял, как услышит глухой удар мёртвого тела об пол, как в груди оглушительно застучит сердце от нагрянувшей тишины и как запачкает себя горячей кровью... Но вместо этого в очередной раз сильно разочаровывается, на мгновение снимая с лица надменную улыбку, увидев, как босс мафии выпрямляется, сжимая большие ладони в кулаки. Куромаку наставляет на Пика Маузер К96, на бесстрастной кривой улыбке добавляя: — А ты всё так же не можешь поднять на меня руку? Слабовато как-то для такого маньяка как ты.       Пик улыбается, страшно улыбается, от чего у Куромаку всё замирает. Старый шрам на когда-то раненом пулей плече хоть давным давно не болел, но стал ныть от понимания того, что Босс Мафии не причинит комиссару вред самостоятельно, но ему наверняка ничего не мешает натравить своих рабочих убийц. Они будут рады прикончить надоевшего прислужника закона. — Слабовато как-то для комиссара хранить старенький Маузер подаренный таким маньяком как я, — вздёрнув подбородок, в ответ издевается Пик.       Куромаку пробило на крупную дрожь, внутри его полностью все перевернулось, пока в глазах густел туман. Пустота. В зрачках полнейшая пустота, как на избитой временем душе. Губы бледнеют, то ли от страха, то ли от странного ощущения фантомных касаний к ним, будто кто-то целует. Куромаку тяжело дышит, постепенно грудная клетка начинает ходить ходуном, а руки заметно трястись. Вновь израненное сердце потрошат без ножа, от чего его коробит с ног до головы.       Снисходительный оскал не сходит с лица кровавого Босса. Сейчас он как никогда напоминал хищника, который был рад надавить на больное. Он подходит к Куромаку медленно, ведь знает, что комиссар никуда не убежит, от чего приглушённый цокот каблучков отдаётся для стража закона громкими ударами в висках, как бой курантов, отсчитывающий секунды до неминуемой кончины.       Комиссар вдруг громко глотает воздух, спохватывается, наводя Маузер К96 прямо на переносицу названного гостя. — Заткнись, блять! — вырывается из уст Куромаку так громко, что крик заставляет Пика застыть в изумлении.       Не стоит так смело притеснять жертву в угол.       Куромаку тяжело дышит, так шумно, от чего теперь кажется он не слышит сбитого стука сердца. На висках проступил пот, щёки горели красным от злости, пока рот кривится в озлобленной гримасе. На миг всё затихает и он не слышит ничего, кроме напряжения своего тела, как быстро течёт кровь по сосудам и венам, как скрипят зубы в оскале. Пальцы, словно за последнюю надежду, вцепились в пистолет мертвой хваткой, от вида каменного спокойствия Пика. Это надменное безразличие Босса выводило из себя, рвало изнутри на части. Как он мог быть так спокоен в очередной раз задевая болящее прошлое?! Куромаку неожиданно твёрдо стал наступать на мужчину, заставляя того пятиться назад. Сейчас комиссару было плевать на улыбочки Босса мафии, потому что в нём вулканом клокотала дикая ярость, чуть ли не обречённая обида. Каждое слово вылетало как желчный плевок прямо в лицо Дону: — Этот Маузер К96 подарил мне мой друг, которого я очень любил. И он говорил мне, чтобы я этим Маузером убил любого ублюдка, который сделает мне плохо, если его не будет рядом со мной. А сейчас он мёртв, а грязное животное, что испортило всю мою жизнь прямо передо мной, — Мужчина говорил размеренно, каждый раз расставляя акценты, так же размеренно он наступал на босса, однако это было незаметно, ибо то отчаянное безумие захватившее разум Куромаку завораживало Пика до смерти — знаешь, как велик соблазн выстрелить десятернёй тебе прямо в лоб?       Куромаку пригвоздил Пика к стене, это он понял потому, как Босс вдруг перестал смотреть на него, а кратко оглянулся. Неужели, это действительно конец и сейчас из дула вылетит ряд из десяти патронов, безжалостно рассекая живую плоть гостя? Куромаку застыл на месте, идти куда-то дальше нет смысла, ведь осталось всего нажать на курок...       Пик в ловушке, но ехидная улыбочка не сходит с лица. — Так убей меня...— подозрительно сладко говорит Пик, соблазнительно улыбаясь, не сводя расслабленного взгляда с Куромаку.       Комиссар растерялся, что-то явно пошло не по плану. Сердце забило тревогу. На щеках вдруг вспыхнул румянец, слова угроз растерялись и какой-то грохот разразился по комнате. Куромаку не успел среагировать, как почувствовал пустоту в ладонях и понял: из его рук выбили Маузер К96. Его запястье заключает в железную хватку крепкая ладонь, пока вторая рука Босса привлекая к себе, хватается за талию, будто коршун когтями в зайца. Пик рывком притягивает комиссара к себе, сильнее сжимая бледное запястье, до покраснения кожи. Тела плотно соприкасаются, маньяк не даёт сопротивляться. Куромаку теряет самообладание, забывая про свободную руку и, размякнув в чужих руках, с ужасом глядит на хитрое улыбчивое лицо, блеск глаз которого напоминал взгляд голодного зверя. — ..но не обижай...— продолжает завораживать манящим бархатистым голосом Пик, испытующе неторопливо опуская взгляд янтарных глаз на губы Комиссара, — ведь я для тебя был больше, чем просто "друг"...       Куромаку ощущает, как горячие дыхание из уст Дона обжигает его губы. Вдруг, ему кажется, что вот ещё немного и его съедят... А может, он утонет в нахлынувших воспоминаниях или сердце выпрыгнет из груди, а может, он задохнётся на месте от внезапной нехватки кислорода? А может, он сойдёт с ума поддавшись такому притягательно неизвестному, желанному позыву сдаться, отдаться с головой чужим рукам и так умрёт от безумного счастья, напоследок упиваясь вкусом его губ? — Тот ты, которого я любил давно мёртв... — горький шёпот доносится от Куромаку, — осталось лишь подобие человека. — Так почему ты меня не убьёшь? — усмехнулся мужчина, оставаясь в паре сантиметров от губ комиссара, дразнясь с ним, как с беззащитной жертвой.       Куромаку тяжело вздыхает, вмиг вздрагивая. Он чувствует, как хватка мужчины становится мягче, ощущает, как ласково спускается к тазу большая ладонь, от чего кружит голову. Бывалое напряжение проклятым дофамином растекается в теле возбуждением. Комиссар прикусил губу, дабы накопленный втечении многих лет стресс не вылился через слёзы или... искушающее бездействие. Он опускает голову, случайно натыкаясь взглядом на оголённую шею босса мафии. Это раздражает, мутит рассудок и Куромаку резко поднимает глаза на Пика, решительно приглушая позывы своих сумасшедших желаний. — Я обещал тому тебе, убить тебя подаренным Маузером К96...— грустно улыбается Куромаку, делая лёгкую паузу — сентиментально, правда?       Пик моментально замирает, теперь в ранее томном взгляде комиссар читает смятение. Куромаку набирает воздуха и с силой свободной рукой отталкивается от чужой груди. Ему повезло, Пик не успел среагировать, так что замкнутое запястье вырвалось из хватки, будто из оков. Он решительно отпрянул на несколько шагов от Босса мафии. Стало тяжело дышать. Комиссар сам не понимал, почему так опечален недавно обретённой свободой. Он нахмурился. Куромаку разочарованно наблюдал за тем, как Пик отлипает от стены, рядом с которым на полу лежал старый пистолет.       На мгновение, а может на десять минут, час или целую вечность в кабинете воцарилась гробовая тишина. Куромаку стоял напротив Пика, не сводя взгляда. Теперь в комиссаре не полыхал гнев, а только усталость и разочарование блуждало в тумане серых глаз. Он чертовски устал. Комиссар устал бороться с тем человеком, которого когда-то страстно любил, которого вряд-ли сможет убить сейчас... А это резало его без ножа. Куромаку видел, что и в Пике что-то поменялось. Мужчина напротив поник, теперь в его виде не было никакой самодовольной насмешки или злости, а только бездонное ничего.

Что с ними сделало время? Целых пятнадцать лет разделяло их, нынешних врагов, от тех двоих влюблённых друзей, которые в одну злополучную ночь вместе зарыли себя в одну могилу.

      Пик сглатывает. Он медленно опускается на одно колено, поднимая с пола Маузер. Куромаку не реагирует, а только молча наблюдает с тихой жалостью. Теперь ему было как-то всё равно: убьёт ли его пуля своего же пистолета или его просто оставят без давнего подарка. В глубине души Куромаку мечтал о первом варианте...       В это время Пик поднимается с пистолетом в руке. Он рассматривает Маузер, потом поднимает свободную ладонь, которая заметно тряслась. Мужчина тихо говорит, не поднимая головы, словно просит прощения: — Я обещал никогда не поднимать на тебя руку, — твёрдо звучит голос, а Пик вновь кидает взор на комиссара.       Куромаку видит отчаяние в когда-то, а может и до сих пор, любимых чертах лица. Пик потерян. Наверняка комиссар и сам выглядит очень жалко, но он ничего не мог поделать с уставшей изгоревавшейся душой, с тупым влечением израненного временем сердца и ещё еле живой любовью или помешанным больным рассудком... — А за чужими спинами отдавать приказы о выстрелах не считается поднятием руки? — Куромаку попытался выдавить из себя улыбку для сарказма, но ничего не вышло, он только безразлично пожал плечами.       Страж закона знал, что Пик точно понял о чём он говорит. Кажется, что теперь старый шрам от пули стал не просто ныть, а стонать от боли, возвращая их обоих в ту перестрелку. — Не было приказа стрелять в тебя. Я устроил шоу, убивая Риккардо у всех на глазах, чтобы все знали, что их ждёт, если они ослушаются меня. — Пик твёрдый как сталь, властный, как истинный повелитель, что выдавало в нём кровавую правду, — этот идиот поплатился за самовольство в исполнении приказа.       Куромаку удивился тому, что Босс Мафии даже не улыбнулся. Комиссар знал, что кровавые зрелища были любимыми развлечениями Пика уже много лет, но теперь он безразличен. Видимо, воспоминания о казни Риккардо не слишком радовали мужчину. Почему? — Он был хорошим стрелком? — аккуратно спрашивает Куромаку, сделав краткую паузу. — Риккардо был лучшим стрелком. — уводя взгляд в сторону неохотно признаётся Пик, еле слышно цокнув языком, — Но никто не смеет нарушать моих приказов.       Пик говорит это ожесточённо, величественно, так, что кровь стынет в жилах. Он со злобой сжимает пистолет в ладони, дабы не ударить что-нибудь поблизости. Стражу закона кажется, что если бы Дон и ударил бы что-то, то это бы вмиг разлетелось бы вдребезги. Комиссар притих, разыскивая подходящие слова, чтобы не разозлить Пика ещё больше. Вопросов было так много, но Куромаку не знал, сколько ещё можно играть с Боссом Мафии в "правду". Он хмурится, пытаясь выявить самый главный для себя вопрос: Пик отдал приказ не навредить комиссару? Пику было жаль убивать этого стрелка, но он всё равно это сделал, чтобы и другие сотрудники мафии не тронули его? Пик действительно убил лучшего из лучших стрелков для его, для комиссара, который поставил себе цель в жизни убить Босса мафии? Но этот сентиментальный бред сумасшедшего ( Куромаку боялся назвать бред любовным ) быстро отметается в сторону, и комиссар холодно спрашивает самый важный вопрос для закона и мирных жителей: — У мафии действительно всё плохо? Наши данные не врут?       Пик вздыхает, поднимая голову на Куромаку. Комиссар колебался, неужто он реально подумал, что Босс мафии так просто выдаст ему всю правду? Это смехотворно! На что он мог только рассчитывать... Ещё чуть-чуть и терпение Пика лопнет, а Маузер К96 явно не на стороне комиссара. Мужчина медлит с ответом, изучающие блуждая взглядом по рабочему столу Куромаку, на котором валялись стопки различных бумаг, карт и судебных дел. Смотрит так, будто он безучастен ко всем делам и убийствам. — Да. — коротко, бесстрастно ответил Пик.       Куромаку ожидал каких-то комментариев, но Пик молчал. Вдруг, комиссар понял, что никаких дополнений к этому короткому слову "Да" не нужно, ведь это бы нарушило весь смысл их давней вражды со стороны закона и преступности. Эти комментарии не нужны Куромаку, он уже получил положительный ответ, над которым бился долгие пятнадцать лет! Слабое ощущение победы вдруг оживляет Куромаку, в дымчатых глазах начинает сверкать слабый огонёк надежды. Неужели долгие года потраченные на убийц и убитых наконец окупятся? Неужели, когда-нибудь, через год, а может пять, а может десять, он сможет уснуть спокойным сном?       Но очередь задавать вопросы перешла к Дону. Он медным взглядом окидывает серый Маузер, который продолжал крутить в руках, возвращаясь к Комиссару. Пик осматривает его, словно пытается что-то прочесть, а после спрашивает строго, как на допросе: — Ты когда-нибудь убивал?       Странный вопрос. Пик, очевидно, ожидает положительный ответ, ведь Куромаку долгое время работает в криминальном мире и без пролитой крови здесь не обойтись. Но комиссар сам удивлялся тому, что на его счету ни единой оборвавшейся жизни. Ему ещё было неизвестно, какого это жить с тенями убиенных мертвецов за спиной. Куромаку понимал, что как бы он не кричал о том, что хочет смерти Пика прямо тут на месте, жестоким выстрелом в лоб, а лучше в спину, он вряд ли сможет перебороть себя.       Комиссар задержался с ответом и Босс Мафии разочарованно отвечает на свой вопрос сам: — Так и думал, что нет,— он криво усмехается, поднимая глаза к небу и всплёскивая руками, будто ему рассказали нелепый анекдот, содержание которого он давно знал.       Но вдруг Пик резко меняется в лице, так быстро, что незаметно. Теперь он снова выглядит пугающе спокойным. Мужчина лениво указывает дулом Маузера прямо на комиссара, будто хотел отдать пистолет, а после придирчиво спрашивает, но с подлинным интересом, будто желает нанять Куромаку в ряд своих убийц: — Ты бы смог убить меня сам, прямо как говорил: "в лоб и десятернёй"? Жестоко и холодно?       Куромаку ощутил, что этот новый вопрос пронзил его точно как пуля. Его начинает колотить, ему страшно. Страшно представить дыру во лбу Пика, страшно от резких чётких видений брызг крови на одежде и руках, страшно представить побледневший труп мужчины, которого он раньше так сильно любил. Но больше всего Куромаку боялся того, что будет рыдать у всех на глазах, прижимая к себе труп Босса мафии, умоляя того открыть глаза, целуя его холодные щёки и побледневшие губы... Тогда он точно сойдёт с ума.       Куромаку рвано набирает воздуха в грудь, отвечая коротко, без комментариев, точно как Пик: — Нет.       Руки дрожат, тело не слушаются, ноги подкашиваются. Кажется он вот-вот потеряет самообладание, кажется вот-вот упадёт в обморок. Воздуха катастрофически не хватает, он оттягивает чёрный удушающий галстук, наплевав на уже давно потерянный вид смелого рассудительного комиссара. Куромаку опирается ладонью об столешницу того самого переполненного стола, дабы не потерять равновесие, если Пик решит добить его новым вопросом.       Босс подходит ближе к столу. Ему показалось, что Куромаку из-за опущенной головы его не расслышит. Однако, когда Пик оказался в двух шагах от комиссара, он продолжил тише, в этот раз по особенному спокойно. Это неизвестное ещё для стража закона спокойствие не было ледяным как раньше, как огромный айсберг. Это спокойствие было наполнено горестным принятием, от чего у Куромаку заныло сердце. — Когда ты понял, что хочешь меня убить?       Всё. Добил. Куромаку теряет равновесие, валиться с ног и его вновь обхватывают чужие руки, заключая в объятия. В этот раз комиссар не боится, в этот раз эти руки кажутся единственным спасением, единственной его опорой. Куромаку обессилено припадает к грудной клетке маньяка щекой, опираясь ладонями об широкие плечи. В глазах начинает темнеть, одновременно вырисовывая теплый летний день, подарочную коробочку, украшенную красным бантиком и молодого парня, который так ярко ему улыбался, отчего самому хотелось смеяться и радоваться жизни...       В этот раз обошлось без внутренних конфликтов с самим собой. Слабость оказалась сильнее, так что Куромаку было отчасти всё равно, что Пик его обнимает, если не учесть приятного ностальгического тепла, будто никогда не было мафии, будто никогда не уходило то лето, будто Пик всегда был рядом, всегда так обнимал и никогда не отпускал.       Куромаку чуть отпрянул, однако ещё держался за плечи мужчины. Пик молча помог ему сесть за стол. Так было проще, нежели обоим стоять в бесконечно желанных и вечно противных объятиях. После Босс подвинул другой стул к столу, усаживаясь прямо напротив комиссара, который устало потирал переносицу. Он пытался прийти в себя, а Пик не торопил его в этом. И хоть соблазн был велик взять и заглянуть в некоторые открытые папки, он всё безотрывно смотрел как Куромаку постепенно успокаивается.       Вскоре комиссар усаживается ровно, держится прямо, как натянутая струна. Он с грустью в глазах смотрит на Пика, тихо и безутешно признаваясь: — В тот день, когда ты мне подарил его, — Куромаку кивнув в сторону Маузера К96, которые теперь лежал на столе, подле руки Пика, — хотя, наверное лучше сказать в ту ночь.       Пик не проронил ни слова, явно ожидая продолжения этой истории. Мужчина поправляет очки и не перечит. Хоть нехотя, но негромко продолжает: — Где-то в два часа ночи мне пришло сообщение от Комиссара Регуля , что ты..кхм..— будто ком застрял в горле Куромаку, отчего он запнулся, с трудом выговаривая слова: —.. консильери , это уже потом я понял, что ты был сыном Босса мафии, а не советником, но это неважно...       Куромаку делает паузу, в тихом страхе глядя на Пика, пока мужчина внимательно слушает; в глазах его трудно что-то прочитать кроме гнетущей пустоты. Как Куромаку раньше не замечал, как легко утонуть в этом глубоком взгляде? Кажется, если присмотреться, можно увидеть в янтаре глаз кричащие о помощи души всех убитых Пиком людей...       Комиссар чуть стряхнул головой, возвращаясь к рассказу как можно спокойнее: — В ту ночь я провалялся без сна, я всё думал над словами Регуля и над тем, как ты мне дорог... Был. Мой долг как сержанта был в том, чтобы убить тебя на месте или сдать полиции, но я не смог, — Куромаку обречённо улыбается, — я ничего не сделал и теперь, когда к нам приходят просить о помощи ни в чём неповинные люди, я вновь и вновь жалею о своём бездействии. Я понял, что как бы я не скучал по тебе, но нужно... необходимо принять должные меры.       Куромаку приподнимает голову. Наверное, правда должна его угнетать, но мужчина слишком изголодался по простой слабости, которую никогда нельзя показывать при гражданах, которые не могут себя защитить. Куромаку всегда казался сильным в глазах местных жителей. Всегда казался тем на кого можно было положиться. А как ещё по-другому? Он Комиссар! Он должен быть сильным, иначе какой смысл его существования? Если он не будет смелым, то как народ вообще сможет спать? Если не он, то кто, чёрт возьми, дарует спокойствие несчастным людям? А перед Пиком скрывать нечего, ведь чего он не знает? Дон мафии всегда знал, что за ним охотится комиссар, а Пик знал, что Куромаку с тяжёлым сердцем мечтает его убить. — Поэтому ты ушёл...тогда? — Пик пусто смотрит в стол.       Куромаку понимал, что мужчине напротив не нужен ответ. Пик и так его знает. Однако, чуть погодя, комиссар еле слышно отвечает: — Я испугался, что убью тебя сам или полиция это сделает. Поэтому я решил простой уйти, чтобы и ты, и они остались ни с чем. Я не хотел твоей смерти... тогда.       Куромаку набирает воздуха в грудь. На удивление дышать становиться легче. Голова слегка перестала гудеть, а с души будто спал какой-то гигантский валун. Но тело всё ещё было напряжено от постоянного стресса, который входил привычку от вида серийного убийцы перед собой. Кажется, можно было бы попробовать слегка сбавить бдительность, ведь Дон мафии просто молча сидел, поникнув головой, разглядывая в дрожащих руках Маузер К96, но Куромаку больше не мог позволить себе пользоваться временным щадящим моментом.       Минута тишины, как тут в ней прорезается пугающий тихий смех. — А ведь у меня просто не могло быть другого будущего... — Нервно усмехается Пик, зарываясь одной дрожащей ладонью себе в волосы, натягивая их так, что даже Куромаку почувствовал боль, — Fin dall'inizio Non ho avuto scelta ... либо смерть, либо это.       Куромаку молчит, пока Пик смеётся. Негромко, не злобно, а... отчаянно и разбито. Комиссар насторожился, пробегаясь по столу в поисках какого-нибудь оружия на случай если Дон мафии вдруг очнётся в убитом горем мужчине. Губы Пика продолжают шептать, каждое слово пропитано горечью и нескончаемой обидой, но больше всего душу комиссара отравлял этот фальшивый смех: — С-сука...— теперь и тело пробивает на дрожь и мужчину будто ломает над пистолетом, — у меня даже не могло быть нормальной жизни, у меня не могло быть счастья, у меня с самого начала не могло быть тебя...       Куромаку молчал, глядя на то, как Пик медленно убирает руку от волос, протирая ладонью глаза, которые прятали свисавшие вниз пряди волос. Смех понемногу прекращается, затухая, будто спичка, сменяясь прерывистым дыханием. Мужчина не поднимал головы, но чуть выпрямился. — Куромаку...— жалобно зовёт Дон Мафии, непривычным дрожащим голосом, — скажи, пожалуйста, честно. Ты правда любил меня?       Пик резко показывает лицо. Когда-то в янтарных глазах царила смерть, но теперь там расцветала живая пульсирующая боль. Глазные яблоки покраснели, стали влажными, в них не было ничего страшного, кроме отчаянной мольбы. Мольбы о том, чтобы это всё прекратилось. Куромаку ужасается, невольно отпрянул так, что упёрся спиной в спинку стула, но бежать некуда. Он не может солгать этим просящим глазам, которых он по прежнему любил. Комиссар набирает воздух в грудь и на одном дыхании легко признаётся: — Да.       Кабинет погряз в тишине. Они по прежнему смотрели друг на друга не отрываясь, будто заново узнавали черты лиц, спустя долгие пятнадцать лет. Куромаку только сейчас заметил, что у Пика всё так же забавно торчат рожки, что щёки краснеют именно ярким красным цветом, что в нём всё ещё есть что-то человеческое, что-то непорочное, не испорченное десятками грязных убийств. Интересно, а Пик так же видит юного Куромаку сержанта? Сержанта полного амбиций, сильного и пока ещё живого морально.       Время проходило быстро и незаметно и при этом мучительно долго. Но не было ни страха, ни едких смешков, ни злости. Было только странное жалкое чувство внутри, от чего сжимались все органы. Куромаку не мог поверить, что вот ещё пара минут или несколько жалких часов и он вновь потеряет Пика, пока в нём не проснётся кровожадный Босс мафии и им не придется встретиться в очередной погоне или перестрелке. Кажется, Куромаку бы расплакался, но долгие годы страданий уже иссушили весь запас жидкости. Ничего не осталось, кроме щемящей боли и любви, которая сошла с ума в два часа ночи где-то пятнадцать лет назад.       Пик измученно улыбнулся. — Знаешь, что самое смешное? — он тихо обречённо усмехнулся — Что после того, как ты меня бросил, как ни раз пытался меня убить я... Я всё равно продолжаю любить тебя!       Куромаку не смеётся. Он не разделяет безумной улыбки Пика, а в тихом глубоком горе сознаётся: — Это не смешно, смешно то, что после стольких убийств я..я продолжаю тебя любить.       Пик с минуту смотрит на его широкими глазами, резко срываясь в очередном приливе жуткого обречённого больного смеха: — Хах-ха! È vero? È così stupido che è perfino divertente!       Пик не верит ни единому слову, он начинает громко смеяться как после хорошей шутки. Нервы на исходе, Куромаку в ужасе смотрит на мужчину, чувствуя себя окончательно свихнувшимся, но уголки губ поднимаются сами собой. К горлу подкатывает редкий смех, пока комиссар не заливается таким же безнадёжным звонким хохотом. Босс Мафии ударил кулаком по столу, пытаясь унять прилив искусственной радости, но всё ещё хихикал, пока Куромаку только входил во вкус. Да, теперь страж закона полностью ощущал себя больным на голову, но ему было плевать. Ему так понравилась большая длинная шутка под названием "Жизнь Куромаку", от чего не глазах даже проступили слезинки.       Но приходится резко прерваться, в дверь постучали. Комиссар закашлялся от внезапного стука. Куромаку тут же узнал быстрые постукивания ноготков своего сержанта. Мужчина живо сел прямо, поправляя галстук и очки, пытаясь нацепить на себя серьёзную маску. Пик опрокидывается на спинку стула, закрывая рот рукой от новой забавы: спектакля "серьёзного" комиссара. — Кхм-кхм, —хрипло откашлялся Куромаку, повышая голос, — Проходите, Николь.       Комиссар надевает на себя рабочую улыбку, поднимаясь со стула. Про себя он молился, чтобы его щёки сейчас не были красными от недавнего смеха. Он всегда был рад видеть весёлую рыжеволосую девушку сержанта, которая напоминала Куромаку самого себя в юности, когда ещё работа не высосола из него всё желание жить, но сейчас она была не кстати. Николь вошла серьёзная, пухлые щёчки были надуты, видно было, что она что-то имеет на мафию, но когда подкрашенные глазки заприметили незнакомого мужчину в кабинете комиссара, та быстро дежурно улыбнулась. — Я не помешала? — переводила она взгляд с неизвестного гостя на Куромаку, — можно вас, комиссар, буквально на пару минут, честно!       Куромаку протёр переносицу, устало вздыхая. Ему не хочется сейчас рассматривать какие-то мелочные псевдо-улики. Он слабо улыбался, поставив одну руку в бок, поспешно отвечая: — Николь, вы же знаете, что я всегда вам рад, но сейчас я немного за- — Идите, Комиссар, — лёгким, но низким тонном произнёс Пик, встав со стула, будто отдавая приказ, — я подожду.       Пик вальяжно подходит к Куромаку со спины, положив на плечо мужчины свою ладонь, слегка сжимая ткань рубашки. Он улыбается особенно обворожительно, Комиссар понял это сразу, по смущённому и чуть напуганному виду девушки, которая тут же прижала большую папку к себе, будто защищаясь. Страж закона недовольно вздохнул, убирая с плеча чужую руку, обращаясь к девушке: — Николь, подождите меня в своём кабинете, я скоро подойду, — и снова фальшиво улыбнулся. — Хорошо! Жду.       Девушка поспешила удалиться. Куромаку про себя удивился тому, как он вообще влюбился в хищный оскал мужчины за спиной.       Дверь шумно захлопнулась. В комнате вновь никого кроме его и Дона Мафии. Куромаку медленно оборачивается к Пику, с печалью глядя на того. Он уже знает, что произойдёт дальше, когда он выйдет. Стоит ему покинуть кабинет, как Босс тут же, чуть ли не магически, исчезнет из помещения. Это огорчает больше всего, ведь Куромаку впервые за долгое время наконец встретил в кровавом маньяке того улыбающегося парня, который давным давно дарил только ему свою беззаботную улыбку и свет золотистых глазах. — Ты же сейчас уйдёшь, да? — пытается казаться безразличным Куромаку, но это получается плохо, волнение его выдаёт с потрохами. — Не поверишь, но в этот раз я ни-ку-да не уйду, — широко улыбнулся мужчина, отрицательно мотая головой, — как освободишься захвати собой рома или вискаря, да хотя бы водки!       Куромаку вздёрнул бровь. Это странное предложение вдруг показалось ужасно соблазнительным, но это было вообще не похоже на привычного Босса Мафии. Да и кто бы в здравом уме стал бы выпивать с серийным убийцей? — Зачем? — комиссар даже не скрывал своего подозрения, протягивая короткое слово. — Понимаешь, — мужчина тихо вздыхает, печально улыбаясь — сейчас я хочу напиться в хлам и просто побыть с тобой... Я тут собираюсь совершить кое-что, что явно тебе не понравиться, так что мне хотелось бы ещё чуть-чуть побыть для тебя..— Пик задумывается, а том тихо усмехается, называясь словами Куромаку, подняв руки вверх для ковычек — "мёртвым другом", а не маньяком... — Ты это серьезно? — придирчиво возмущается Куромаку, — ты себя слышишь?       Пик кивает головой, пока Куромаку медленно отрицательно мотает своей. Дон несильно ударил себя лбу, после чего рука вновь поползла к волосам. Пальцы со всей злостью впились в пряди, но мужчина казался непоколебимо спокойным. — Куромаку, понимаешь... Bastardo!Мне сейчас... страшно, — Пик улыбается, хотя голос подрагивать, такое Куромаку слышал впервые, — я боюсь, что что-то пойдет не так. Такое впечатление, будто я стою перед кипящим котлом в аду. È divertente, vero?! Такой маньяк как я и боится отвечать по заслугам, хах.       Пик теряется, глаза вновь наливаются бездонной пустотой. Но он пытается держаться. Куромаку понимал, что раз уж мужчина стал раскидываться итальянским, напоминая о своей принадлежности к итальянской мафии, то его явно что-то тревожит. Пик опустил руки, чуть запрокинув голову, тихо взмолившись: — Куромаку, будь добр, сходи за выпивкой, когда разберёшься с документами. Бери то, что сам любишь. Только не спорь со мной и возьми.       Куромаку с ног до головы осматривал Пика, будто это уже не Пик или Босс Мафии, а какой-то странный, совершенно неизвестный ему человек. Но мужчина напротив продолжает просить, что ужасно противоречило его повелительной натуре: — Per favore, Куромаку.       Комиссар с недоверием хотел попятиться к двери, но понял, что лучше согласиться, чем мучить этого человека отказами, которого, как ему казалось, он видел впервые. Дон выглядит странно, будто от какой-то выпивки зависит его жизнь. Куромаку решил не думать об том, что Пик будет жалостью манипулировать, чтобы отправить его алкоголем. — Хорошо, Пик...Я принесу. Только ты не уходи, ладно? Сам знаешь, что я могила, пока мы не закончим, ничего не скажу о тебе.       Куромаку натянуто улыбнулся, оборачиваясь к двери. Он хотел всё закончить быстро, раз уж Пик так хотел провести время вместе, "по старому". Хоть это выглядело ужасно странно, но в глубине души Куромаку мечтал так же накачаться алкоголем до беспамятства и побыть с Пиком, а может не с ним, а с тем парнем из своих розовых воспоминаний...       Но тут его хватают за руку. Комиссар останавливается в шаге от двери. — Куромаку! Постой! — стыдливо прикрикнув, останавливает Пик, — ещё кое-что...       Комиссар медленно обернулся. Его взгляд тут же упал на руки Пика, которые крепко удерживали его предплечье. Куромаку нахмурился, вопросительно глядя на Дона, вновь становясь лицом к лицу с Пиком, в двух шагах от его. — Что? — комиссар сердится, ему не нравится, что Босс сам его задерживает, хотя хочет побыть вместе подольше ( если маньяк в очередной раз не врёт ).       Куромаку еле как освободился от цепкой хватки Дона. Пик закрывает плотно глаза, придерживая руки при себе, сжимая их в кулаки, раз уж комиссар установил запрет на касания. Брови опускаются, а сам он решительно просит: — Куромаку, поцелуй меня. — Что?!... — неприлично громко вырывается изо рта стража закона.       Куромаку обомлел. Он полностью прочувствовал как загораются его щёки, как вдруг ноги становятся ватными, земля обваливается из-под них. Комиссар изменился в лице. А вдруг ему послышалось? Куромаку пытался переспросить, но губы и язык не слушались. Он старался разглядеть в чужих глазах какой-то намёк, что это шутка, но в них не было ничего кроме твёрдой решительности. Комиссар не мог назвать это даже наглостью, ведь сам знает, как Пик не любит просить. Он любит приказывать. Любит жестоко подчинять и принуждать, но сейчас мужчина сдержан в своей просьбе: — В этот раз настаивать не буду, но...       Пик поджимает губы. Куромаку хватается за голову рукой, быстро пытаясь принять решение, перебивая Дона короткими: "Подожди! Подожди!" Соблазн коснуться губ мужчины был так велик, более велик чем застрелить негодяя за такую наглость, но холодный разум понимал, что в поцелуе правильности не было и грамма. Комиссар метался из крайности в крайность, бормоча себе под нос : — я знаю всё, знаю, но...— страх перейти грань пожирал изнутри, — это не правильно...это безумие!       Страж закона криво улыбается, пытаясь найти подтверждение своих слов в мужчине напротив, но тот лишь молча ожидает. Лицо не выражает ничего, кроме больной надежды. Перед глазами комиссара будто стоит не страшный маньяк, проливший кровь десятков, а молодой улыбающийся парень, который теперь почему-то вовсе не улыбался... Этот парень выглядит напуганного, ужасно расстроенно, от чего Куромаку терял рассудок. — Чёрт, Пик! — срывается Куромаку, процеживая сквозь зубы — я тебя ненавижу!       Пик тихо хихикнул от этих слов, будто он сам не знает этого. Мужчина видимо понимал, что в этот раз уговорить не получится, кратко пожимая плечами. Он смиренно вздохнул, опустив взгляд в пол, продолжая слабо улыбаться: — Куромаку, я - — К чёрту! — в голос выругался Куромаку       Комиссар решительно быстро, будто между ними не было расстояния вовсе, оказался прямо на против Пика. Он жадно хватается руками за щёки маньяка, резким рывком притягивая его к себе, будто мужчина сейчас сбежит. Дон Мафии в шоке смотрит на это, не веря глазам, но с удовольствием поддаётся грубым действиям комиссара. Он руками обхватывает стража закона за талию, крепко обнимая, пока руки Куромаку поднимаются с щёк к голове, путаясь в густых фиолетовых волосах на затылке.       Это был жадный поцелуй, злой и ненавидящий поцелуй, в котором даже не было воспоминаний о бывалой любви. Поцелуй кружил голову, вынуждал выпустить все чувства, всё то горе и отчаяние что разрывало сердца на мелкие кусочки. Он приказывал сорваться друг на друге со всей злобой. Куромаку ощущал, как крепко его удерживают руки Пика, что даже становилось немного больно, но ему было плевать. Он страстно хотел ещё и ещё, полностью отдаваясь поцелую, зарываясь глубже в мягкие волосы. Рассудок просто расплывается в диком наслаждении, будто в долгожданном экстазе. Как же приятно было наконец отыграться на мужчине, после стольких лет страданий! Куромаку чувствовал и понимал, что сейчас и Пик демонстрирует все свои эмоции в каждом своём бесцеремонном и бесстыдном движении, будь то руки или языка. В голове нет ничего кроме горячей ненависти, которую они разделяли на обоих, щедро вымещая в поцелуе, получая при этом вознаграждение в виде удовольствия. Как трудно так сильно ненавидеть и так отчаянно любить... Это убивает изнутри, но всё, что возвращает к жизни — поцелуй.       Воздуха понемногу начинает не хватать. Оба отстраняются всего на секунду, чтобы торопливо набрать кислорода в лёгкие, дабы возобновить желанный поцелуй. Но в этот раз касание губ, языков, рук становятся мягче. Мужчины понимают, что комиссара не утащит полиция, а Дону Мафии не нужно бежать. Понимают, что спустя долгие годы, молодой забытый Пик наконец встретил своего юного сержанта Куромаку.       Страж закона теперь не цепляется в Босса как в добычу, а маньяк перестаёт сжимать так, что кажется захрустят рёбра. Трудно было обоим стать мягче хотя бы на эти жалкие пары минут, ибо оба встретились с закалкой кровавых убийств, терзающей разлуки и больной обречённой любви. Но они искренне старались хотя бы сейчас прекратить ненавидеть.       Куромаку чувствует, как постепенно тает в руках Пика, как не хочет его отпускать. Лучше умереть прямо так, чем вновь потерять его. Он не знал, что ощущает Пик, но комиссар чувствовал, как его рубашку жадно стискают кончики пальцев Дона. Он хотел бы наплевать на грехи маньяка, на долгую разлуку и зарубцевавшиеся душевные раны, отдаваясь целиком и полностью Пику, но вдруг его охватывает дикий ужас. Не просто ужас, а настоящая паника. Он чувствует кровь на губах Пика. Куромаку пытался забыть про странную фантазию, но его будто парализует этот солёный, горячий вкус густой крови...       Куромаку разорвал поцелуй, отталкиваясь от Пика, весь побледневший глядя на Дона, будто на живой труп. Его трясёт, тело вновь слабнет, сердце сейчас взорвётся от переизбытка чувств. Комиссара начинает мутить. Он стал бегло глядеть на такого же напуганного мужчину. — Пик, прости, я...— комиссар теряется, пытаясь как-то оправдаться ,одновременно борясь с нахлынувшей паникой, как тут его заключают в объятия.       Простые, человеческие объятия. В этот раз его не давят, а аккуратно обхватывают. Куромаку послушно прислонился щекой к грудной клетке Дона, почувствовав, как на голову совершенно слегка надавила чужая ладонь. Комиссар замер, прислушиваясь к стуку сердца Пика, к тому, как мужчина дышит так же беспокойно. Это странно, страж закона уже несколько лет никого так не обнимал, никому не показывал своей паники. Особенно ему, вечному злодею, маньяку, который испортил Куромаку всю жизнь, а теперь.... Теперь он пытается успокоится от поглаживаний широкой ладони по спине и голове, и обычного человеческого тепла. Это так чуждо для Куромаку, но он жадно сжимает ладонями пиджак Босса, не понимая, как Пик вообще способен на убийства?       Комиссар понял, что Пик не способен, а вот Дон Мафии вполне....       Куромаку еле отдышался, поднимая глаза на Пика, слегка размыкая объятия, чтобы разглядеть лицо мужчины. Тут сердце ёкнуло, однако не болезненно. В этот раз в душе Куромаку растекалось целебное тепло. Ему становится легче от того, что вечно непослушные пряди волос, торчащие в форме рожек так же смешно, а не устрашающе, красуются на голове Пика, что щёки мужчины по родному забавно наливаются насыщенным красным... Куромаку приятно от того, что Пик боится и трепещет от каждого действия точно так же как он, пытаясь не сломать этот хрупкий стеклянный момент.       Куромаку робко смотрит на губы — крови нет.       Комиссар искренне улыбается. Пускай он выглядит жалко, глядя так заворожённо на маньяка. Пусть он будет предателем, который не может перейти на сторону строгой морали, отдаваясь порочной любви. Он же давно сошёл с ума, теперь было не страшно... Страшно не ухватить их последний поцелуй. Больше у них никогда не будет такого шанса.       Куромаку робко и ласково кладёт ладони на щёки Пика, от чего Дон вздрагивает, однако быстро успокаивается. Комиссар на мгновение задумался, вспоминая: как это быть нежным и мягким, как забыть про безопасность и страх? Мужчина делает глубокий вдох, начиная ласково и осторожно поглаживать щёки Пика, вглядываясь тому в лицо. Куромаку тихо усмехнулся, опять убедившись в том, что что-то осталось прежним: насыщенный алый цвет на смущённом лице Босса. От Пика не уходит эта слабая, уставшая, но такая живая улыбка и он сам улыбается. Улыбается по-другому, не надменно, не зло, а просто по настоящему, так же ярко, как пятнадцать лет назад. И вновь, прямо как пятнадцать лет назад, эта улыбка принадлежит только Куромаку.       Последний поцелуй был самым мягким. Здесь не было ничего, кроме неуклюжей нежности, забытой ласки и настоящей трепетной любви. Мягкие движения рук и робкие движения навстречу друг другу — то что было по-настоящему в мечтах обоих. Теперь не было рваного дыхания, мычания, или напряжения в поцелуе. Зачем делать его грубым и жестоким, если он последний. Хотелось плакать от безысходности, но нельзя очернять последнюю возможность показать, что любовь есть. Да, безумная, но ведь есть? Поцелуй напоминал что когда-то они любили друг друга без жажды крови... Любили просто и ни за что.       Отстраняются нехотя, но не противясь биологической потребности в кислороде. Куромаку плавно открывает глаза, глядя на по прежнему любимое лицо, которое теперь было не похоже на того парня пятнадцать лет назад, но... оно было по особенному любимым. Любимым неразрывной ненавистью.       Пик первым размыкает объятия. Понимает, что Куромаку вряд-ли захочет теперь идти к Николь, так что лучше сделать это первому. Комиссар медленно опускает руки, молча и моляще глядя на Пика, тихо признаваясь: — Знаешь, я сейчас мечтаю о том, чтобы я проснулся и ничего не было... Чтобы никакого сообщения, чтоб никакой мафии, чтоб никакого Маузера К96, предназначенного для тебя... Только...мы? — Если бы у меня был выбор, я бы остался с тобой с самого начала.       Пик улыбнулся Куромаку, поднимая глаза на настенные часы за спиной комиссара. Страж закона прямо испугался, что мужчина просто воспользовался моментом, а не вкладывал какие-то чувства в поцелуи, но печальный вздох и горькая улыбка его успокоили. — Тебе пора.— мягко напоминает Пик.       Куромаку понял, что мужчина пытается сжечь все мосты, что были построены за три минуты поцелуев. И... пожалуй в этот раз он будет на стороне маньяка. Лучше не говорить о поцелуях и чувствах иначе они никогда не покинут кабинет и уж точно никогда не убьют друг друга. Куромаку легко кивает Пику, нехотя берясь за ручку двери, застывая в дверном проёме, так и не открыв помещение.       Он боялся идти дальше, боялся, что сейчас опять не увидит Пика в комнате через пару минут. Но мужчина улыбается, тепло прощаясь, будто навсегда: — Прощай, Куромаку. — Ты же не уйдёшь, да?! — нервно спрашивает комиссар, не понимая, казалось бы, простого слова "прощай" , — ты ведь мне обещал! — В этот раз я никуда не уйду, обещаю.       Куромаку не понимал этой странной улыбки и надоевшего спокойствия Пика. Он стойко ощущал, что что-то не так, что лучше ему не выходить за дверь, что лучше остаться и ещё раз поцеловать ненавистного маньяка. Дон усмехнулся, протягивая руку к дверной рукоятке, самостоятельно открывая дверь для Куромаку. — Я буду здесь, — убеждает Пик, чуть кивнув.       С тяжёлым сердцем Куромаку в последний раз смотрит на улыбку, на янтарные глаза, на Пика, а не Босса Мафии и через боль выходит в коридор.       Дверь тут же закрылась за ним.

***

      Куромаку держал в руке красивую фигуристую бутылку крепкого дорогого коньяка. Он не позволял себе пить на работе, но в этот раз решил переставить все свои правила на дальний план, раз уже сделал роковую ошибку — поцеловал Дона Мафии. Но, теперь прощать грехи себе проще, ведь комиссар понял, какое сладкое запретное удовольствие можно за них получить.        Куромаку легко и быстро поднимался по ступенькам, он искренне хотел вернуться как можно раньше, ибо бумажная волокита по вчерашнему убийству отняла у его немало времени, так ещё пришлось на первый этаж спускаться... Нельзя медлить, ведь он всё ещё не доверял Дону Мафии.       Но тут на встречу по лестнице спускалась Николь. Она вся побледнела, причёска вся растрёпанна, бежала так, что могла упасть и запросто свернуть шею на высоких каблуках, а как заприметила ничего не понимающего и уже насторожившегося Куромаку заголосила: — Комиссар Куромаку! — девушка жадно глотала воздух из-за отдышки, цепляясь за поручни так крепко, что побелели костяшки пальцев, — в вашем кабинете стреляли! Там заперто!       Куромаку роняет бутылку из рук и весь дорогой алкоголь выливается прямо на ступеньки. Капли коньяка попадают ему на одежду, на брюки завизжащей Николь. Перед глазами проносится картина: Босс мафии и заряженный Маузер К96 в одном кабинете. Как он только мог допустить такую оплошность надеясь, что сегодня не прольётся кровь?! Как глупо!       Мужчина инстинктивно начинает рыскать по своим карманам. Но там пусто, нет связки ключей в брюках. Куромаку бледнеет, припоминая то, как попался в собственную ловушку, когда прижал Пика к стене. Конечно! Рука маньяка была не без причины так низко, не из-за чистой прихоти свести Куромаку с ума. Она вытаскивала ключ из карманов, пока Куромаку копался в себе. От этого сводит челюсть, а щёки загораются красным гневом и смущением. Как легко оказалось провести комиссара, просто непростительно!       Мужчина без разбора кинулся вверх по лестнице, оставляя запыхавшуюся девушку на месте. Он проклинал себя на всём, чём свет стоит, жадно глотая воздух. Куромаку же никогда не расставался с пистолетом, зачем он сделал это сейчас?! Опять ни в чём не повинный труп! Опять сбежавший Пик! Комиссар еле сдерживался, чтобы не проронить ни слезы от тяжёлой усталости, которая вновь накрыла его с головой с бешеным приступом паники. Сжимал зубы до боли и скрипа, чтобы не выругаться матом на всё здание.       Забежав на второй этаж, полностью красный от гнева и растрёпанный от быстро бега Куромаку кинулся к двери. Комиссар вмиг оказывается напротив кабинета, в надежде сильно и решительно дёргая за ручку. Но дверь заперта. Куромаку в голос заревел, проклиная себя за каждую потерянную секунду, молниеносно и без промедленний выбивая хлипкую дверь одним мощным не щадящим ударом ноги.       Куромаку даже не слышит с каким грохотом падает дверь, он ураганом врывается в комнату, пытаясь успеть догнать, поймать и, в этот раз, без какой-либо жалости застрелить маньяка. Обида за очередной обман была слишком велика, так что церемониться он ее станет. Кровь хлещет к вискам, начиная барабанить так, что Куромаку ни видит ничего от вспышки ослепляющего гнева. Он рвано дышит, оглядываясь по сторонам, пока не видит странную нереальную картину, от которой тут же ломается весь мир:       На стуле, прямо на против рабочего места Куромаку, сидит Пик. Так странно и не естественно, потому что руки тяжело свисают вдоль тела, надетая шляпа нелепо закрывает лицо мужчины, будто тот спит. В комнате стоит едкий запах дорогих сигарет. Пик определённо курил, но как можно уснуть или спокойно курить когда в здании шумят выстрелы и не по его вине? Не по его, ведь в кабинете никого нет...       Куромаку проходит вперёд. Он щурит глаза, видя, что в его стол воткнут нож. Раскладной нож-бабочка стоит крепко, явно намеренно им кто-то проткнул деревянную столешницу. Но ножи, как оружие убийства, были в духе горячих и пылких итальянцев, а итальянец здесь был только один, притихших и непонятно застывший... Куромаку опустил взгляд на руки Пика, которые тяжёлыми грузами свисали к полу, будто указывали направление. Комиссар медленно проследил за указанием побледневший пальцев и сразу не разглядел, что за лужица красной жидкости стекает прямо на пол, и почему, чуть подальше, под правой рукой Дона лежит Маузер К96.       Секунды, которые понадобились на понимание показались вечностью. В голове складывались мелкие пазлы, вырисовывая весь этот ужас только не в голове, а в жестокой действительности. — Пик...Сука!       Куромаку громко ругался матом, пулей подлетая к мужчине. Он рывком сбрасывает шляпу с головы, хватая холодные щёки в свои ладони, падая на колени прямо перед трупом. Он осматривает побледневшее недвижимое лицо, пока не чувствует что-то тёплое на пальцах. Это была кровь, стекающая струйкой из простреленного виска.       Куромаку замирает. Он в тихом ужасе осматривает лицо, даже не замечая, как из серых глаз, так же медленно, как кровь по затылку Пика, начинают течь большие капли соленых горячих слёз. Дар речи пропадает напрочь. Комиссар уже ощущает, как медленно едет его крыша, как он не может опустить холодный труп, заключая того в крепкие объятия. Но в этот раз тяжёлые руки Пика не могут обхватить Куромаку в ответ, а безвольно свисают вниз, как у тряпичной куклы. Мужчина жадно впивается в бездыханное тело, пряча лицо в плече, бесшумно рыдая, тихо-тихо ругая себя за то, что ушёл, умоляя Пика очнуться и не шутить, нашёптывая "я тебя люблю".       Он ни хочет ничего. Он не хочет обвинять Пика в таком грязном обмане, не хочет ругать себя. Он хочет остаться здесь, рядом с любимым улыбчивым парнем. Хочет целовать его, не отпускать и из разу в раз повторять как заклятие "я тебя люблю". Безумие накрывает с головой. Куромаку не понимает живой ли он сам теперь? Вся его жизнь была посвящена одному человеку — Пику и его тёмной личности — Дону мафии. А что теперь? Теперь нет ни Пика, ни Босса, ни годов жизни потраченных на убийства, нет ничего. Нет любви. Нет смысла жить.       Куромаку медленно усаживает тяжёлый труп на место, по прежнему держа того за плечи, боясь отпустить. Не верит в то, что золотые глаза больше не откроются, не верит, что Пик больше не улыбнётся, что больше ничего не скажет. Комиссар плавно и безнадёжно оседает на пол. Его взгляд наконец скользит ниже на пол, где лежал Маузер К96.       Куромаку осторожно и трепетно тянет руку к пистолету. Теперь не нужно его хранить, не нужно за ним ухаживать, ведь Маузер К96 уже выполнил то, для чего его держали столько лет. Комиссар стал проводить пальцем по пистолету. В его глазах загорелся огонь, а что если тот "ублюдок", что испортил Куромаку жизнь он сам?... Что, если не нужно было ждать Пика, а достаточно навести дуло на себя?       Куромаку сглатывает, подводя Маузер К96 всё ближе и ближе к своей голове. Но что-то резко заставляет пальцы разомкнутся, роняя пистолет прямо в ноги холодному трупу. Это был женский крик, крик Николь: — Врачи едут! — Блять, Николь! — в сердцах закричал на сержанта Куромаку, — выйди от сюда!       Николь резко замолчала. Она поменялась в лице и вовсе не от брани комиссара. Девушка знала, что когда мужчина на грани он не выбирает выражений, а теперь Куромаку сидит подле трупа с заплаканными глазами. Мужчина тяжело вздыхая, еле слышно разбито добавляет: — Жди меня.       Николь помялась у двери, не решаясь что-то сказать, а после молча покинула Комиссара один на один с мёртвой целью всей его жизни.

***

             Куромаку не наблюдал за тем, что делали с телом Дона Мафии. Тем более какой был смысл, если Маузер так же изъяли, заметив, что комиссар в этот раз был явно неадекватен.       Теперь ничего не оставалось, кроме ножа воткнутого в рабочий стол.       Комиссар на мягкой походке подошёл к столу, с тихим ужасом боясь увидеть для чего в столе нож. А нож, как оказалось, держал два соединённых листка бумаги, один из которых полностью исписанный широким фигуристым почерком. Его почерком.       Куромаку даже не стал пытаться достать нож, ведь он знал, какую нечеловеческую силу мог приложить Пик, орудуя им. Поэтому комиссар рывком оборвал листки. Мужчина тяжело опустился на стул, вдыхая запах затущенных окурков, которые оставил Пик. Куромаку собрался с духом и с трудом принялся читать итальянские вступительные слова:

" Дорогой Куромаку, прости, но я уже представляю твоё злое личико и тихо смеюсь. Знаю-знаю, что ты не любишь мой итальянский, но поверь, что лучше это прочитаешь недовольный ты на итальянском, чем кто-то посторонний на понятном всем английском. Только сильно не ворчи, ладно? Я бы хотел попытаться написать на твоём родном русском, но боюсь потратить слишком много времени, а ведь мне ещё так много нужно тебе сказать... "

             Куромаку нервно улыбнулся. Его пугало то, что его забавляли лёгкие нотки цинизма Пика, которые Босс допустил даже перед самоубийством. — Ха...— грустно усмехнулся Куромаку, запрокидывая голову назад в накрывающем отчаянии, отвечая сам не зная для кого: — ты так и не понял... Я не итальянский не люблю, а итальянскую мафию...Чёрт!       Комиссар глубоко вздохнул, через силу возвращаясь к письму. Его ни как не могло оставить ощущение, будто он не читает, а слышит все те слова которые написал Пик. Куромаку казалось, что Пик жив, сейчас посмеётся за спиной и крепко обнимет, либо припугнёт ножом-бабочкой, но это совершенно неважно. Комиссар сам не понял, в какой момент так отчаянно перестал ненавидеть давнего врага. Но, Куромаку прикусил губу и продолжил читать дальше:

" Сперва каюсь в том, что стащил твои ключи, но должен признаться, что момент у стены не был в моих планах. Изначально я не думал воровать, ибо у меня был свой дубликат, но когда мне улыбнулась возможность задержать тебя у закрытого кабинета хотя бы на пару секунд я не мог ей не воспользоваться. А ещё, не буду таить, мне захотелось в первую очередь украсть твой поцелуй ( если бы ты вдруг дал намёк на согласие ), а не какие-то побрякушки для дверей, но здесь я извиняться не буду. "

      Куромаку смутился. Он сам понял, что сейчас скорее всего покраснел. Он гадал, неужели Пику действительно так принципиальны были все его позволения? Мужчина же сам видел, с какой яростью Пик поставил на колени неподчинивщегося наёмника, что тот, наверное, взвыл от разбитых коленей. Неужели "не согласие" равно "поднятию руки". Комиссар опешил и даже немного возрадовался благоразумию мужчины в том, что он бы просто так не полез целоваться. Кто знает, чем бы это закончилось... Он задумался, вспоминая касания покойного на своём теле, мечтательно воскресая в памяти каждый момент. Но, вдруг прекратил, возвращаясь к письму.

" Я всегда восхищался твоей догадливостью, даже когда мне в качестве Дона это не играло на руку. Должен признать, что большая часть проблем у мафии именно из-за тебя, надеюсь тебе это понравится. Ты уже наверняка понял, что спланирован был не только мой незаметный приход, но и зацепки Николь, и просьба об выпивке. Предупреждаю: улики липовые, в них нет ценности, потому что на другом листке есть действительная информация. Кстати, надеюсь, что ты сейчас читаешь это и пьёшь какой-нибудь дорогой коньяк о котором я тебя просил, чтобы не принимать в серьёз мой суицид. Я бы на твоём месте так и сделал бы. "

      Куромаку не улыбнулся на моменте с поражением мафии. После смерти Дона его вообще мало интересовал криминальный мир. Но вот с Пиком в последних строчках абзаца согласился, ведь выпить захотелось. Даже не просто выпить, а вдоволь нажраться. Но он себе такого грязного удовольствия не позволит. И поддельные улики Куромаку не удивили, он сразу догадался об их фальшивости, но потратил время для того, чтобы объяснить это сержанту. А вот второй прикрепленный скрепкой распечатанный листок его заинтриговал. Там были адреса и даты, а над ними короткое обращение:

" Сначала информация об мелком заказном убийстве с кражей. Оно ничего важного для мафии в себе не несёт, но зато ты убедишься в правдивости моих слов, когда оно случится. Вторые данные о важном собрании большей части организации. Там будут наёмники, оба консильери и мой заместитель Вару. Ты его сразу узнаешь, это ещё то зелёное несчастье. Он страшно жесток, но невнимателен к деталям и часто всё воспринимает не более как детскую забаву. Однако не теряй бдительности, здание хорошо охраняется и вряд ли мои люди придут туда просто поболтать. Бери как можно больше подкрепления с собой.

Береги себя. "

      Комиссар мигом отложил этот листок. Он бы прямо сейчас разобрался в датах и адресах, но не прочтённые письмо было гораздо важнее, чем какой-то несчастный зелёный Вару.

" Хочу поделиться ещё одной тонкостью плана. Изначально было два варианта: ты меня убьёшь или я сам наложу на себя руки. Я не просто так спрашивал смог бы ты меня убить. Я даже не знаю, чего мне хотелось больше, ведь в двух вариантах есть своя изюминка. Первый: мне будет легче, так как ты сам это сделал бы, у меня не было бы какой-то ложной надежды на то, что у нас могло бы что-то выйти, как сейчас, например. Ты бы в таком случае был бы полностью прав, так как я достоин только смерти. У меня с самого рождения не было другой судьбы. А ещё я был бы рад получить самое страшное наказание для человека — быть убитым любовью всей жизни. Да и, представь, какой красивый заголовок газеты: " Комиссар Куромаку одолел Босса Мафии! Город может спать спокойно! ". Не поверишь, но я был бы страшно горд за тебя.

Но у нас второй вариант: я убью себя сам. Здесь плюсы для тебя, так как ты по прежнему будешь чист от крови, тебе будет проще жить, хочу заверить. Потому что тебе не понять, какого это засыпать каждый день и слышать во сне жуткие стоны мертвецов. А ещё в таком варианте я чувствую себя впервые за долгое время... Хорошим? Да, именно хорошим, потому что я когда-то дал обещание быть всегда рядом, чтобы, как ты выразился: "ублюдок, который сделал тебе плохо" поплатился. А так... Я убью Маузером К96 "грязное животное" которое испортило всю твою жизнь. Как символично и красиво, правда? "

      Куромаку сильно прикусил губу. Читая это, слёзы опять наворачивались на глаза. Как трудно было вдолбить себе в голову, что другого исхода сегодняшнего вечера не могло быть, Босс всё твёрдо решил. Комиссар хоть и кричал о смерти Пика, но где-то глубоко внутри себя надеялся на то, что сегодня не нажмёт на курок. Он и не нажал. Нажал Дон мафии, убивая его любимого Пика.

" Но это всё неважно. Если бы у меня была возможность, я бы не писал всё это. Я бы писал только " Я тебя люблю"... Хотя, что нам теперь мешает? Мы и так много времени потеряли! Я сейчас умру, чёрт возьми, а ещё в чём-то нам отказываю! "

      Мужчина не понял двух последних фраз этого абзаца. Неужели Пик буквально будет писать просто " я тебя люблю". Но...нужно ведь сказать что-то важное, потому что это единственное, что осталось от мертвеца.... Куромаку вдруг стал припоминать как вообще жил без "их" с Пиком эти долгие года. Трудно было назвать это жизнью, скорее наоборот. Ад наяву. И... Если бы он знал, что эта встреча для них будет последняя Куромаку бы в жизни не сказал "я тебя ненавижу" , а то же бы постоянно повторял "я тебя люблю", не выпуская Пика из крепких объятий. Мужчина не сдерживается и слеза медленно скатывается по бледной щеке...

" Я люблю тебя, Куромаку, просто потому что ты подарил мне последние поцелуи. Я люблю тебя за этот предсмертный подарок, ты даже не представляешь как я грезил об этом ещё давно 15 лет назад, в которых продолжал тебя любить. Я люблю тебя, поэтому я был монстром только лишь бы видеть тебя злого или уставшего, любого, неважно. Я люблю тебя, поэтому каждый раз с трудом был Доном. Я люблю тебя, поэтому не мог жить спокойно, хотя у меня куча денег, я мог скрываться сколько угодно, но я не мог без тебя. Я люблю тебя, поэтому запустил мафию. Я люблю тебя за то, что ты меня ненавидишь. Я люблю тебя, Куромаку, поэтому я решился на самоубийство, потому что ты так давно этого хочешь и я тебя понимаю. Я люблю тебя, Куромаку, поэтому не прошу прощения за все грехи. "

      Куромаку не видел слёз, которые мылили ему глаза. Он только читал и читал, углубляясь в каждое слово, каждый раз понимая, что это новый период в их жизни. Он узнавал Каждый пролетевший год, наконец замечая каждое изменение за потерянное время, о которых гласили строчки. Каждый раз сердце вздрагивало от того, как видел, что на месте каждого "я тебя люблю" Пик сильнее и сильнее надавливал на бумагу. Комиссар понимал, что это сумасшествие, но теперь он погряз в нём по самые уши и был готов вцепиться в эту ненормальную любовь намертво, если бы Пик сейчас был жив... С губ само собой доносится мягкое и тихое: — Я тоже тебя люблю...       Но ответа нет. Есть только последний абзац.

"Я люблю тебя, Куромаку. Если бы у меня был выбор кроме мафии и смерти, я бы обязательно всё отдал бы тебе, я бы обязательно выбрал бы ТЕБЯ, потому что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, КУРОМАКУ!

Я люблю тебя."

      Куромаку дрожащими руками положил письмо на стол. Положил так аккуратно, будто бумага стеклянная и может разбиться. Мужчину пронзило насквозь последняя фраза, написанная на русском языке. Он пустым взглядом смотрел в потолок, думая лишь об одном : " Пик, если бы Маузер К96 не забрали, я бы лично сказал тебе, как сильно я тебя люблю "

***

      Время шло. Случилось всё о чём писал Пик. И мелкое убийство, и съезд всей организации. Вару был мёртв как и все консильери. Наёмники посажены на пожизненное. В газетах только и твердят о том, какой Куромаку молодец, что наконец-то спас город от страшных убийц. Конечно, все понимали, что многие маньяки из мафии ещё бродят на свободе, но это было мелочно для мирных граждан, которые наконец получили своё возмездие за смерти близких. Все нахваливали трудолюбивого, смелого, отважного комиссара и сержанта, которые смогли наконец даровать городу спокойные ночи.       Но Куромаку героем себя не считал, ибо по ночам, снова и снова он перечитывал старое потёртое письмо на итальянском, где была всего лишь одна надпись на русском: "Я тебя люблю". И каждый раз, дочитывая до конца, Куромаку мечтал чтобы Маузер К96 был под рукой.