Разночтения

      В то утро Феанаро очень, очень, просто ужасно долго выбирал футболку дня.       — Мам, может эту, с молнией?!       — Как хочешь, милый.       Мириэль молча смотрела, как Феанаро, который в последнее время откликался только на «Куруфинвэ» и которого она называла то «милым», то «солнышком», — Мириэль молча наблюдала, как Феанаро повернулся к зеркалу спиной, покружился, пытаясь как следует разглядеть вид сзади. Да, да, Финвэ, конечно, очень важно, как тот выглядит.       — Мам, там не мятая?..       — И вовсе нет. Ты знаешь, я думаю, мы…       Она всё время строила мысленные мосты — верёвочные, шаткие, по которым и в юности могла ходить только зажмурившись; откидные — на одну беседу; длинные каменные — по кирпичику за вечер. Почитай сыну сказку, расскажи другую сказку, напои молоком, засни сама.       — Ты знаешь, — повторила она твёрже, — я думаю, мы можем прийти к папе в чём угодно.       — Да?!       Сама Мириэль была в серебристом платье — Финвэ любил и любит этот цвет. Ну, снова путаница с временами. Не годится.       — Мам, мам, а он не говорил, когда проснётся?!       У Феанаро в его нынешние годы было всего два состояния: вихрь и сосредоточенность. Вот и сейчас они покинули подъезд, дошли до первой клумбы во дворе, и тут-то Феанаро вдруг стало очень нужно обогнуть её по узенькому парапету, ни разу не оступившись. Может, он загадывал, что в этот-то раз папа точно его встретит, и потому и шёл так медленно, раскинув руки.       — Иголка с ниткой, нитка с узелком… Да что такое!       Почти под ноги Феанаро приземлился голубь — и конечно, сын сделал шаг назад и всё-таки оступился. Дурацкие птицы.       — Хочешь ещё раз попробовать?       — Не-а, — Феанаро мотнул головой, — я… нет. Пошли уже.       Мириэль помнила каждую плитку по дороге к остановке, каждую астру на клумбе. За руль она в такие дни садиться не хотела. Феанаро взял её за руку, сам, привычно, как старую игрушку, и так же деловито на ходу прижался: обнимай давай. О, обнимала Мириэль пока ещё прилично: руки казались тонкими, но оставались сильными. Любое тесто она могла взбить без миксера, почти не устав. Хлеб у них дома всегда подавался свежий, свой — как и положено. Правда, Финвэ спросил бы: «Кем положено?», и с удовольствием пёк бы несчастный хлеб за неё, презрев традиции. Он вообще великий был охотник брать на себя чужие ноши — например, вину. Усталость.       Автобус был полупустой, и Феанаро плюхнулся на свободное сиденье, готовый так же радостно вскочить, если вдруг войдёт кто-то, по его мнению достаточно усталый. Он как-то чувствовал чужой упадок сил: у музыкантов после концерта, художников после выставок. Он вообще понимал много того, чего детям, на самом-то деле, понимать не следует, и не понимал самого простого. Сейчас, пока у Мириэль в голове включался обратный отсчёт станций, он уже успел сам себя занять: принялся считать людей в красных шапках, потом просто в ярких шапках, потом добавил в список допустимого яркие куртки.       — Мам, а фиолетовая?       — Ой нет, — откликнулась Мириэль, — какая-то она тёмная.       — А ты вообще со мной не играла!..       Вот Финвэ бы. Финвэ бы первый считал куртки и шёпотом всё комментировал: кафе и школу, и тот частный детский сад с расписными воротами, голубыми с красным, и, может быть, даже возил бы с собой пальчиковые куклы — причём возил бы даже и тогда, когда Феанаро из них необратимо вырос, вот как сейчас. Кто там у них с Мириэль был: пёс со светлой шерстью, огненный демон — лоскуток рыжего атласа, голова орла... Ну, Феанаро маленький, конечно, его воспринимал целым орлом. Мириэль даже научилась клекотать.       — Мам, а чего он...       — Да?       — Когда проснётся, он же расстроится, что я был совсем маленький, а стал большой?!       — Ему нужно долго-долго отдыхать.       — А почему... вот ты же меня родила — и ты не отдыхала!       Это автобус — здесь Феанаро не обнимешь и не поцелуешь в лоб, если он сам не пожелает, а он не желал. Мириэль прикрыла глаза. Финвэ бы лучше справился… да с чем угодно. Финвэ со временем нашёл бы себе новую жену, у него были бы другие дети, Феанаро было бы с кем вместе расти. У Финвэ всегда было слишком много любви на неё одну. Да нет, не слишком. Просто очень много любви.       Феанаро примолк, смотрел в окно. Сейчас они проедут хлебобулочный завод, потом два парка. В другой истории — в другом времени, месте, мире — они могли бы идти пешком, и Мириэль прикусила язык, чтобы не проваливаться. Тот свет ни с чем не спутаешь. Там и Финвэ нетленным мог лежать под сенью деревьев, а не в кровати с датчиками.       Она всё это проходила сотню раз. Это всё тоже как осколки, соединённые мостами: вот Мириэль у моря, подросток-Феанаро замер рядом; вот они где-то в очень северном краю, у Феанаро-мальчика в красном капюшоне куртки уже собрался целый сугроб снега, поздно надевать; вот они оба на тропинке через поле. Мириэль помнила бы всё, если бы захотела, и ни в одном осколке Финвэ ещё не приходил в себя. Он забирал её усталость, отдавал свои силы — сколько было, как она ни просила оставить ей её собственную судьбу; он отдавал всего себя и уходил, а она — оставалась. Иногда время в осколках закольцовывалось, и Мириэль несколько раз переживала с Феанаро одно и то же детство. Это было из таких. Сам Феанаро, слава Эру, никогда ничего не помнил.       — Мама, нам выходить!       — Спасибо, мой хороший.       Наверное, где-то были и истории, где оставался Финвэ, а не Мириэль. Наверное — может быть — где-то они оставались вместе. Где-то время шло как нужно. Наверное, когда-нибудь она найдёт осколок, где Феанаро вырастет, а она — останется. Не перенесётся в следующий, где он опять только родился.       ***       — Она видит сны, — сказал Намо Мандос, который этого говорить не должен был, — она видит сны только о тебе. С этим я ничего не могу сделать. Феноменально сильное чувство вины, распространила на все вероятности, какие могла. Если бы она отдохнула…       И Феанаро, настоящий Феанаро, который никогда не считал шапки и понятия не имел, что такое «автобус», который родился только однажды и всё детство протосковал по своей матери, который только что женился и пришёл навестить её в последний раз — постоять у порога, куда ещё дано пройти живым, — впервые в жизни вдруг услышал Намо Мандоса и изо всех сил пожелал матери просто спать. Спокойно.