Агнец на заклание

      Акутагава понимает, что приблизился его конец и за ним пришла его смерть, когда он не справился с ответственным заданием, и тем самым подставил всё руководство Портовой Мафии. На кону стоял престиж всей организации, а Акутагава своими неправильными действиями опустил его ниже дна и испортил наработанную за долгие годы идеальную репутацию.              Акутагава знает, что именно он во всём единолично виноват, и именно он — корень зла, ведь именно он проник в логово врага, и вместо того, чтобы взять в заложники руководителя наркокартеля, повёл себя своенравно и сжёг здание дотла, как самый последний диверсант.              Акутагава сделал всё не так, как полагалось, и лишь потому, что он всей душой ненавидел наркоторговцев, ведь продавцы этой дряни погубили не одну жизнь сирот из трущоб. Лишь завидев злополучное здание он, не моргнув и глазом, расправился с ним в два счёта, потому что имел с наркоторговцами личные счёты.              И теперь Акутагава понимает, что ждать от руководства мафии жалости бессмысленно, ведь ему даже от самого себя её было не дождаться. Он прекрасно осознает, что совершил огромную ошибку, показал себя с самой худшей стороны, и теперь безумно корит себя за то, что подвёл всех, повёл себя безрассудно и так сильно оплошал.              Он поступил так неразумно и глупо, что даже сам себя за свой промах стал страшно осуждать. Он словно агнец, которого вели на заклание, свою неминуемую гибель беспрекословно принимал.              Ведь за столько лет службы в самой страшной организации Йокогамы под покровительством Дазая ему уже давно стала безразлична собственная судьба.              Так что он даже не собирается просить о помиловании, ведь он знает, что от преступников его не стоит ждать, а если бы оно и случилось, — он бы не смог его принять. Он понимает, что у него нет выхода, и он не даст себе его увидеть, и поэтому он лишь ожидает, когда придёт его излюбленный палач и совершится неминуемая казнь.              И этот роковой час очень быстро настал.              Дазай заходит в мрачный подвал спокойно и невозмутимо, как это делал уже тысячу раз. Он обводит беспристрастным взглядом прижавшегося к каменной стене Акутагаву, чья сгорбленная фигура, укутанная в чёрный плащ, источает холодное смирение и такой же ледяной страх. Акутагаву силком привели сюда прямо с самой миссии несколько часов назад, и всё это время он, внутренне погибая и трепеща, своего жестокосердного карателя ждал.              И теперь Акутагава, не отрываясь смотрит на Дазая в какой-то глупой надежде, что быть может, случится чудо и его пощадят.              Но нет. Дазай всем своим непреклонным и отстранённым видом показывает, что именно сейчас исполнит отданный ему приказ.              — Хочешь что-то сказать перед своей смертью, Акутагава-кун? — холодно спрашивает безжалостный палач, который никогда даже не пытался прикинуться невинной и доброй овечкой.              Акутагаве нечего сказать, ведь слова бессильны перед лицом вечности и уже ничего не изменят. И поэтому он решает задать Дазаю те вопросы, которые по-настоящему имеют для него значение:              — За что всё это было?.. Почему?.. — срываются с его обескровленных, еле разлепившихся губ те слова, которые его по-настоящему волнуют.              Всю жизнь он хотел понять только одно: почему с ним происходит всё то, что происходить с ним было не должно, почему Дазай с ним всегда обходился так жестоко, бесчеловечно и грубо, и почему все люди, которых он только встретил на своем пути, так его не любят.              Дазай смотрит на Акутагаву сверху вниз по-надзирательски строго, и бездонных омутах его могильно-чёрных глаз Акутагава ясно видит своё хоть и испуганное, но какое-то до боли отрешённое отражение.              Акутагава ведёт себя так, будто был готов повстречаться со своей смертью всё это время, будто она была чем-то подразумевающимся, давно ожидаемым и естественным.              И она и правда была лишь делом времени.              Для мафиози своя и чужая гибель — всегда обыкновение, а для человека, который жить не может без чужого одобрения, собственная смерть — способ раз и навсегда убежать от чужого презрения, избавиться от мучений из-за невозможности получить желаемое, и наконец получить вечное успокоение.              Неудивительно, что Акутагава был так на ней помешан. И неудивительно, что он даже не пытался отыскать для себя спасение.              Немного помедлив, Дазай отвечает совершенно непоколебимо и уверенно:              — За то, что оказался недостойным. Именно поэтому ты заслуживал плохого отношения к себе, как и сейчас заслуживаешь смерти за то, что снова показал свою бесполезность. Такой бездарности по определению не должно быть места на планете.              Акутагава не без горечи осознает, что солидарен с его словами, и поэтому даже не находит, что ответить. Он просто со страшным трепетом смотрит на то, как Дазай в траурном обличье смерти медленно подходит к нему с острым ножом в правой руке, чтобы в конце концов отправить его на свалку времени.              Акутагава заворожённо смотрит на то, как блестит его опасное лезвие в тусклом свете, и понимает, что ещё немного, и Дазай осуществит своё убийственное намерение.              — Я бы мог прикончить тебя обычным способом, принятым в мафии, и мне очень хотелось бы это сделать, но мне приказали обойтись с тобой более гуманно и не заставлять страдать сверх меры, ведь, в конце концов, ты был членом мафии, и поэтому нет никакой необходимости портить твоё тело. А так, Акутагава-кун, ты с самого начала знал, что в мафии делают с теми, кто оказывается бесполезен, — говорит Дазай, и Акутагава не без боли вынужден с ним согласиться. Ему сразу очень понятно объяснили, что стоит совершить хотя бы одну серьёзную ошибку — и его тут же ликвидируют и выживут со света. — Так что мне щадить тебя незачем. То, что ты не смог справиться с заданием — только твоя проблема. Получается, ты оказался настолько никчёмен, что даже долгие годы тренировок не смогли тебя сделать умнее и сильнее. Я жалею только о том, что потратил на тебя столько времени, ведь ты так и не стал ни почётным членом мафии, ни достойным человеком.              Дазай подходит совсем близко, и стук его низких каблуков отдаётся беспокойным гулом в чужом замёрзшем сердце. Он кладёт левую руку на опущенное плечо Акутагавы, обращает к нему своё непроницаемое, бледное лицо, твёрдо смотрит ему в глаза и говорит почти по-отечески нежно:              — Иногда усердия недостаточно, чтобы превратиться из гусеницы в бабочку, Акутагава-кун. Некоторым так и суждено остаться невылупившимися куколками, потому что они оказались недостаточно хороши, чтобы жить на этом свете. И никакие старания этого факта не изменят.              Акутагава больше не хочет слышать эту отвратительную правду, и просто желает, чтобы весь этот мучительный кошмар закончился как можно скорее. Он не выдерживает, и не в силах больше внимать этим жестоким обвинениям, покорно шагает навстречу заждавшейся смерти и почти безропотно подставляет грудь для того, чтобы получить последнее ранение.              Дазай мгновенно считывает это призывное движение, и безжалостно наносит удар ножом в его грудь слева. Ноги Акутагавы подкашиваются, его выгибает от ужаса, и ему так больно, как никогда в жизни не было. Он успевает понять, что ещё минута, и его больше — нету.              Акутагава судорожно, пока может, как чётки перебирает в своей голове самые запомнившиеся в жизни моменты, и, как назло, не находит ни одного счастливого мгновения.              Он помнит лишь страшные дни в трущобах, когда его избивали толпой бандиты, и смеялись над ним из-за того, что он, как бы ни старался, не мог себя защитить и им достойно ответить, потому что ещё не овладел Расёмоном в достаточной мере. Он помнит лишь пахоту до изнеможения в безуспешных попытках завоевать чужое одобрение…              Он помнит лишь то, что всё, что он делал — было недостаточно, мало, бессмысленно, неправильно, неверно… И сегодня он получил очередное подтверждение этому.              Его стараний всегда не хватало для того, чтобы получить похвалу и комплименты, а не молчание в ответ или убийственные оскорбления. И ничего его так не уничтожало, как осознание этого.              Акутагава чувствует, как острая кромка ножа проходит глубже, вспарывает мышцы и артерии, и наконец, задевает сжавшееся от ужаса сердце.              Акутагава невольно опускает взгляд вниз, и шокировано замечает, что всё это время нож был в его руках, и именно он был тем, кто вонзил в себя смертоносное лезвие.              Он был тем, кто поверил в то, что чужое мнение имеет хоть какое-то значение; он был тем, кто поверил в то, что чужие слова имеют к нему хоть какое-то отношение.              Он не без чужой помощи убедил себя в том, что заслуживает плохого обращения и собственной смерти, и уверился, что всё, что он найдёт на этой Земле — одно лишь отвержение…              Акутагава позволил чужим оценкам отнять свою душу и целиком завладеть ею, он разрешил чужому неодобрению загубить свою жизнь и остановить своё сердце.              Он начал смотреть на себя тем же критическим взглядом, что и его недруги, и это убило его куда быстрее, чем нависшая над ним, словно дамоклов меч, неизлечимая болезнь.