Хороший габдорец

Не было вещи худшей, чем ожидание. Каждая минута отпуска, проведенная в безделии, казалась Патрику мукой. Он понимал, что, даже не виси над ним постоянная угроза вдовства, он все равно бы лез на стенку, потому что жить на гражданке он абсолютно не умел. За полтора невыносимо длинных дня он вылизал всю квартиру, причем делал это настолько неумело, что папа в конце концов сжалился над их стремительно ухудшающимися жилищными условиями и строго-настрого запретил Патрику вообще прикасаться к чему-либо, что похоже на пылесос, ведро и тряпку. Отец вел себя так, будто в его собственном доме завелся инопланетянин. Нет, он, конечно, разговаривал с сыном и даже как-то раз привез его любимое мороженое, но все движения Деймона Гарднера были скованными, а голос – странным, будто его случайно забросили в клетку с диким тигром. Не нужно было быть психологом, чтобы понять – отцу было трудно свыкнуться с тем, что Патрик попал в такой переплет, да еще и носит под сердцем ребенка, в жилах которого течет кровь врага. Едва Патрика оторвали от домашних хлопот, он принялся пристально следить за новостями. К счастью, о сгущающихся на восточной границе тучах не писал никто, даже самые нервные и оппозиционные журналисты. Загружая в свой планшет информацию, Патрик то и дело перескакивал на секретный чат между ним и Венделлом Лиделлом, но там стояла тишина. Мертвая тишина, предательски мелькало в голове у Патрика. И пока он здесь, дома, наслаждается этой мертвой тишиной и домашним уютом, где-то далеко Крейг каждую секунду борется за выживание. Патрик в задумчивости водил пальцами над планшетом, размышляя, не написать ли Лиделлу первым. Вдруг адвокат так закопался в собственных делах, что просто забыл прислать своему подопечному новые инструкции? Именно в этот момент в комнату вошел папа. – Патрик, детка, ты собираешься ужинать? – Пап… я не в настроении. – Я все понимаю, дорогой, но тут, к сожалению, решать не тебе. Патрик со вздохом отложил планшет в сторону и устало улыбнулся: – Будешь кормить меня насильно? – Нет, детка, – папа осторожно присел на кровать. – Я имею в виду, что теперь ты моришь голодом не только себя. – Брось, – фыркнул Патрик. – Во мне достаточно питательных веществ, чтобы этот сгусток клеток смог пережить один пропущенный ужин. – Сгусток? – голос папы звучал растерянно. – Вот так ты говоришь о своем ребенке? – Пап, брось. Ты же почти настоящий доктор. И прекрасно знаешь, что пока он даже на человека не похож. Папа покачал головой. – Патрик, но зачем ты так? Хочешь сказать… что ты его нисколько не любишь? Патрик отвернулся и поджал губы. Он не хотел,  чтобы папа видел его в таком состоянии. Более того, он чувствовал, что еще один подобный вопрос – и держаться будет уже невозможно. – Патрик… – Не надо, пап, – твердо ответил он. – Я не хочу о нем говорить. Профессия ветеринара не так требовала толерантности к любым превратностям человеческой психики, как профессия человеческого врача, но давала другие преимущества – папа Патрика прекрасно понимал то, что нельзя выразить никакими словами. Поэтому он не стал настаивать. – Я положу твою порцию в холодильник. Как проголодаешься – сможешь поесть. Он ушел, а Патрик остался сидеть в сгорбленной позе, чувствуя, как горечь затягивает сердце. Собственный первый всхлип прозвучал тревожно, словно чужой, и Патрик спешно закусил пальцы, надеясь, что это поможет. Но не помогло. Слезы, не спрашивая разрешения, потекли по щекам. Патрик только что понял, что не готов. Не готов говорить вслух о том, что через каких-то семь месяцев у него появится ребенок. Ребенок, отца которого к тому времени, возможно, уже не будет на этом свете. Ему не хватало ехидства доктора Лиделла, потому что с ним все было проще. Там, в Орце, они сварились по пятьсот раз на дню, до упаду хохотали, обменивались колкостями, граничащими с откровенным хамством, но именно благодаря этому Патрик и пережил все, что там было – потерю отряда, смерть Гарвера, ранение саперов и все остальное. Здесь, в покое и любви родного дома, собственные чувства обнажались и прорывались наружу, как чертовы ножи. Планшет пиликнул звуком нового сообщения. Патрик тут же схватился за него и разблокировал экран. Секретный чат. «Есть кое-какие новости для вас,» – писал Лиделл. – «Приезжайте через час». Адвокат сидел на своем привычном месте, но в этот раз выглядел помятым и уставшим. Пиджак от костюма неряшливо болтался на спинке стула, а на столе перед Лиделлом стоял жестяной поднос с графином бренди и коренастый стакан. – Вам не предлагаю, – сообщил он, подтягивая стакан к себе и делая быстрый глоток. Стакан казался невероятно крошечным в его медвежьей ручище. – Я навел пару справок и вышел на первого потенциального помощника. Завтра утром мои люди в Габдоре должны будут с ним встретиться. – Он знает, где Крейг? – Лучше. По моим расчетам, он не просто знает, где ваш муж, но и сможет добыть нам подробности дела. – Это же прекрасно! – Патрик едва не подскочил на месте. – Это ведь хорошая новость, верно? – Конечно. Но есть и не такая хорошая. Вот. Лиделл накорябал что-то на взятом из пухлой стопки квадратике бумаги и протянул листок Патрику. Это были цифры. – Что это? – Его гонорар.  – Его… это же огромная сумма! – А вы думали, Габдор банановая республика? – невесело усмехнулся Лиделл. – Расценки на взятки там не меньше, чем у нас. – Я… у меня нет таких денег, – выпалил Патрик. Мысли захватила суматоха, он принялся лихорадочно соображать, где достать такие деньжищи. Конечно, можно было обратиться к отцу, но Патрик понимал, что даже у него вряд ли бы была такая сумма. – Есть еще одна информация, которой бы я хотел поделиться, – вздохнул Лиделл. – Возможно, она вам поможет. Патрик лишь молчаливо уставился на него. – Я поспрашивал старых знакомых… и нашел парочку людей, у которых не слишком хорошие отношения с нашим командованием. Зато неплохие отношения с деньгами. Новый листок явил Патрику два имени. Их он уже видел прежде – в газетах, в новостях, а второе из них даже в качестве торговой марки магазина, который в Сиеле был практически в каждом жилом районе. –  Вы… предлагаете попросить у них денег? – У вас есть выбор? – Я… – Патрик запнулся. Очень не хотелось выглядеть хлюпиком, которому дают в руки все карты, но который мямлит и ноет вместо того, чтобы действовать. Но он действительно не представлял, с чего начать. – Я не знаю, как. – Тяжелый случай, – ухмыльнулся Лиделл, снова делая глоток бренди. – Но я представлял, что все будет так. Поэтому уже организовал для вас встречу с одним из них. Будем надеяться, что вам повезет с первого раза. – Встречу? Вы шутите? – Нисколько. Один мой хороший знакомый вхож в круг номера первого из вашего списка. Послезавтра вечером будет небольшое светское мероприятие, и мой знакомый согласился провести вас туда в качестве своей пары. – Пары? — только и смог переспросить Патрик. Он чувствовал себя попугаем, который только сидит и повторяет все, что только что услышал. – Но, подождите, как я могу быть его парой. Он же… – Господи, Патрик, это просто выход в свет. Вас представят, вы поговорите. Это услуга для меня, поэтому от вас благодарность не потребуется. И торжество закрытое, поэтому если боитесь за свою репутацию – то не стоит. Патрик помедлил. Лиделлу он верил, но не верил тем людям, о которых он говорил. В его памяти всплыл один крошечный эпизод, один из тех, что по молодости кажутся веселым приключением, но чем старше становишься, тем яснее понимаешь, в какую передрягу тогда попал. Патрику было семнадцать, тот самый возраст, когда отчаянно тянет на подвиги, а жизнь кажется неоправданно предсказуемой и управляемой всеми, кроме тебя самого. В семнадцать отчаянно хочется стать взрослым, и почему-то взрослость измеряется количеством вещей, попробованных впервые, и числом посещенных мест, где прежде никогда не бывал. Одним из таких мест и оказалась закрытая вечеринка одного богатея. Чтобы на нее пробраться, особого труда было не нужно – юному симпатичному омеге в такие места попасть довольно легко. Особенно когда туда тебя зовет очередной ухажер, невероятно привлекательный и склонный к широким жестам альфа. Патрик тогда и не думал, что это может обернуться плохо. Всего и нужно было, что соврать родителям о ночевке у друга, договориться с другом, а в нужный момент забраться на заднее сидение поданного за два квартала от дома автомобиля и уехать веселиться. Патрику все было в новинку: еда, больше напоминавшая современную скульптуру, бесконечные бокалы игристого нокадского вина, странные танцоры в диких нарядах и обстановка, больше уместная для феруанских любовных романов, нежели для отвязанной тусовки. У мероприятия был музейный флер, когда достаточно зайти, покрутиться возле самых экзотических экспонатов и уйти; уже через полчаса Патрику стало откровенно скучно. Он поставил галочку в своем бесконечном списке «увидеть своими глазами» и понял, что роскошь его не прельщает. Более того, от роскоши у него начинала кружиться голова, а люди, окружавшие его, вызвали весь спектр отвращения от легкой неприязни до желания немедленно дать по лицу чем-нибудь тяжелым. Словом, Патрику довольно быстро захотелось смыться, о чем он и сообщил своему кавалеру. Но тот решил во что бы то ни стало познакомить его «с одним другом». «Друг» оказался альфой средних лет, не слишком красивым, не слишком вежливым, и тут же начал вести себя с Патриком так, будто они знакомы уже полжизни. И когда это настойчивое внимание окончательно встало Патрику поперек горла, он с трудом разыскал своего кавалера, чтобы сообщить, что уходит. «Без проблем,» – обещал кавалер. – «Подожди меня в кабинете, и мы сразу уйдем». Дальнейшая история долгое время напоминала Патрику шпионский боевик: его заперли в этом проклятом кабинете, а через минуту туда зашел тот самый «друг» средних лет и решительно начал распускать руки. Патрик не стал с ним церемониться, а зарядил по лицу и вылез в окно второго этажа, спустившись по водосточной трубе. Он был слишком зол на своего альфу, чтобы рассчитывать на то, что его подвезут, а вечеринка проходила далеко за городом, поэтому домой он вернулся лишь под утро, на в кровь стертых парадными ботинками ногах.  Патрик какое-то время рассказывал эту историю, как анекдот, как «топ-три самых ужасных свиданий в моей жизни», пока кто-то из сослуживцев-омег не намекнул, что он сам бы ни за что не рискнул карабкаться по хлипкой жестянке, и что обычно такие фокусы заканчиваются свернутой шеей. После этого Патрик сообразил, что тогда ему устроили безвыходную западню, а спасли его лишь вздорный характер и готовность к любому подвигу. Сейчас, конечно, он бы поступил точно так же. Но не у каждого окна есть водосточная труба. – О чем задумались, юноша? – поинтересовался Лиделл. – Да так, – пробормотал Патрик. – Просто… скажите, а если бы в такой же ситуации был ваш муж, вы бы его туда отпустили? Лиделл поджал губы в кривой, нерадостной усмешке. – Я знаю, на что вы намекаете. И скажу правду – мой муж ради спасения моей шкуры делал невероятно жуткие вещи. Которые я, знай о них, непременно бы запретил. И сдох бы, потому что… впрочем, если я буду болтать, то Эммет же меня и прибьет. Патрик глубоко вздохнул, задумчиво разглядывая остатки бренди на дне лиделловского стакана. Мелкая желтая лужица отражала узкий пучок яркого света от настольной лампы и широкий, но бледный отсвет работающей лишь в треть силы люстры.  Его любовь к Крейгу переставала быть кипучим потоком радости, к которому Патрик привык. Она становилась мрачной, извилистой, реальной. Сказки кончились. К тому же, он ведь всегда был чертовски везучим. И не каждый альфа с деньгами – подлец. Вернее, не каждый альфа с деньгами так прямолинейно выражает собственные вкусы. – Хорошо, — ответил Патрик. – Я попробую. Но вам придется проинструктировать меня, что говорить. Сомневаюсь, что завтра вечером мне нужно быть капитаном сванийской армии.