Хороший габдорец

Наутро Патрик без пяти семь вышел из дома, одетый в походную военную форму. В штаб полагалось прибывать в регулярном кителе, но переодеться ему было не во что. Машина уже стояла возле подъезда, и на душе заскреблось нехорошее чувство, что она вряд ли куда-то уезжала. Правда, водитель внутри уже был другой, а вот Бьюлер сидел на своем месте и выглядел куда бодрее, чем чувствовал себя Патрик. В дороге они почти не говорили. Бьюлер неустанно просматривал какие-то документы. Патрик смотрел в окно, наслаждаясь видами октябрьского Сиеля. В это время здесь была золотая осень, и солнце ласково высвечивало город, яркими пятнами отражаясь от панорамных окон бизнес-центров и золоченых соборных крыш.  Патрик родился не здесь, но жил в Сиеле с детства, и невероятно любил любое время года в этом городе. Весной теплело рано, и на улицах быстро появлялись бесконечные маленькие палаточки с кофе и жареными орехами, из все чаще раскрытых окон доносилась музыка, и город наполнялся жизнью. Лето было жарким, но ветер нес прохладу с Равемы, разделявшей город почти пополам, а буйная, не укрощенная никакими застройками и вырубками зелень склонялась над парковыми аллеями, дворами и скверами, погружая почти каждую скамейку в спасительную прохладную тень. Зима была короткой и теплой, полной пушистого снега, и разукрашивала город рождественскими ярмарками, залитыми ярким светом катками и теплыми окнами кофеен, в которых подавали какао с зефиром и глег. А осень – осень была цветистой и солнечной, почти без дождей, но даже дожди здесь были не чета тем, какие Патрику приходилось видеть в иных местах. Он любил Сиель, любил его безоглядно, и почему-то знал, что Фэнтон его тоже полюбит.  «Если увидит», – напомнил мрачный внутренний голос, но Патрик велел ему заткнуться. Ничто так не портит еще не рожденного ребенка, как папаша, преждевременно оплакивающий своего альфу. Штаб находился в здании Министерства, и там же размещались основные представительства всех армейских структур, включая военную полицию. Патрик не единожды проходил по этим коридорам, и они казались ему почти родными, но в этот раз ему все равно было неуютно, потому что сейчас он не знал, чего ему ожидать. – Капитан Гарднер, добрый день, – радушно поприветствовал его Фаулер. Он был единственным, кто сидел в обозначенной ему комнате, и без всяких церемоний вскочил, чтобы пожать руку. – Вы знаете, зачем нас вызвали? – Я, как и вы, без понятия, – ответил тот. – Но полагаю, что дело касается Мерзмерина. Они не стали бросаться друг в друга подробностями, прекрасно понимая, что для этого не место и не время. Это было верное решение, потому что через минуту к ним присоединились представитель военной полиции, обозначенный как майор Лессинг, и тот человек, с которым Патрик познакомился летом при не самых приятных обстоятельствах – куратор дела латурийского стрелка, полковник Уиндэм. – Подполковник Фаулер, благодарю, что вы присоединились, – первым делом сказал Уиндэм и перевел взгляд на Патрика. – Капитан, вас мы давно ждали. Есть несколько вещей, которые мы бы хотели обсудить с вами по поводу стрельбы в Латурии. Патрик лишь молча кивнул, не задавая вопросов. Здесь он был самым молодым, и ретивость могла бы послужить лишь недовольству начальства, от которого в этот момент он ожидал чего угодно. Уиндэм перевел взгляд на Лессинга, и тот раскрыл лежавшую перед ним папку. – Как вы, должно быть, знаете, мы расследуем это дело совместно с военной полицией Латурии уже третий месяц. В сентябре лицо, предварительно опознанное, как стрелок, было обнаружено габдорской службой госбезопасности. К сожалению, он был застрелен при задержании. Поэтому мы продолжаем разрабатывать версию того, что у стрелка был сообщник, который передал информацию о вашем расписании ему, а также помог проникнуть на территорию Лакиарской пустоши. Лессинг говорил монотонным голосом, словно зачитывал устаревшую оперативную сводку, и из его невыразительной речи Патрик узнал мало нового. Он знал, что сообщника искали среди участников учений, а когда выяснили, что тем не был предоставлен подробный план активности по дням, зачем-то расширили круг подозреваемых до всех, кто находился на Мерзмерине. Правда, проверив совершенные оттуда звонки и прочие сеансы связи, латурцы не нашли ничего подозрительного. Проверять пришлось даже грузовики, в которых поставляли провизию, но, поскольку дело было секретным, а некоторые лица, участвовавшие в поставках – гражданскими, то их не вызывали на допросы, а установили слежку. – Между прочим, капитан, – недовольно произнес Лессинг, – вы жутко осложнили расследование вашими… заказами. Тесты на совместимость и… сверхпрочные презервативы. Серьезно? – Все это входит в стандартную комплектацию медпунктов в стационарных частях Свании. – Но не в Латурии. Им приходилось обращаться к гражданским поставщикам, поэтому именно там подозревают утечку. А раз их заказывали именно вы… Патрик похолодел, но оставался неподвижным, и даже не моргал, глядя на Лессинга. То, что он говорил, отдавало трагикомедией. Когда он записывал все эти нежные мелочи в формуляр в медпункте, ни у него, ни у медбрата не возникало и мысли, что они делают что-то особенное. Фаулер отреагировал первым: – Вы издеваетесь, майор? Хотите сказать, что капитан Гарднер через заказ в аптеке нанял убийцу?  – Он инициировал обращение к гражданским поставщикам. И у него – вас, капитан, – был доступ к полной программе учений. – Вы обвиняете меня? – растерянно произнес Патрик.  В голове мелькнула шальная мысль, что это не самый плохой вариант, потому что может спасти Фэнтона от габдорской тюрьмы, но Патрик тут же отмел ее как очевидный признак подкрадывающегося нервного расстройства. – Соблазн велик, правда, – хмыкнул Лессинг. – Но у вас, капитан, огромный кредит доверия. Поэтому мы допускаем, что вами воспользовались. Человек, которого вы слишком близко к себе подпустили. Габдорец. – Фэнтон? – Патрик не сдержал нервного смешка. – Он не знал, что тесты на совместимость вообще существуют. И вы думаете, что он какой-то гениально подобранный шпион, что оказался совместим со мной на девяносто восемь процентов? – Капитан, – одернул его Уиндэм, и Патрик прикусил язык. Не хватало еще сцен в штабе, чтобы Лессинг мог объявить его не просто дураком, а невменяемым. – Если тесты приходили из скомпрометированного источника, они вполне могли быть поддельными, – абсолютно не изменив тона, заявил Лессинг. – А поскольку ваш образец был утилизирован, мы подали запрос об аннуляции медицинского сертификата, пока вы не пройдете повторную проверку. Патрик мог только хлопать глазами и молчать. Ему казалось, что он попал в сумасшедший дом. Аннулировать сертификат об истинности – это было что-то за гранью всего разумного. Это уже даже не бесило и не вызывало новый приступ отчаяния, и без того мрачной тучей клубившегося под лопатками, а чувствовалось, как бесконечное падение в бездну, у которой нет ни края, ни конца. – Поэтому я склонен доверять нашим габдорским коллегам, – продолжал Лессинг, – которые подозревали его с самого начала.  – Постойте-ка, – перебил его Фаулер, которому звание вполне позволяло пререкаться с каким-то там майором. – Из вашей версии вовсю нитки торчат. Если он такой чудесный шпион, что был заслан с заданием, то почему он в самый последний момент дал сигнал о снайпере? А если завалил задание, то зачем вернулся в Габдор? И каким вообще образом мог это задание получить, если, насколько мне известно, никогда раньше не выезжал из Габдора? Мне кажется, ваши габдорские коллеги подставляют сами себя, а вы не замечаете даже этого. Патрик взглянул на него с благодарностью. У него в самого в голове роились такие же мысли, но, к его собственному удивлению, у него не хватало воображения их сформулировать и решимости высказать вслух. Подобного не случалось с ним с детства, если случалось вообще.  Лессинг сделал странную вещь – улыбнулся. Выглядело это натянуто и странно, как если бы вдруг улыбнулась выставленная в музее восковая фигура. – Знаете, подполковник, мы не адвокаты, а следователи. Наша задача – не искать оправданий тем, кого прижала госбезопасность Габдора, а сделать так, чтобы причастность военных Свании к этому делу была минимальной. Вы знаете, что в Габдоре наш дорогой капитан объявлен в розыск? Мы не выдаем своих граждан, но не можем дать гарантий, что этого не сделает какая-нибудь другая страна. В наших интересах, чтобы розыск Гарднера прекратили. Даже, возможно, ценой свободы его любовника. Если бы в голове Патрика сейчас плескалось что-то, кроме тревоги и едва сдерживаемой ярости, он бы наверняка тщательнее обдумал промелькнувшую мысль о том, что в военную полицию берут либо безнадежно тупых, либо абсолютно бессмертных, потому что уже второй ее представитель на его памяти выдавал фразы, за которые можно было схлопотать немедленный и трагичный перелом шеи. – Мужа, – тихо и зло сказал Патрик. – Что, капитан? – Он мой муж. Законный. Вы можете сколько угодно аннулировать медицинский сертификат, но наш союз скреплен юридически.  Лессинг уставился на него так, будто Патрик был трехлетним ребенком, кидающим в него кубики. – Знаете, если брак был заключен обманом, это основание для аннуля… – О, – перебил Патрик с жаром. – Вы наивно полагаете, что я взял Фэнтона в мужья, потому что счел его истинным? Это не так. Знаете, в чем реальная причина? Он отпадно трахается. И попробуйте доказать обратное.  Патрик не понимал, что несет, и чем это может для него закончиться, пока не увидел, как Фаулер прячет улыбку за поднятой к лицу ладонью и делает вид, что рисует очень важную завитушку на лежащем перед ним листке. – Капитан, – сказал Уиндэм. – Могу я попросить вас подождать в коридоре? Патрик тенью вытек из кабинета и тут же сполз по стене. Ему было тошно. Хотелось выть, кричать и цепляться за что-то ногтями. За неимением лучшей опции он начал скрести собственные плечи, глубоко впиваясь в них пальцами, не замечая, что стягивает с раны свежую повязку, наложенную с утра папой.  Было бы очень кстати заплакать, но слезы не шли. Патрик вообще не умел плакать. Вичелы тушили об него окурки, чтобы он рыдал, но Патрик мог только орать и шипеть, когда орать запрещали. Это было у него от отца – тот говорил, что разучился плакать в Габдоре. Видимо, это причудливым образом укоренилось в генах, потому что Патрик разучился плакать в том же возрасте. Он вытащил из внутреннего кармана ромашку и прижал к носу. Она точно ничем не пахла, но условный рефлекс работал, и мозг сам выдумывал аромат кофе и карамели, успокаивая нервы. Беситься было нельзя. Нельзя было орать, срываться на вышестоящих по званию, калечить себя, совершать импульсивные поступки. Внутри него был ребенок. Сын его истинного, что бы там ни говорила военная полиция, сын его любимого человека. Патрик вспомнил легенду о кардавской Пороховой башне. Когда он впервые ее услышал, то подумал, что на месте омеги-жениха ни за что бы не прыгнул. Все бы стерпел, все перенес, а остался жив. Можно было представить, что у них – как в легенде: Фэнтон в военном походе, а Патрик верно его ждет, снося издевательства и побои, лишь бы от их любви что-нибудь осталось. Фаулер выглянул из кабинета. – Капитан, вы в порядке? Пойдемте. Вас вызывают обратно. Как в тумане, Патрик вернулся в кабинет и занял свое место. Он плохо понимал, где находится, и только вертел в руке истрепанную ромашку, не в силах отпустить. Уиндэм говорил что-то про отпуск, положенный после ранения, про нервный срыв, про родителей, но в памяти не отложилось и половины. Мир снова обрел реальность, когда Фаулер потряс Патрика за плечо, уже не в кабинете, а во внутреннем дворике министерства, на скамейке под памятником Бейлару Вински, великому сванийскому полководцу. – Капитан, вы в порядке? Может, вам доктора? – Нет, – растерянно отозвался Патрик. – Воды. Дадите воды? – Так вот же она, – Фаулер протянул ему стаканчик, который, видимо, предлагал уже не впервые. – С вами точно все хорошо? – Физически – да, – коротко ответил Патрик. – Морально… очень херово, сэр. Фаулер присел рядом и по-отечески положил ему руку на плечо. – Ну, полноте. У вас две недели отпуска, чтобы прийти в себя. Отлежитесь, отоспитесь... Патрик резко развернулся к нему: – Сэр, вы в своем уме? Как я могу спать, когда они фактически отдали моего мужа на заклание? Вы соображаете, что… – Тихо, тихо, – почти зашептал Фаулер. – Я лучше вас знаю, что военная полиция… мрази. Последнее слово слетело с его языка, сдобренное такой дозой яда, что Патрик удивился даже не тому, что восхитительно благообразный Фаулер впервые в его присутствии употребил что-то, похожее на брань, а скорее резкой эмоции, в него вложенной. – Как пиарщик, я мог бы сказать вам, что надо придать это дело огласке. Но, как бывший разведчик, скажу другое: действовать надо осторожно. Я знаю Габдор. И знаю наших. Наши не хотят марать руки, потому что думают, что Свании стрелок никогда не угрожал. А Габдор уцепился за Фэнтона, потому что знает, что это не повторится. И знает он это, потому что ему хорошо известны все участники. – Ваш брат сказал то же самое, – еле слышно выдохнул Патрик. – Вы виделись с моим братом? – Да. В зоне. Он приезжал специально, чтобы рассказать мне про Фэнтона. Фаулер несколько секунд смотрел на Патрика своими чистыми, почти прозрачными серыми глазами поверх очков, а потом грустно улыбнулся. – Он дурак… но молодец. Капитан, не возражаете, если я сам отвезу вас домой, а перед этим мы подправим ваше здоровье свежевыжатым апельсиновым соком, который подают в палатке у парка Фэрроу? Патрик кивнул. Он ненавидел апельсиновый сок, а в парке Фэрроу были самые тихие и запутанные аллеи. Эта осень казалась Патрику очень странной. Прежде армия напоминала ему рыцарское ополчение сказочного средневекового замка, которое охраняло владения короля и порой поднимало оружие, чтобы изгнать из принадлежащих короне лесов зарвавшихся бандитов, а остальное время проводило в праздности и турнирах. Но после стрелка в Латурии все, что было связано с армией, поворачивалось Патрику другой стороной, похожей на предыдущую так же, как отражающая солнце часть Луны похожа на свою темную сестру. Никаких морей, только темные кратеры с неизведанными глубинами. Никаких торжеств, только муторное интриганство и неожиданно осязаемые угрозы, от которых не откупиться никакой храбростью. Патрик умел стрелять, мастерски обходил препятствия, хорошо дрался и при необходимости смог бы даже управлять вертолетом. Некогда он прекрасно освоил борьбу с выдуманным врагом, а затем отточил свои навыки на враге вполне настоящем. Армейская бюрократия всегда казалась ему не сложнее светского этикета – если выучишь, какой вилкой есть моллюсков и поймешь, как вести себя с генералами, то у тебя никогда больше не будет проблем. Патрик думал, что командир должен заботиться о благе солдат, но теперь выходило иначе – когда речь шла об интересах целой структуры, судьба этого самого солдата не имела никакого значения. С большим трудом научившись следовать правилам, Патрик считал, что этого будет достаточно. Но теперь, когда бюрократия обернулась против него, он снова чувствовал себя вчерашним подростком, впервые примерившим военную форму. – Значит, Венделл Лиделл, – Фаулер задумчиво водил пальцами по визитке, которую Патрик дал ему в руки. Давясь апельсиновым соком, он выложил подполковнику историю о приезде Гидденса в Ведниц, и был с ним чуть откровеннее, чем с Симмонсом, но не до конца, чтобы не подставлять ни себя, ни других. Разговор об адвокате зашел почти случайно, и Фаулер поинтересовался, о ком речь. – Знаете его? – Наслышан. Хватка, как у бульдога. Но человек… специфический. – Его омега тоже, – хмыкнул Патрик. Было бы странно думать, что муж язвы-доктора откажется приторным одуванчиком. – Вы к нему пойдете? – А у меня есть другой выход? – Хорошо, – ответил Фаулер и вдруг застыл в напряженной позе. От Патрика это не укрылось, и он тут же адресовал подполковнику выразительный взгляд. – Капитан, у меня, должно быть, паранойя, – очень тихо начал Фаулер, почти не двигая губами. – Но мне кажется, что за нами следят с юго-восточного угла.