Королевские Земли.

4280 год от В.Э. Джейнара медленно приходила в себя, её сознание выныривало из мутной пелены, словно она поднималась со дна глубокого, тёмного омута. Голова гудела, виски пульсировали, а тело казалось тяжёлым, будто налитым свинцом. Она лежала на жёсткой походной койке, укрытая грубым шерстяным одеялом, которое пахло дымом костра и сыростью. Тканевые стены дрожали от порывов ветра, донося снаружи приглушённые звуки: скрип телег, голоса людей, отдающих команды, и далёкий гул, который мог принадлежать только дракону. Турин сидел рядом на низком деревянном стуле, его широкие плечи сутулились от усталости, а лицо, обычно такое спокойное и уверенное, теперь было омрачено тенью тревоги. Его волосы были растрёпаны, а на скуле виднелась свежая царапина, уже подсохшая, но всё ещё красная. Он смотрел на неё внимательно, и, заметив, как она шевельнулась, пытаясь приподняться, тут же наклонился ближе. — Эй, не стоит так напрягаться, — произнёс он мягко, но в голосе сквозила нотка беспокойства, которую он не смог скрыть. Он протянул руку, придерживая её за плечо, чтобы она не вставала слишком резко. — Что… что случилось? — пробормотала Джейнара, её голос был слабым, хриплым, словно горло пересохло от долгого молчания. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, и медленно огляделась. Они находились в палатке — небольшой, но уютной. Снаружи доносились звуки суеты, а в воздухе витал запах мокрой земли и палёного дерева. Судя по всему, Турин принёс её обратно в лагерь после… после чего? Обрывки воспоминаний кружились в её голове, но не складывались в ясную картину. — Что бы это ни было, оно завладело твоим разумом, — начал он, в миг став серьёзным. — Ты ушла посреди ночи, одна, никого не предупредив. Я проснулся от шума — Терракс ревел где-то вдалеке, и я понял, что что-то не так. Я пошёл за тобой, Джейнара. А пока я искал тебя в этом проклятом городе, Пятнистые люди — эти дикари с их отравленными стрелами — проникли в Йин и напали на наш лагерь. Аллард и остальные отбились, но бой был жестокий. Мы с тобой… мы едва не погибли там, в руинах. Если бы не твой дракон… — Турин замолчал, качая головой, и в его глазах мелькнула смесь облегчения и чего-то похожего на благоговение. Джейнара закрыла глаза, её мысли наконец начали проясняться. Она вспомнила ночь, холодный ветер, зов, который тянул её вперёд, словно невидимая нить. И Терракса — её гордого, своенравного дракона, которого она в сердцах назвала трусом, когда он отказался следовать за ней в город. Теперь она поняла: он чувствовал угрозу, знал больше, чем она сама. — Спасибо, Терракс, прости меня, — мысленно прошептала она, посылая своему дракону тихую благодарность. Он появился в последний момент, его крылья разрезали ночной мрак, а пламя выжгло врагов, что окружили её и Турина. Её сердце сжалось от чувства вины и любви к этому существу. — Спасибо, что спас меня, — сказала она вслух, повернув голову к Турину. Её голос был искренним, хоть и слабым. Он улыбнулся — усталой, но тёплой улыбкой, которая осветила его лицо и ненадолго прогнала тени из глаз. — Не за что, — ответил тот просто, пожав плечами, как будто вытаскивать её из лап смерти было обычным делом. Джейнара попыталась сесть, опираясь на локти, но тут же почувствовала, как тревога снова поднимается в её груди, холодной волной сжимая рёбра. — Что теперь? — спросила она, её фиолетовые глаза встретились с его взглядом, ища в нём ответы. Улыбка Турина угасла, сменившись мрачной решимостью. Он выпрямился, его руки легли на колени, сжатые в кулаки. — Мы сворачиваем лагерь, — сказал он твёрдо, без тени сомнения. — Оставаться в Йине слишком опасно. Этот город… он проклят, Джейнара. Нам вообще не следовало сюда приходить. Пока мы тут разговариваем, Аллард и остальные грузят припасы и оружие на корабль. Эта палатка — одна из последних, что ещё стоит. Скоро мы отплывём, и я надеюсь, что навсегда оставим это место позади. — А Терракс? — спросила она. Турин кивнул в сторону выхода из палатки, где сквозь щель в пологе виднелось серое небо. — Он всё ещё там, кружит над лагерем, — ответил он. — Не приземляется, но и не улетает. Его тень падает на нас каждые несколько минут — я чувствую, как земля дрожит от взмахов его крыльев. Кажется, он больше не доверяет тебе, когда ты одна. И, честно говоря, после этой ночи я его понимаю. Джейнара слегка усмехнулась, её губы дрогнули в слабой, почти невольной улыбке, когда перед её глазами возник образ Терракса. Она представила его массивную чешуйчатую морду, слегка нахмуренную, с дымящимися ноздрями и золотыми глазами, полными немого укора. Это было так похоже на него — чрезмерно заботливая ящерица-переросток, как она в шутку называла его про себя. Её дракон, несмотря на свою грозную мощь, порой вёл себя как встревоженная наседка, готовая броситься на её защиту при малейшем намёке на опасность. — Джейнара, кем бы ни было это существо, оно нацелилось на тебя не просто так, — начал он низким голосом в котором чувствовалась искренняя тревога. — Оно выбрало тебя, потому что ты… наиболее эмоционально уязвима. Когда его чары захватили твой разум, ты не просто билась или кричала — ты всё время звала свою мать. Твой голос… он был таким потерянным, таким полным боли, что я едва узнал тебя. Её сердце сжалось, словно кто-то стиснул его ледяной рукой. Упоминание о матери, чей последний взгляд до сих пор преследовал её в кошмарах, — пробудило в ней волну воспоминаний. Ветер, завывающий над балконом, звук шагов, уходящих в пустоту… — Я наставила на тебя меч, прости меня за это, — сказала Джейнара, пытаясь перевести тему. — Все в порядке, у тебя все равно не было ни единого шанса против меня, — ответил ей Турин. — Эй! – воскликнула Джейнара. — Тёмная сущность контролировала мой разум, я уверена, что могла бы сопротивляться дольше. И где мой меч, кстати? — Перестань пытаться сменить тему, Джейнара. С того момента, как мы встретились, ты была для меня полной загадкой. Ты, валирийка, прекрасно говоришь на синдарине, ты знаешь об истории и легендах Арнора больше, чем любой другой валириец, которого я когда-либо встречал.Ты знаешь об истории и легендах нашего края больше, чем любой другой валириец, которого я встречал. Ты выше, сильнее и выносливее большинства людей. И там, в том проклятом месте, ты плакала по своей матери — не просто звала её, а рыдала, как ребёнок, потерявший всё. Поначалу это сбивало с толку, но мало-помалу все встало на свои места, － сказал Турин. Джейнара сохраняла бесстрастное выражение лица, её черты оставались неподвижными, но внутри бушевала буря. Паника поднималась в груди, горячая и удушливая, словно раскалённый ветер. Её сердце билось неровно, каждый удар отдавался в висках, а пальцы, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения. Она знала Турина слишком хорошо — его настойчивость, его острый ум, его способность видеть то, что другие упускали. Он не остановится, пока не доберётся до истины, и эта мысль пугала её до глубины души. Турин смотрел на неё, не отводя глаз. Его грозово-серые очи встретились с её сверкающе-аметистовыми. — Джейнара, ты наполовину дунэдайн, не так ли? — его голос прозвучал тихо, но твёрдо, как удар молота по наковальне, выносящий приговор. Эти слова упали на неё, словно камень в бездонный колодец, и эхо их разнеслось в её сознании. Кровь отхлынула от её лица, оставив кожу холодной и бледной, как лунный свет. Она попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле, и на мгновение ей показалось, что земля уходит из-под ног. Слишком поздно лгать. Джейнара попыталась отвести взгляд, опустить голову, спрятаться за завесой своих серебристых волос, но Турин не позволил. Его взгляд держал её, словно железные тиски, не давая ни шанса отступить. — Пожалуйста, не читай мои мысли, — прошептала она, её голос дрогнул, став тонким и ломким, как первый лёд на реке. Она чувствовала себя обнажённой, беззащитной, будто он сорвал с неё все доспехи, оставив лишь хрупкую оболочку, готовую разбиться от малейшего прикосновения. — Тот факт, что ты почувствовала мои действия ещё более отвратителен, тебе не кажется? — спросил он, скрестив руки на груди. Джейнара сжала губы, пытаясь найти слова для защиты. — Валирийцы тоже могут пользоваться телепатией, — возразила она, но её голос прозвучал неуверенно, почти жалобно. Это была слабая попытка укрыться за полуправдой, и она знала, что он это видит. — Но это не так естественно и встречается намного реже чем у нас, потомков Нуменора, ведь так? — настаивал Турин, его слова были острыми, как стрелы, выпущенные в упор. Он наклонился чуть ближе, его взгляд буравил её, требуя ответа. Он знал, что она лжёт — не словами, но молчанием, уклонением, всем своим существом, — и не собирался отступать. У Джейнары не было сил сопротивляться. Она опустила голову, её длинные серебристые волосы упали на лицо, закрывая его, как занавес, за которым она могла спрятать свои слёзы. Тишина повисла между ними, тяжёлая и густая, как предгрозовой воздух. Она не знала, что сказать, как объяснить то, что сама едва понимала. Её прошлое, её кровь, её мать — всё это было раной, которая никогда не заживала, и Турин, сам того не зная, вонзил в неё нож, требуя правды. — Ответь мне, Джейнара, — его голос стал громче, в нём зазвучали горечь и усталость. — Я чуть не погиб, спасая тебя от этого. Я шёл за тобой в темноту, я держал меч у твоего горла, чтобы остановить то, что завладело тобой. Я заслуживаю знать правду. — Ты прав, — выдохнула она голосом полным сожаления, почти надломленным. — Просто… просто так больно вспоминать. Это как открыть дверь, за которой только тьма и крики. — Всё в порядке, — сказал он тихо мягким голосом. — Не торопись. Я здесь ради тебя, Джейнара. Я вижу, как ты страдаешь, и я не хочу причинять тебе ещё больше боли. Просто… позволь мне понять. Джейнара глубоко вздохнула, ободренная его обещанием поддержать, и начала рассказывать свою историю. — Хорошо, — начала она тихим и дрожащим, но тем не менее решительным голосом. — Я родилась в 4259 году по арнорскому летоисчислению и в 2532 году по валирийскому календарю. Моим отцом был Эйрион из дома Белейрисов, а матерью — Лина, потомок рабов из Лиса... ***   4270 г. от В.Э.  Десятью годами ранее. Джейнара Нимлот, дочь Лины, была рабыней на службе у Дома Белейрис, одного из древнейших и могущественных родов Валирийского Фригольда, но её положение нельзя было назвать обычным. Хотя формально Джейнара и её мать числились рабынями, собственностью Дома Белейрис, их статус был далеко не таким, как у безликих толп, что гнули спины в шахтах или умирали под хлыстом надсмотрщиков. Они жили в золотой клетке — изысканной и роскошной, но всё же клетке, где каждый шаг был ограничен невидимыми цепями. Их домом был великолепный особняк, выстроенный из чёрного вулканического камня и украшенный золотыми инкрустациями, с высокими арками и мозаиками, изображавшими драконов, парящих над огненными морями. Здесь, среди шёлковых занавесей и аромата экзотических благовоний, Лина занимала особое положение — она была главной рабыней, управляющей всем хозяйством. Лина, чьи тёмные волосы были тронуты сединой, а глаза цвета морской глубины хранили тень былой гордости, была женщиной необыкновенной. Её народ, арнорцы, некогда правили в Лисе и Пелуикарне, пока Валирия не захватила данные города во время Гражданской войны в Арноре. Захваченные в плен и проданные в рабство, они рассеялись по Эссосу, их кровь смешалась с другими народами, но Лина оставалась одной из последних чистокровных потомков. Её приобретение Домом Белейрис не было случайностью: лорд-фригольдер Бейлон, глава дома, увидел в ней не просто рабыню, а трофей, символ престижа, живое доказательство его власти и дальновидности. В отличие от большинства рабов, чья жизнь сводилась к бесконечному труду и безмолвному подчинению, Джейнара получила образование. Её учили читать и писать — не только на валирийском, но и на синдарине, языке арнорцев, которым Лина втайне учила свою дочь, рассказывая старые сказания в долгие ночи. Она рассказывала ей историю — о взлёте и падении Нуменора, о войнах Арнора, о героях, чьи имена уже стали легендами. Ей преподавали философию, позволяя её уму расцветать, даже если тело оставалось в оковах. Иногда, сидя в тени сада с глиняной табличкой в руках, она ловила себя на мысли, что эти знания — её единственная свобода, её способ сбежать туда, где нет стен и цепей. Политический расчёт Бейлона, купившего Лину, был ясен: к тому времени валирийцы уже почти отказались от тщетных попыток присвоить себе долголетие арнорцев через жестокие эксперименты с кровью и магией. Вместо этого некоторые из них, подобно Бейлону, стремились вплести арнорские черты в свои родословные, надеясь, что дети, рождённые от таких союзов, унаследуют стать и долголетие данного народа. Скрещивание арнорских рабов с их валирийскими хозяевами было идеей, которая расколола Валирийский Фригольд, словно молния, ударившая в древний дуб. Сторонники этого смелого эксперимента видели в нём не просто возможность, а судьбоносный шаг к величию. Они мечтали обогатить валирийские родословные, вплетя в них долголетие, стойкость и силу дунэдайн. Эти прогрессисты, часто молодые и дерзкие наследники древних домов, утверждали, что смешение кровей породит поколение, превосходящее своих предков: воинов, способных выстоять в самых жестоких битвах, магов, чьи заклинания будут сильнее огня драконов, и правителей, чья жизнь продлится века, укрепляя власть Валирии до невиданных высот. Но противники — консерваторы, чьи глаза горели высокомерием, а сердца цеплялись за старые догмы, — видели в этом святотатство. Для них валирийская кровь была священной, и любое её "разбавление" грозило катастрофой. Они боялись, что смешение с арнорцами запятнает чистоту их рода, отняв у потомков ту красоту — серебристые волосы и аметистовые глаза, — что выделяла их среди других. Способность укрощать и повелевать драконами, их величайший дар, казалась им под угрозой: что, если эти полукровки не смогут оседлать крылатых чудовищ, чей рёв сотрясал небеса? В своих речах, пропитанных презрением, они называли арнорцев "низшей расой", несмотря на их силу и мудрость, утверждая, что никакие достоинства не оправдают осквернения валирийского наследия. Исходя из этого, не все дома снизошли до того, чтобы смешать свою кровь с народом, который, несмотря на все свои превосходные качества, все еще считался низшим в глазах эгоистичных и высокомерных драконьих владык. Первые поколения полукровок, рождённых от союзов валирийцев и арнорцев, превзошли ожидания даже самых смелых мечтателей. Они были выше и сильнее своих чистокровных предков, их тела сочетали грацию Валирии с выносливостью дунэдайн. И, что важнее всего, они жили дольше — не века, как арнорцы, но достаточно, чтобы их семьи обрели преимущество в бесконечной игре власти. В залах этих домов зазвучали шепотки о новом золотом веке, а их драконы, казалось, ревели громче, признавая силу своих новых хозяев. Так началась эра сложной евгеники, когда валирийские семьи превратили свои родословные в тщательно выверенные проекты. Они отбирали арнорских рабов с особым пристрастием: высоких, сильных, с ясными глазами и благородной осанкой. Этих мужчин и женщин, вырванных из бывших провинций Арнора, заставляли вступать в союзы с валирийскими лордами и леди, стремясь сохранить красоту и магию, но при этом усилить род чертами дунэдайн. Дети от таких браков становились живыми экспериментами, их судьбы определялись не любовью, а холодным расчётом. Но со временем блеск этой идеи начал меркнуть. Преимущества, которые приносила арнорская кровь, слабели с каждым новым поколением. Долголетие становилось всё менее заметным, сила растворялась в тонких чертах валирийской внешности, а некоторые из потомков теряли связь с драконами, их умы оказывались слишком "человеческими", лишёнными той искры, что позволяла повелевать огнедышащими зверями. Многие из этих полукровок уже не могли с гордостью назвать себя валирийцами. Сорок семей охватила тревога: то, что начиналось как триумф, теперь грозило стать их падением. В панике правители Валирии приняли решение. Проект был свёрнут, все следы его тщательно стёрты. Вместо этого Сорок семей обратились к новой программе — мерзкой и извращённой, пропитанной инцестом и тщательно выстроенными брачными союзами между домами. Они стремились восстановить "чистоту" своей крови, вернуть утраченное величие, сплетая родословные в тугие узлы, где брат женился на сестре, а кузены становились супругами. Это была отчаянная попытка закрыть главу своей истории, забыть о смелом эксперименте, который едва не изменил их навсегда. Они боялись, что дальнейшее смешение приведёт к необратимым последствиям — к тому, что Валирия утратит свою уникальность, растворится в крови тех, кого они презирают. После того как валирийские эксперименты по скрещиванию с арнорскими рабами были окончательно свернуты, судьба оставшихся потомков Нуменора в Валирии стала мрачной и предрешённой. Их число изначально было невелико. Когда их ценность как носителей желанных черт угасла в глазах Сорока семей, их участь разделилась на несколько жестоких путей. Некоторые сохранялись как редкие трофеи, символы статуса, выставляемые напоказ в роскошных залах валирийских лордов. Их держали в позолоченных клетках, словно экзотических птиц, заставляя носить тонкие шелка и демонстрировать свою необычную красоту перед гостями. Другие, чья физическая мощь и выносливость напоминали о нуменорских корнях, были обречены на изнурительный труд — они ломали камень в шахтах, поднимали огромные плиты для строительства башен, их тела изнашивались под палящим солнцем и хлыстами надсмотрщиков. Третьи же становились гладиаторами, чья кровь лилась на песок арен под рёв толпы. Их сила и ловкость делали их идеальными бойцами, но их жизнь была короткой и лишённой славы. Лина, мать Джейнары, стояла особняком среди этих теней прошлого. Она была, возможно, последней истинно арнорской рабыней в Валирии — не только по крови, но и по духу. Её приобретение Домом Белейрис стало триумфом лорда-фригольдера Бейлона — он видел в ней не просто рабыню, а редчайший драгоценный камень Но Бейлон, с его холодным взглядом и сердцем, закалённым в огне амбиций, не мог предвидеть, что его старший сын и наследник, Эйрион, увидит в Лине нечто большее, чем собственность. Эйрион был молод, горяч и полон страсти, его серебристые волосы и аметистовые глаза сияли валирийским великолепием, но его душа стремилась к чему-то иному. Он увидел в Лине не рабыню, а женщину — её силу, её достоинство, её красоту, что была глубже внешней оболочки. Их любовь расцвела втайне, в тенях садов, где журчали фонтаны, и в тихих уголках дома, куда не доходили глаза надсмотрщиков. Какое-то время они были счастливы, укрытые от мира своей тайной. Лина родила ему дочь — Джейнару, чьи глаза унаследовали фиолетовый отблеск отца, а осанка — гордость матери. Бейлон, поглощённый своими планами, не вмешивался, считая это мимолётным увлечением сына, которое угаснет само собой, как пламя свечи на ветру. Но Эйрион оказался упрямцем. Когда он объявил о своём намерении взять Лину в жёны — не просто как наложницу, а как вторую супругу, узаконив их дочь, — дом Белейрис сотрясся от гнева его отца. Бейлон, чьи руки сжимали поводья власти с железной силой, пришёл в ярость. Его голос гремел в зале совета, отражаясь от чёрных стен, когда он обвинял сына в предательстве рода. Для него брак с рабыней был немыслимым позором, пятном на древнем имени Белейрисов, которое должно было сиять чистотой валирийской крови. Он поставил Эйриона перед выбором, холодным и беспощадным: отказаться от Лины или лишиться всего — наследства, титула, права зваться сыном дома. Эйрион, разрываясь между любовью и долгом, стоял перед отцом, его кулаки дрожали, а глаза блестели от слёз и ярости. Но в конце концов он подчинился. Любовь уступила место страху, и Лина с Джейнарой были вырваны из его жизни. Их сослали в отдалённый дом на окраине Валирии — не столь роскошный, как главный особняк, но всё ещё окружённый высокими стенами и охраной. Здесь Лина воспитывала свою дочь одна. Джейнаре было одиннадцать, когда она поняла, что её мир — это не только мать, но и пустота, оставленная отцом. Эйрион никогда не приходил, его лицо стало для неё лишь смутным воспоминанием, растворённым в детских снах. Единственным, кто навещал её, был Бейлон, её дед. Но его визиты были редки и лишены тепла. Он входил в их скромный дом, его шаги гулко отдавались по каменному полу, а взгляд, острый, как клинок, скользил по Джейнаре с холодным интересом. Он осматривал её, словно скот на рынке: измерял её рост, проверял вес, задавал вопросы об уроках, которые давала ей Лина. Его голос был сухим, лишённым эмоций, а в его присутствии она чувствовала себя не человеком, а вещью — то ли собственностью, то ли любопытным экспериментом, чья ценность ещё не определена. Несмотря на свои страхи, сомнения и внутренние противоречия, Джейнара Нимлот всё ещё испытывала странную, необъяснимую привязанность к своему деду, лорду Бейлону Белейрису. Её сердце, хоть и было юным, уже знало пустоту — отсутствие отца, чьё лицо она едва помнила, и той отцовской заботы, которую она видела в глазах других детей, когда их обнимали или поднимали на руки. Бейлон, холодный и властный, был единственным звеном, связывающим её с отцовской семьёй, единственным, кто хоть как-то проявлял к ней интерес, пусть и через призму своего высокомерия. Его визиты были редкими, но каждый раз, когда он появлялся, Джейнара ощущала странное тепло — не любовь, но нечто похожее на надежду, что она не совсем забыта. Эта связь проявлялась и в её отношениях с великим Терраксом, самым старым и могучим драконом Дома Белейрис. Его чешуя цвета закатного неба переливалась золотом и бронзой, а глаза горели, как раскалённые угли. Говорить, что она "подружилась" с ним, было, конечно, преувеличением — Терракс не испепелил её своим дыханием и не раздавил когтистой лапой, что уже само по себе было чудом. Более того, он позволял ей приближаться, касаться его тёплой, шершавой чешуи, когда она осмеливалась протянуть руку во время визитов деда. Это было редкое, почти священное мгновение: её пальцы скользили по живой легенде, существу, чья мощь внушала благоговение, а возраст насчитывал столетия. Но если отцовская семья оставалась для неё далёкой и холодной, то мать, Лина, была её миром. Лина была всем: матерью, чьи руки обнимали её в ночи полные кошмаров; учителем, чьи уроки открывали ей горизонты знаний; подругой, с которой она делилась мечтами; наставницей, чья мудрость направляла её; и защитницей, чья любовь была щитом против жестокости Валирии. Их скромный дом, окружённый высокими стенами, стал для Джейнары убежищем, где голос Лины звучал как песня, а её рассказы уносили дочь далеко за пределы каменных тюремных стен. Лина называла её "маленьким белым цветком" — нежное прозвище, от которого произошло её второе имя, Нимлот, на синдарине, языке народа её матери. Это имя подходило ей как нельзя лучше: кожа Джейнары была бледной, почти светящейся, как у истинных валирийцев, а волосы серебрились, словно лунный свет, струясь по плечам длинными волнами. С ранних лет Лина учила её говорить на синдарине, вплетая в её речь мелодии древнего языка, и рассказывала ей истории — о героях "Квента Сильмариллион", чьи подвиги сияли сквозь тьму времён, о королях Арнора, чьи корабли бороздили моря. Джейнара заучивала эти предания наизусть, повторяя имена героев — Феанора, Эарендиля, Элендиля — словно заклинания, которые могли унести её туда, где её мать была бы не рабыней, а свободным человеком. Эти рассказы стали для неё окном в мир свободы, чести и доблести, контрастирующий с удушающей роскошью Валирии. Лина, несмотря на свою ненависть к Дому Белейрис и к Эйриону, который отверг её ради наследства, вложила всю душу в воспитание дочери по-арнорски. Она неохотно учила её валирийскому языку и обычаям, но делала это лишь по необходимости, чтобы Джейнара могла выжить в этом мире. Однако она следила, чтобы эти знания не укоренились в сердце дочери, чтобы пламя Валирии не затмило звёзды Нуменора. Джейнара, в свою очередь, отвергала своё валирийское наследие ради матери. Ей казалось, что она принадлежит к народу Лины. Она мечтала сбежать в Арнор, увидеть землю, о которой пела её мать, вдохнуть воздух свободы и, возможно, найти там своё место. Но в глубине души Джейнары росло противоречие, которое она не могла игнорировать. Чем сильнее она желала Арнора, тем чаще её мысли возвращались к Валирии — к Терраксу, к деду, к той части её крови, что пылала огнём драконов. Она представляла себя признанной Белейрисами, истинной валирийкой, чьё имя звучало бы с гордостью в их залах. Эта двойственность разрывала её на части. Она была дочерью двух кровей, двух судеб, и не знала, какую из них принять. Арнорианка или валирийка? Бежать или остаться? Первые одиннадцать лет своей жизни она была уверена в ответе: она — дочь своей матери, дитя Арнора, и её путь лежит к земле её предков. Но в то утро, когда она проснулась, её мир был ещё тих и спокоен. Солнце лениво поднималось над горизонтом, бросая золотые лучи на стены их дома. Джейнара лежала на своей узкой кровати, глядя в потолок, и не подозревала, что этот день станет поворотным. Она не знала, что судьба уже стучится в её дверь, готовая бросить вызов всему, во что она верила. За много миль от скромного дома, где жили Джейнара и Лина, в самом сердце Валирии возвышалось главное поместье Дома Белейрис — величественный замок, чьи шпили из чёрного вулканического камня пронзали небеса, словно когти дракона. Его стены, украшенные золотыми прожилками и древними глифами, сияли в лучах заходящего солнца, отбрасывая длинные тени на раскинувшийся внизу город. Здесь, в огромной спальне с высоким потолком, где витал запах благовоний и лекарственных трав, лорд-фригольдер Бейлон Белейрис лежал на смертном одре. Его тело, некогда крепкое и властное, теперь было иссушено редкой болезнью — коварным недугом, что пожирал его изнутри, словно невидимый огонь. Даже маги крови из Гогоссоса, чьи тёмные ритуалы могли вырвать жизнь из лап смерти, оказались бессильны перед этой напастью. Их заклинания, пропитанные дымом и шепотом, угасали, не в силах исцелить его, и теперь Бейлон, чьи глаза некогда сверкали высокомерием, смотрел в пустоту, ожидая конца. Рядом с ним стоял его сын, Эйрион, чьи серебристые волосы были растрёпаны, а лицо осунулось от горя и усталости. Сердце его было тяжёлым, как камень, — он готовился принять бразды правления Домом Белейрис, зная, что эта ноша ляжет на его плечи в час, когда отец испустит последний вздох. Ответственность за семью, за драконов, за земли и богатства давила на него, и в глубине души он всё ещё оплакивал ту любовь, что потерял много лет назад. В то же время его старший сын, Эйликс, внук Бейлона, стоял у окна, глядя на башню Терракса с горящими от нетерпения глазами. Юноша, полный амбиций и жажды славы, мечтал о дне, когда сможет оседлать великого дракона деда — Терракса, чья мощь и возраст делали его легендой даже среди других крылатых зверей Валирии. Эйликс уже видел себя в небе, с поводьями в руках, ведущим Дом Белейрис к новым высотам могущества. Но судьба распорядилась иначе. Когда Бейлон, с последним хриплым выдохом, покинул этот мир, в этот самый момент Терракс, словно почувствовав утрату своего всадника, издал низкий, протяжный рёв, от которого задрожали стены. Огромный дракон, чья чешуя сверкала золотом и бронзой, поднялся из своей башни без крыши, где он спал рядом с домом Бейлона. Его крылья, широкие, как паруса корабля, развернулись с громким хлопком, и он взмыл в небо, игнорируя крики стражи и тревожные взгляды обитателей замка. Тем временем в скромном доме на окраине Валирии юная Джейнара стояла во дворе, её серебристые волосы развевались на ветру. Она подняла глаза к небу, привлечённая странным гулом, и замерла, увидев, как на неё стремительно спускается Терракс. Его силуэт, огромный и грозный, закрыл солнце, и сердце Джейнары забилось в груди от смеси страха и изумления. Инстинкт взял верх, и Джейнара бросилась бежать, её босые ступни шлёпали по каменной дорожке, ведущей к дому. Она не знала, чего ожидать — гнева дракона, его огня, его когтей, — и страх гнал её вперёд, заставляя сердце колотиться в горле. Но Терракс был быстрее. В мгновение ока он обогнал её, его крылья сложились с громким хлопком, и он приземлился прямо перед ней, преградив путь. Огромное тело дракона возвышалось над ней, как гора, его дыхание вырывалось из ноздрей клубами горячего пара, а золотые глаза смотрели с непостижимой глубиной. Джейнара замерла, её дыхание сбилось, а руки задрожали. Она не знала, что делать — бежать дальше было бесполезно, а кричать о помощи казалось бессмысленным. Хотя Терракс и казался "дружелюбным" в их прошлых встречах, позволяя ей касаться его чешуи, Джейнара никогда не забывала, кто он такой: древний дракон, чья мощь могла испепелить целые армии одним выдохом. Она сделала шаг вперёд, осторожно, стараясь не спровоцировать его, её взгляд был прикован к морде дракона. И тогда произошло нечто невероятное. Терракс, этот грозный зверь, медленно опустил голову и ткнулся своей огромной мордой в её ладонь. Его чешуя, тёплая и шершавая, коснулась её кожи, и Джейнара почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от страха, а от какого-то странного, почти мистического чувства. Дракон искал её прикосновения, словно приветствуя её или ища утешения в своём горе. Она подняла руку, дрожащую, но решительную, и провела пальцами по его морде, ощущая тепло и пульсацию жизни под чешуёй. Лина, стоявшая в дверях их дома, наблюдала за этой сценой с застывшим сердцем. Её тёмные глаза, полные тревоги, следили за каждым движением дочери и дракона. Она знала, что это не случайность. Терракс, связанный с Бейлоном десятилетиями, не просто так покинул замок в час его смерти. ***    Позже в тот же день тишину над городом разорвал знакомый рёв дракона, эхом отразившийся от каменных стен и черепичных крыш. Джейнара, всё ещё стоявшая во дворе рядом с Терраксом, подняла глаза к небу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в багровые и золотые тона, и в этом сиянии появилась тёмная фигура — дракон, меньший, чем величественный Терракс, но всё равно внушительный. Его чешуя отливала тёмно-фиолетовым с серебристыми бликами, а крылья рассекали воздух с резким свистом. Он стремительно снижался, направляясь прямо к скромному дому на окраине Валирии, где жили Джейнара и её мать. Пыль и мелкие камни взметнулись вверх, когда дракон приземлился во дворе, его когти оставили глубокие борозды в земле, а горячее дыхание всколыхнуло сухую траву. Когда всадник спустился с седла, Джейнара замерла, её взгляд приковался к нему. Мужчина был высок и статен, его серебристые волосы развевались на ветру, а в аметистовых глазах горела властная уверенность. Черты его лица — острые скулы, прямой нос, твёрдый подбородок — были словно высечены из мрамора, и в них угадывалось поразительное сходство с лордом Бейлоном, её дедом. Сердце Джейнары сжалось от внезапного узнавания. Это был Эйрион Белейрис — её отец, человек, чьё имя она знала из рассказов матери, но чьё лицо оставалось для неё лишь тенью из детских грёз. Терракс, стоявший рядом с ней, напрягся, его золотые глаза сузились, и из его пасти вырвался низкий, угрожающий рык. Огромный дракон шагнул вперёд, расправив крылья, словно щит, защищая Джейнару от приближающегося чужака. Его чешуя задрожала, а из ноздрей вырвался клуб дыма — предупреждение, полное древней силы. Но Джейнара, несмотря на страх, что холодной волной поднялся в груди, протянула руку и мягко коснулась его шеи. Её пальцы скользнули по тёплой чешуе, успокаивая зверя. — Тише, Терракс, — прошептала она, её голос был твёрд, хоть и дрожал от волнения. Дракон затих, но взгляд оставался насторожённым, не отрываясь от Эйриона. Джейнара глубоко вдохнула, собирая в себе смелость. Она знала, что должна встретить этого человека лицом к лицу, несмотря на бурю чувств, что бушевала в душе. Эйрион остановился в нескольких шагах от неё, его дракон — меньший, но не менее грозный — остался позади, сложив крылья и наблюдая за происходящим. Мужчина склонил голову, разглядывая дочь с удивлением и чем-то похожим на благоговение. Его взгляд скользнул от её серебристых волос к фиолетовым глазам, а затем к Терраксу, чья тень падала на них обоих. — Удивительно, — произнёс он, и его голос, глубокий и звучный, был полон неподдельного восхищения. — Тебе всего одиннадцать, ты привязана к своему дракону меньше дня, а он уже защищает тебя, как верный страж. Это невероятно, даже для Белейрисов. Джейнара молчала, её глаза встретились с его взглядом. Она чувствовала, как внутри неё борются любопытство и настороженность, желание узнать его и страх перед тем, что он принёс с собой. Рядом стояла Лина, прислонившись к дверному косяку их дома. Её лицо, обычно спокойное и мягкое, теперь было омрачено сложной смесью эмоций. Она смотрела на Эйриона с тоской — эхом былой любви, что всё ещё теплилась в её сердце, — и с жгучей ненавистью, что выжгла в ней годы одиночества и предательства. Её руки сжались в кулаки, но она не сказала ни слова, предоставив дочери самой встретить этот момент. Эйрион сделал шаг ближе и неожиданно опустился на одно колено перед Джейнарой, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Привет, Джейнара, — сказал он тихо, почти шепотом. — Ты знаешь, кто я? Она выпрямилась, её подбородок гордо поднялся, а в голосе зазвучала горечь, острая, как лезвие. Присутствие Терракса позади неё, его тепло и мощь, придали ей смелости, которой она раньше не знала. Она больше не была той одинокой девочкой, что пряталась в тени матери, — теперь у неё был дракон, и это меняло всё. — Ты — Эйрион Белейрис, новый лорд-фригольдер Дома Белейрис, — ответила она, её тон был вызывающим, почти обвиняющим. Каждое слово падало, как камень, брошенный в тихую воду, и она видела, как его лицо дрогнуло после её слов. — И? — спросил он, слегка приподняв брови, словно побуждая её продолжить. В его голосе не было гнева, только ожидание. Джейнара сглотнула, руки сжались в кулаки, а голос задрожал от обиды, что копилась в ней годами. — И, я полагаю, ты мой отец, — выпалила она, её глаза сверкнули, как аметисты в свете заката. — Но ты ни разу не навестил меня за все эти годы. Ни разу не пришёл, не написал, не дал знать, что я вообще существую. Эйрион грустно усмехнулся, его губы дрогнули в слабой, почти болезненной улыбке. Он медленно поднял взгляд на Лину, стоявшую в тени дверного проёма: — Ты растила её с большим энтузиазмом, — сказал он мягким голосом. Лина встретила его взгляд, её лицо окаменело, а тёмные глаза вспыхнули гневом. А руки, скрытые за спиной, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Да, я так и не пришёл повидаться с тобой, — начал Эйрион, его голос стал ниже, пропитанный искренним сожалением. — Я сожалею об этом, Джейнара, всей душой. Твой дед, Бейлон, приказал мне держаться подальше. Он считал, что моё присутствие… осложнит всё. Насколько я понимаю, он навещал тебя несколько раз? — Верно, — тихо ответила она. — Он был добр к тебе? — спросил Эйрион, слегка наклонив голову, как будто этот вопрос был для него важен. Джейнара задумалась, её брови нахмурились. — Наверное? — сказала она наконец неуверенным тоном. — Он всегда измерял мой рост, проверял мой вес, задавал вопросы — о том, что я знаю, что я выучила. Это было… странно. Не как доброта, а как… проверка. Эйрион кивнул, а взгляд стал задумчивым. — Понимаю, — произнёс он, с мелькнувшей тенью грусти на лице. Затем он выпрямился, его лицо посерьёзнело. — Что ж, Джейнара, думаю, ты уже догадалась, но сегодня утром умер твой дед. И Терракс… он выбрал тебя. Ты понимаешь, что это значит? Её глаза вспыхнули, а сердце забилось быстрее. Она выпрямилась, а маленькая фигура вдруг стала казаться выше, наполненная гордостью и волнением. — Да, — ответила она, с зазвеневшей уверенностью. — Это значит, что теперь я драконья всадница. — Верно, — подтвердил Эйрион, в улыбке которого мелькнула искренняя радость. — И как всадница, ты имеешь право носить имя Белейрис. Ты можешь жить в главном доме — со мной, с твоими братьями и сёстрами, с семьёй, которой у тебя никогда не было. Ты хочешь этого? Эти слова ударили в неё, как молния. Жить в главном доме Белейрисов, носить их имя, быть признанной частью их рода — это было одним из её самых тайных, самых заветных желаний, спрятанных глубоко в сердце. Она представляла себе огромные залы из чёрного камня, украшенные золотом, сады с журчащими фонтанами, братьев и сестёр, чьи лица она никогда не видела, но чьё существование ощущала как пустоту в своей жизни. Но затем взгляд метнулся к матери. Лина стояла неподвижно, её лицо было бледным, а глаза блестели от слёз, которые она не позволяла себе пролить. Могла ли Джейнара бросить мать? Оставить одну в этом доме, где они делили всё — радость, боль, надежду? Она резко обернулась к Лине, ища в родных глазах ответ, но Эйрион мягко прервал её: — Не смотри на свою мать, — сказал он строже, почти властно. — У неё нет права голоса в этом решении. Ты — всадница Терракса, Джейнара. Это твоя судьба, и ты должна принять её сама. — Хорошо, — сказала она наконец. — Но при одном условии. Эйрион слегка приподнял бровь, ожидая продолжения. — Продолжай, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Я хочу, чтобы мама поехала со мной, — заявила Джейнара, слова прозвучали как требование, а не просьба. Она посмотрела на отца прямо, без тени сомнения, её маленькая фигура вдруг стала казаться сильнее, подкреплённая присутствием Терракса за спиной. Эйрион рассмеялся — лёгким, почти беззаботным смехом. — Легко, моя дорогая, — ответил он. — Это не проблема. Давай, собирай свои вещи. А мне нужно кое-что обсудить с твоей мамой. Джейнара кивнула, её лицо осветилось радостью. Она повернулась и побежала в дом, её шаги были лёгкими, почти танцующими. Сердце колотилось от счастья — она уедет с отцом, с Терраксом, с матерью, и всё будет иначе. Она представляла себе новую жизнь: огромные залы, шумные голоса братьев и сестёр, полёты на драконе над бескрайними просторами Валирии. В своей детской наивности она была ослеплена этими мечтами, слишком поглощена восторгом, чтобы заметить тени, что легли на лица её родителей. Последующие месяцы пролетели для Джейнары как в густом, завораживающем тумане — словно она шагнула в чужой мир, полный чудес и возможностей, который манил её своей новизной. Главный дом Белейрисов стал её новой реальностью: высокие залы из чёрного камня, украшенные золотыми фресками драконов и огня, просторные сады с журчащими фонтанами, где воздух был пропитан ароматом редких цветов. Её мачеха, высокомерная женщина с холодными глазами и тонкими губами, казалась высеченной изо льда — она едва удостаивала Джейнару взглядом, словно та была призраком, недостойным её внимания. Её присутствие в доме ощущалось как далёкая тень, молчаливая и равнодушная, но братья и сёстры — юные, шумные, с горящими любопытством глазами — приняли её с открытыми сердцами. Они тянули её за руки, вовлекая в свои игры, делились с ней своими мечтами — о полётах на драконах, о славе, о великих подвигах, — и Джейнара чувствовала, что впервые в жизни принадлежит чему-то большему, чем её маленькая комната на окраине города. Каждый день она посещала уроки вместе с ними, сидя за длинными столами из полированного дерева, где наставники в пурпурных мантиях учили её валирийскому языку который Лина всегда избегала. Её учили истории Валирии — о Четырнадцати Огнях, о первых драконьих всадниках, о величии Фригольда. Она училась традициям своего нового рода: как держать себя на пирах, как управлять драконом в бою, как носить роскошные одежды из шёлка и золота. Возвращаясь вечером в покои, которые теперь делила с матерью, она взволнованно рассказывала Лине о своих днях: о том, как Терракс взмывал в небо под её командами, как она впервые победила брата в учебном поединке на деревянных мечах, как толпа аплодировала ей на турнире в честь какого-то валирийского праздника. Её голос звенел от восторга, её глаза сияли, но она не замечала, как с каждым её словом лицо Лины всё больше бледнело, как её руки сжимались в кулаки, а в глазах росло отчаяние. Джейнара не видела, как её мать отворачивалась к окну, чтобы скрыть слёзы, не слышала, как её дыхание становилось тяжёлым от боли, когда дочь всё глубже погружалась в мир, который Лина ненавидела. Эйрион, её отец, поощрял это превращение. Он осыпал Джейнару вниманием — подарками в виде изящных украшений, выкованных из валирийской стали, книгами о драконьей магии, даже новым седлом для Терракса, украшенным рубинами. Он хвалил её успехи, его голос был полон гордости, когда он называл её "настоящей Белейрис". Под влиянием отца Джейнара всё больше отождествляла себя с валирийским наследием — её внешность, связь с Терраксом, растущая уверенность в седле. Она наслаждалась своим новым статусом: её больше не называли рабыней, её голос звучал в залах, где собирались лорды и леди. Постепенно уроки матери — синдаринские песни, сказания о Нуменоре, истории об Арноре — стали казаться ей далёкими, почти чужими. Она перестала их слушать, предпочитая шумные беседы с братьями и сёстрами, рассказы о великих победах Валирии. В своей наивности она верила, что может удержать оба мира — быть дочерью Лины и частью семьи Белейрис. Но этот день, день, когда её иллюзии рухнули, застал её врасплох. Джейнара возвращалась в свои покои после очередного дня занятий. Утро началось с уроков валирийских обычаев — наставник, сухой старик с длинной бородой, учил их искусству приветствия драконьих всадников, но затем отпустил их раньше обычного. Братья и сёстры тут же уговорили её присоединиться к их забаве: они оседлали своих драконов — Терракса и меньших зверей, принадлежащих её родне, — и устроили полёты над городом. Небо было ясным, ветер свистел в ушах, а крылья Терракса хлопали с такой силой, что поднимали облака пыли с улиц внизу. Они кружили над башнями, ныряли между шпилями, демонстрируя своё мастерство, и прохожие внизу — торговцы, ремесленники, дети — задирали головы, восхищённо указывая на них пальцами. Джейнара смеялась, её волосы развевались, как серебряное знамя, и она чувствовала себя свободной, как птица, парящая над миром. Сердце пело от счастья, и она не могла дождаться, чтобы рассказать матери о том, как Терракс обогнал всех, как брат шутливо пожаловался на её ловкость. Она вошла в их покои, её шаги были лёгкими, почти танцующими, и сразу заметила Лину на балконе. Мать стояла спиной к ней, а тонкая фигура казалась напряжённой, как натянутая струна. Ветер трепал её тёмные волосы, в то время как руки крепко сжимали каменные перила. Она смотрела вдаль, на город — его красные крыши, дымящие трубы, далёкие силуэты драконов, парящих над горизонтом, — но её взгляд был пустым, словно она видела не Валирию, а что-то другое, давно потерянное. — Мама? — позвала Джейнара, полным радости голосом, почти детским восторгом. Она шагнула ближе, и лицо осветилось улыбкой. — Что ты делаешь на балконе? Зайди внутрь, я хочу рассказать тебе о сегодняшнем дне! Лина медленно повернулась, и Джейнара замерла. Лицо матери было бледным, как мрамор, её губы дрожали, а в глазах блестели слёзы, которые она сдерживала из последних сил. Она смотрела на дочь, но её взгляд был далёким, словно она видела не Джейнару, а призрак прошлого. — Я видела, как ты мчалась со своими братьями и сёстрами на драконах, — сказала Лина, тихим голосом, почти шёпотом, пропитанным печалью. — Вы были как стая птиц… или как стая драконов, что кружат над добычей. Я видела, как ты смеялась, Джейнара. Как ты сияла. Джейнара стояла в комнате, переодеваясь после долгого дня. Она стягивала с себя плотные кожаные штаны, которые носила для полётов на Терраксе — неудобные для повседневной жизни, но необходимые для управления драконом. Её движения были быстрыми, почти автоматическими, пока она натягивала лёгкое платье из мягкой ткани, струящееся, как вода, с тонкими серебряными нитями, подчёркивающими её валирийскую красоту. Она не отрывалась от своего занятия, но её голос звенел от возбуждения, переполненный впечатлениями, которыми она горела поделиться. — Это было так удивительно, мама! — продолжила она. — Я чувствовала, как ветер овевает моё лицо, холодный и резкий, как будто я сама была частью неба! Терракс рассекал воздух, его крылья хлопали так громко, что я слышала их даже сквозь свист ветра. Это было так волнующе, так… свободно! Жаль, что я не выиграла — он довольно большой и медленный по сравнению с драконами братьев, а я ещё неопытна. Но они сказали, что всё в порядке, что я скоро научусь, и я верю им! Сегодня я почти догнала Эйликса, представляешь? Она говорила с энтузиазмом, её глаза сияли, а руки жестикулировали, словно она пыталась нарисовать в воздухе картину своего полёта. Голос эхом отражался от каменных стен их покоев, наполняя пространство радостью, но ответ матери был неожиданно тихим, почти потерянным в шуме ветра, что доносился с балкона. — Да, жаль, — произнесла Лина отстранённым голосом, словно находилась где-то далеко, за пределами этого момента. Джейнара замолчала, её руки замерли на шнуровке платья. Она не была глупой — даже в своём восторге она заметила, как странно вела себя мать. Её радость и слова не находили отклика, словно она бросала их в пустоту, и это чувство холодной иглой кольнуло в грудь. Она нахмурилась, улыбка угасла, сменившись тревогой. Что-то было не так — она видела это в напряжённой линии плеч Лины, в том, как её пальцы сжимали перила, в том, как её голос дрожал, несмотря на спокойствие слов. Закончив переодеваться, Джейнара шагнула к балкону, её босые ступни бесшумно коснулись прохладного камня. Она хотела подойти к матери, обнять её, рассказать ещё больше, но когда она вышла наружу, её дыхание перехватило от ужаса. Лина стояла не просто у перил — она забралась на них, её ноги дрожали на узком выступе, а руки цеплялись за воздух, словно ища опору. Ветер трепал её тёмные волосы, выбившиеся из косы, и платье, простое и серое, в отличие от роскошных нарядов Джейнары, развевалось, как флаг на ветру. Она балансировала на краю пропасти, и город внизу казался бездонным морем, готовым поглотить её. — Мама! — закричала Джейнара, её голос сорвался от страха, высокий и резкий, как крик птицы. — Что ты делаешь? Слезай оттуда, это опасно! Пожалуйста! Лина не обернулась. Её взгляд оставался прикованным к горизонту, но голос, когда она заговорила, был полон горечи, глубокой и тёмной, как безлунная ночь. — Ты знаешь, что твой отец когда-то клялся освободить меня? — начала она, её слова падали медленно, каждое из них было пропитано болью, словно она вынимала их из старой раны. — Он обещал любить меня как свою жену, дать мне свободу, дать нам жизнь, о которой я мечтала. Я верила ему, Джейнара. Я любила его. Но он нарушил это обещание. Я не держала на него зла за это — я понимала, что у него не было выбора, когда твой дед, Бейлон, заставил его отступить. Его голос, его власть были сильнее, чем любовь Эйриона ко мне. Нет, я держу на него зло за то, что было потом. Она замолчала, её дыхание стало прерывистым, а пальцы сжали перила так сильно, что костяшки побелели. Джейнара стояла, замерев, её глаза расширились от ужаса и непонимания. Она хотела закричать, остановить мать, но слова Лины держали её на месте, как невидимые цепи. — Он стал таким же, как они, — продолжила Лина, её голос задрожал от ярости и отчаяния. — Начал выполнять приказы своего отца, завоёвывая земли, порабощая людей — так же, как была порабощена я, как были порабощены мои родители, их родители и все мои предки с тех пор, как нас вырвали из Арнора, из нашей родины. Лина медленно повернулась к своей дочери, стоявшей на балконе с широко раскрытыми от ужаса глазами. Ветер трепал её тёмные волосы, унося пряди в пустоту за перилами, а взгляд, полный горечи и отчаяния, пронзил Джейнару, как стрела. Её глаза, обычно такие тёплые, теперь были тёмными колодцами боли, а губы дрожали, словно она сдерживала крик, который рвался из груди. — Тогда я поняла, что мужчина, которого я любила, мёртв и потерян навсегда, — продолжила Лина низким, пропитанным скорбью голосом. — Если он вообще когда-либо существовал на самом деле. Я смотрела, как Эйрион растворяется в тени своего отца, как его обещания превращаются в пепел, как он становится частью того, что я ненавижу. Но у меня всё ещё оставалось то, ради чего стоило жить. Ты, Джейнара. Мой маленький белый цветочек, моя Нимлот. Ты была моим светом, моим смыслом в этом мире цепей и огня. Она замолчала, дыхание стало прерывистым, а пальцы сильнее сжали перила, на которых она стояла. Город внизу казался далёким и безмолвным, его огни мерцали, как звёзды, упавшие на землю, но для Лины он был лишь напоминанием о её утраченной свободе. Она посмотрела на Джейнару, и её лицо исказилось от боли. — Мне жаль не столько из-за того, что ты не можешь выиграть в состязании со своими сводными братьями и сёстрами, — продолжила она чуть громче, но всё ещё дрожа от сдерживаемых слёз. — А из-за того, что ты отвернулась от всего, чему я тебя учила. Я учила тебя синдарину, рассказывала о королях Арнора, о нашей родине, которую я никогда больше не увижу. Я хотела, чтобы ты была свободной, гордой, чтобы ты помнила, кто мы есть. Но теперь я вижу, как ты становишься одной из них — валирийкой, Белейрис, драконьим всадником. И больше всего я боюсь, что ты вырастешь и станешь такой же, как твой отец — холодной, гордой, слепой к боли тех, кто под твоими ногами. Её слова падали, как камни, каждый из них разбивал сердце Джейнары на куски. Она стояла, замерев, её платье развевалось на ветру, а слёзы уже текли по щекам, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. — Ты ненавидишь меня, Джейнара? — надломленно спросила Лина. — Злишься на меня за то, что я хотела видеть тебя больше арнорианкой, чем валирийкой? За то, что я держала тебя подальше от этого огня, от этих драконов, от этой крови? Поэтому ты заставила меня прийти сюда и смотреть, как ты превращаешься в то, что я ненавижу? Джейнара задрожала, её грудь сжалась от боли, а слёзы хлынули градом, затуманивая её зрение. Она шагнула вперёд, её голос сорвался в крик, полный отчаяния и любви. — Нет, мама! — закричала она, её слова дрожали, как листья на ветру. — Я люблю тебя! Я никогда не ненавидела тебя! Я попросила отца взять тебя с нами, потому что хотела, чтобы ты осталась со мной, чтобы мы были вместе! Я не хотела тебя бросить! Пожалуйста, не оставляй меня! Она протянула руки, пальцы дрожали, пытаясь дотянуться до матери, но расстояние между ними казалось непреодолимым. Терракс, чья тень падала на двор далеко внизу, издал низкий, тревожный гул, словно чувствуя её страх, но он был слишком далеко, чтобы помочь. Глаза Лины потемнели, её лицо стало суровым, как камень, но в нём мелькнула тень сожаления, глубокого и мучительного. Она посмотрела на дочь, и на мгновение её взгляд смягчился, но затем вновь стал твёрдым. — Мне очень жаль, — сказала она тихим, но непреклонным голосом. — Я больше так не могу, Джейнара. Я видела, как твой отец из человека, которого я любила, превратился в того, кого я ненавижу. Его руки стали руками поработителя, его сердце — камнем, его душа — пеплом. Я не вынесу, если увижу, как ты идёшь тем же путём, как ты становишься такой же, как они — ещё одним драконьим отродьем, чья кровь кипит огнём, а глаза слепы к страданиям. Я не могу это пережить. — Мама, пожалуйста! — взмолилась Джейнара, её голос сорвался в отчаянный вопль. Она бросилась вперёд, её руки вытянулись, пытаясь схватить Лину за платье, за руку, за что угодно, чтобы удержать её. Слёзы застилали глаза, ветер уносил крики, а сердце билось так сильно, что казалось, оно разорвётся. — Не делай этого! Я останусь с тобой, я буду такой, как ты хочешь! Пожалуйста, не уходи! Но её мольбы были напрасны. Лина посмотрела на неё в последний раз, взглядом полным любви и боли, смешанных в невыносимом прощании. Она не сказала больше ни слова — её губы сжались в тонкую линию, а тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Затем, не обращая внимания на крики дочери, что эхом разносились по балкону, она отпустила перила. Её фигура, хрупкая и одинокая, на мгновение повисла в воздухе, платье взметнулось, как крылья сломанной птицы, а затем она исчезла, поглощённая пустотой под балконом. Город внизу поглотил её, как море поглощает камень, и тишина, что последовала за этим, была оглушительной. Джейнара упала на колени, её руки вцепились в каменные перила, а крик, вырвавшийся из её горла, был диким, полным невыносимой боли. Слёзы падали на камень, смешиваясь с пылью, а тело сотрясалось от рыданий. Она смотрела вниз, в бездну, где исчезла её мать, и чувствовала, как её мир рушится, разбиваясь на осколки, которые она не могла собрать. Мама ушла, унеся с собой всё — любовь, уроки, надежду, — оставив Джейнару одну на этом балконе, между двумя мирами, что разрывали её на части. Вдалеке Терракс издал рёв — низкий, скорбный, словно оплакивая потерю вместе с ней. Ветер унёс его звук в небо, но он не мог заглушить пустоту, что теперь жила в сердце Джейнары. Она осталась одна, её серебристые волосы развевались на ветру, а слёзы текли без остановки, оплакивая не только мать, но и ту часть себя, что ушла вместе с ней.