я думал о прошлом и моё сердце
начинало биться чаще
я начал терять контроль
я начал терять контроль
Игорь никогда не был ревнив.
Для того, чтобы ревновать, нужно считать что-то — кого-то — своим, а ему не принадлежит ничего.
Это он понял ещё в детстве, растеряв друзей, приятелей, товарищей, остатки семьи, в конце концов от отчаяния растворив и самого себя, бултыхая ложкой в кружке настолько яростно, что трескались стенки — только бы от собственной сахарности не осталось и крупицы, только бы никто не заметил, что что-то такое вообще когда-то было.
У Игоря есть работа, но больше ничего, и его это вполне устраивает — так, во всяком случае, ему твердит зеркало.
Игорь верит, потому что если перестанет верить и отражению, то свихнётся окончательно — никому другому-то не верит.
Прокопенко не в счёт, они своя семья, со своей историей и трепетными воспоминаниями, сувенирами из прошлого и эскизами будущего, они есть друг у друга, и пропади Игорь, они справятся, пойдут дальше, истекая кровью, но поддерживая, не давая упасть, а Игорь же — Игорь рухнет, взвоет и сдохнет.
Потому у Игоря Грома и нет ничего и никого, вожак без стаи, одиночка, но, к сожалению, в реальности это далеко не так драматично-романтично, как воображают не-одиночки, окружённые людьми — зависть тоненько нашёптывает перед сном сказки из лезвий, а он слушает и режется.
Но, как всегда бывает, у жизни свои планы, о которых человек не догадывается, и потому у Игоря совершенно внезапно появляется кто-то — сваливается на руки как невеста, как первые снежинки, неси за порог и оставь себе. Игорь так и поступил, когда Сергей Разумовский, человек-с-экранов, возник перед ним, неловкий, настоящий, сахарный, совсем не такой, каким должен быть, совсем непохожий на него, и теперь у Игоря неожиданно есть партнёр, есть кто-то свой, есть, к кому возвращаться после работы, есть тот, ради кого он дважды думает перед тем, как влезть в драку, и бережёт себя, стараясь просто побыстрее вырубить противника, а не выплеснуть неопознанное варево из чувств.
Теперь у Игоря есть Серёжа, и это настолько в новинку, насколько и привычно, и одна мысль о том, что он снова останется один, что квартира опустеет, покроется пылью и добавит в коллекцию ещё одного призрака вызывает страх, почти панику — Игорь больше не сможет без Серёжи.
Серёжа разбудил в нём то, чего, он думал, никогда и не было — нежность, заботливость, радость, смущение, возбуждение, трепет, мягкость, любовь, счастье, научил смеяться, находить компромиссы, показал целый новый мир, в котором жили другие люди, ходящие вокруг, живущие через стену, но куда прежде не мог ступить Игорь, просто потому, что его не видел вовсе. Но у любой медали две стороны, и отношения не стали исключением, и к нему пришли и другие чувства, которые он старательно прячет и от Серёжи, и от самого себя, задвигая подальше, в темноту, в тишину, потому что им нет места в этой новой сахарной реальности, потому что они прольются кислотой, уничтожат все крупицы, обожгут Серёжу и сожгут его до самых костей.
И всё вполне работало, и всё было чудесно, и Игорь держал на коротком поводке жадность, лишь изредка слегка ослабляя хватку, упиваясь Серёжей, его любовью, его открытыми эмоциями, его улыбками и стонами — но никогда не насыщаясь, будто в груди чёрная дыра, которую невозможно заполнить до дна. Страх, слепленный с гневом, он не показывал ни на секунду, гнева в нём предостаточно и без того, но тот гнев иной, простой, понятный, знакомый как собственные руки, а пришедший вместе с любовью — чуждый, закрывающий веки, набрасывающий на сознание кроваво-чёрную вуаль, и Игорь ни за что не позволит Серёже увидеть и сотую долю этой мерзости, живущей под рёбрами.
Следом, когда Игорь осознал, что Серёжа в самом деле
его, в самом деле с ним, пришла ревность, и поначалу он был сбит с толку, не понимая, что происходит — ведь прежде ему никогда не было страшно что-то потерять, потому что это что-то ему не принадлежало, а тут Серёжа, очаровательный, великолепный, почти колдун, почти дьявол, почти бог, почти эдемский плод, и разве найдётся тот, кто устоит, кто не захочет себе?
А Игорь Гром очень, очень далёк от идеала мужчины, от стандартов здорового человека, способного на здоровые отношения, как бы ни старался, сколько бы книжек ни прочёл, сколько бы фильмов ни посмотрел, сколько бы ни ориентировался на Прокопенко, сколько бы окольными путями ни узнавал у Серёжи любимые типажи и романтические сценарии.
Потому, собственно, всё и пришло к этому — Игорь задумчиво чешет покрывшуюся корочкой царапину на щеке, разглядывая трясущегося парня у стены.
Он не собирался, он думал, что справится, он даже справлялся — поначалу, когда Никитов Станислав Андреевич, двадцать четыре года, уроженец Москва-сити, работающий во «Вместе» на должности замдиректора пиар-отдела, лишь находил поводы встретиться с Серёжей чаще необходимого, улыбался излишне часто, шутил излишне много, таращился излишне пристально и излишне долго. Тогда Игорь мог зажать ревности зубы и удерживать в клетке собственных рёбер, чувствуя, как острые крепкие когти дерут желудок, но всё в порядке, вокруг Серёжи крутятся люди, к Серёже тянутся люди, а он и не понимает, не замечает, отмахивается, если ему сказать, уверенный, что никому не интересен и не нужен — ну, кроме Игоря, разумеется, и это было неплохо.
Серёжа только его, Серёжа не нуждается ни в ком, кроме него.
или схватился за него ввиду отсутствия альтернатив
Нет.
У них всё прекрасно, а этот пацан влез и начал очевидно флиртовать, дарить подарки, звать в кафетерий на кофе и пирожные, болтать о нерабочей ерунде, раздавать советы не по юрисдикции, и Игорь терпел, а Серёжа принимал и не понимал, игнорируя его предостережения и намёки, что всё это рулит не туда —
мы просто общаемся, игорь, не все вокруг геи, игорь, он мой сотрудник и весьма хороший, игорь, быть может мы подружимся, игорь.
Чёрта с два, ага.
У этого хмыря на уме явно дружба только с привилегиями.
Игорь усмехается, снимая кепку и приседая на корточки, коротко оглядывается на Бустера, развалившегося за столом, считающего деньги и чиркающего что-то в своей толстой тетради, пока вокруг переговариваются его парни, курят и смеются.
Всё как надо, по классике, и Игнат, поймав его взгляд, подмигивает — лучший друг, единственный, знающий его с детства, ещё «до».
— Ну что, Станислав Андреевич, потрещим?
Пацан дрожит, лихорадочно кивает, а глаза уже влажные от слёз, переполненные паникой, и зверюга внутри удовлетворённо рычит. Игорь дёргает серебристый скотч, залепляющий рот, под громкий вскрик, и брезгливо косится на прилипшие тёмные волоски, тут же отбрасывая клейкий комок в сторону. Правда жалеет об этом, когда на него обрушивается сумбурный поток извинений, оправданий, мольб и всего прочего в таком же стиле, и это жалко, и неужели этот желторотый поганец всерьёз считал, что подойдёт Серёже, что сумеет защитить его, сумеет стать надёжным плечом, прикрыть спину и не прогнуться? Что его выхолещенной внешности, знаний в айти и курса с психологом достаточно?
Может быть отчасти, может быть даже и да, ведь психолог-то нормальный, настоящий специалист, прошедший обучение, а не пару месяцев слушавший лекции по интернету, и Игорю, наверное, не помешает тоже, чтобы научиться быть более открытым, разобраться со своими тараканами и навесить на особо крупных намордники с поводками, но всё потом, сейчас важно разобраться с Никитовым, донести до его тупого мозга, что чужое трогать нельзя, нельзя даже облизываться.
— Рот закрой.
Блаженная тишина наступает тут же, только Бустер шелестит да ребята гогочут над своими шутками, наполняя воздух тяжёлым сигаретным дымом.
Качественный табак приятно пахнет, Игорь глубоко вдыхает, щурится, разглядывая пацана, и резким движением впечатывает затылок в шершавую стену, несильно, шишка будет, но до сотрясения далеко, и следом вдаряет в живот, до сбитого дыхания и судорожного кашля. Что-что, а бить Игорь умеет, и своими кулаками владеет отлично, на пять с плюсом.
— Ты, я смотрю, борзый очень, совсем берега попутал, раз решил, что можно к чужим парням лезть. Тебя родители не научили, что красть нехорошо?
— Я ничего такого не делал, не хотел, клянусь! Мы просто общались, Сергей —
— Не хотел он, знаем мы таких, а потом раз — и в чужих трусах шарится.
Бустер встревает, отложив свои бумажки, и откидывается на спинку, и все разговорчики прекращаются, и Игорь знает, что ему достаточно махнуть рукой, и Станислава отделают так, что мать не опознает, и это знание приятно греет. И следы спрячут, если потребуется, но Игорь не отморозок, чтобы убивать за флирт, и потому всё ограничится лишь парой гематом и испугом. Ну, на это он рассчитывает, хотя всегда есть риск, что вскроется что-то не то, что кто-то ляпнет что-то не то, а у него сорвёт крышу, как бывает частенько в принципе и касательно Серёжи в частности, потому что порочить его имя Игорь не позволит никому.
— Чего ты с ним церемонишься, дорогой, таких только колотить, ей богу, они по-другому не понимают.
— Слышал? Тут не я один считаю, что ты подкатывал к Разумовскому, а ты мне твердишь, что не хотел. Я видел тебя, видел, как ты смотрел, и в головёшке твоей крутились мысли явно не о заплетании косичек и футболе.
Станислав тяжело сглатывает, елозит, наверное, разминает стянутые за спиной намеренно туго запястья, чтоб точно следы остались, напоминание и предупреждение, но сомнительное доказательство, нынче многие увлекаются играми с кабельными стяжками, спасибо какой-то там американской книжке со странным названием.
— У нас ничего не было, честное слово.
— Естественно не было, ты меня за дебила держишь?
Мотает головой так, что сам себе вот-вот сотрясение устроит, и Игорь устало трёт переносицу, сдерживая порыв влепить затрещину этому болванчику. Как пиарщику, ему известно об их отношениях, чтобы в случае огласки быстро привести в исполнение один из составленных планов, и если с директором, Максимом, никаких проблем, нейтральный мужик, разграничивающий работу и личное, то с этим заковырка — стоило Никитову узнать, что Серёжа точно по парням, как этот умник решил, будто у него есть шанс, будто Игорь тряпка слепая, ничего не заметит и всё позволит. Признаться честно, часть него чуточку восхищена такой то ли смелостью, то ли глупостью — пойти против мента, ещё и с репутацией наглухо отбитого и связями, тут далеко не каждый тягаться возьмётся, а этот влез и не собирался отступать.
Впрочем, приз ведь Серёжа, так что тут Игорь бы и сам попёр против кого угодно.
Но, благо, Серёжа влюбился в Игоря, а не в Никитова, и теперь уже назад не отыграть.
— Простите, такого не повторится, я больше не подойду, клянусь, вы меня больше не увидите!
Смачное харканье заставляет Станислава дёрнуться так, будто курок взвели или в него плюнуть смертельным ядом собираются, и незамеченным это не остаётся, и мужики смеются, с их стороны такой трус и правда кажется шуткой, пародией на мужчину, особенно на фоне самого Игоря, куда тут соперничать, с первого же удара уложит на лопатки, а вторым отправит на больничную койку. Игнат фыркает, ему только в радость помочь в деликатных семейным делах, устранить угрозу, потому что помнит, во что превратился Игорь после убийства отца, а теперь всё переменилось, теперь вместо призраков настоящий человек, настоящая жизнь вместо перекуров между работой.
Игорь благодарен.
— Не увидим, конечно, потому что ты напишешь по собственному и не подойдёшь к Разумовскому на расстояние выстрела.
По плечу хлопают дважды, Игорь поднимается, глядя на протягиваемый пистолет, а Никитов издаёт звук, похожий на задушенный мышиный писк и хрип. Что за жалкий упырь, ничего не случилось страшного, а он вот-вот обмочит штаны или вовсе в обморок рухнет.
— Ты же знаешь, я не люблю оружие.
Игнат пожимает плечами, хитро улыбается, а начищенный пистолет, который не отследить по базам, лежит в протянутой огромной ладони Макара, самого рослого из всех, единственного, кого Игорь не может победить, и Макар скалится ему платиновыми зубами, всеми до единого, и какая-то часть него нашёптывает, что угрозу надо устранять на корню, сразу, резко и быстро, безжалостно, иначе прорастёт, посеет семена, вернётся, когда не ждёшь, и нанесёт удар в спину. Рисковать не хочется, но Игорь не убийца и не маньяк, чтобы калечить, и потому решительно отказывает, возвращая внимание трясущемуся Никитову, который собирается расплакаться.
Быть может, это и правда настолько страшно — похищение посреди дня, поездка в багажнике, обшарпанная заброшка, толпа типичных вооружённых бандюг, полицейский с личной претензией.
Игорь не уверен, потому что сам страха уже давным-давно не испытывал, уже забыл, что это — бояться он умеет только за Серёжу, обоих Прокопенко и немного за Дубина.
— О чём это я?
— Я, я должен уволиться.
— Точно.
На банальный щелчок пальцев снова бесячая реакция как на холостой выстрел, и Игорь даже разочарован, неужели на Серёжу вешался вот этот вот дохляк? Неужели Серёжа заслуживает, чтобы от него так быстро отказывались, неужели никто не видит, насколько он потрясающий, и не желает бороться до конца, до последнего кровавого выдоха? Игорь бы боролся, дрался, сбивал руки до голых костей, кричал до истончившихся до нитки связок, падал и вставал до стёршихся в ничто суставов, пока не сдохнет, потому что таких как Серёжа больше нет, потому что Солнце — одно на всю галактику, и без него жить невозможно.
— Ты увольняешься и исчезаешь, и если появишься в поле нашего зрения хотя бы раз, то больше ты нигде не появишься. Я понятно объясняю?
Никитов кивает, обещает-обещает-обещает, прижимает колени к груди и воняет страхом, а Игорь не понимает, как мог переживать, как мог ревновать, ведь Серёжа бы не смог долго быть с кем-то настолько нерешительным, настолько пустым, чего стоят его шуточки, комплименты, красивое личико и брендовая одежда, если когда доходит до дела, то он пасует, отступает, не способный защитить даже себя. Игорь ревновал, потому что боялся, что Серёжа уйдёт от него к кому-то более стабильному, приближённому к его миру из золота, бегущих строк кода и власти, но это всё глупость, потому что Серёже нужна стабильность, нужна твёрдая земля под ногами и кто-то жёсткий, точно уверенный в реальности, знающий реальность, способный унять тревожные фантазии и не заинтересованный в количестве нулей на банковском счету.
Игорь подходит ему лучше, но не стоит рисковать, на кону чересчур многое, а Серёжа чересчур жадный до нежностей — единственное слабое место Игоря.
— Ну вот и договорились, родной.
Вздёрнув пацана на ноги, Игорь с силой хлопает по спине, вынуждая пошатнуться, и смеётся, толкая к машине с призывно распахнутым багажником.
— Сейчас тебя подвезут, ты приведёшь себя в порядок и оперативно накатаешь заявление, чтобы его уже к вечеру подписали.
— Хорошо, я всё сделаю.
Ещё бы не сделал.
— И надеюсь ты понимаешь, что наша беседа остаётся между нами?
Кивок, растрёпанные пряди настойчиво лезут в глаза.
— Умница.
Игорь зачёсывает ему волосы назад, передаёт парням и отходит к Бустеру, зная, что всё оформят как надо, помяв чуть-чуть пацану бока при выгрузке в противоположном злачном районе, где существует тысячная доля вероятности, что оттуда его вынесут на носилках.
Не то, чтобы это будет на его совести.
Прислонившись бедром к столу, Игорь надевает кепку и прослеживает взглядом уезжающую покрытую грязью тачку, совсем не во вкусе Бустера, чисто деловой инструмент, и пока остальные рассасываются, прощаясь с начальством, Игорю в ладонь тычется бокал с виски.
— Ты с собой набор алкоголика носишь что ли?
— Обижаешь, какой алкоголик, чисто отметить удачное дело.
Чокнувшись гранёнными бокалами, Игорь отпивает явно дорогущий виски, приятно ложащийся на язык чем-то грушевым, вроде печёного пирога, разительно отличающийся от привычного самогона. Другой алкоголь Игорь не признаёт, разве что очень редко позволяя себе выпить с Серёжей шампанское, от которого Серёжу ведёт как от чистого спирта, а ему всё равно что газировка. Прикольно, в принципе вкусно, но напиться таким не выйдет, а от самогона Серёжу вовсе развозит так, что потом не соберёшь, хотя и приступы повышенной тактильности лично его вполне устраивают.
— Не ожидал я, конечно, что ты решишься. Ты когда мне позвонил и обрисовал ситуацию, я, признаться, подумал, что тебя накачали или по башке стукнули.
— Обижаешь, Бусти, какой накачать или стукнуть, я тебе что, задохлик типа этого?
— Дорогой, ещё раз меня так назовёшь, и уже сам будешь в багажнике кататься.
Игорь смеётся, зная, что именно так и будет, и достаёт из кармана завибрировавший смартфон, без дискуссий врученный Серёжей.
Экран блокировки встречает его серёжиной фоткой с официального мероприятия, в костюме и с серьёзным лицом, а заставка — сонным Серёжей в пижаме, с растрёпанными волосами и кружкой в руках.
«ты закончил с работой? можешь по дороге домой купить птичий корм, у нас у окна поселились какие-то птички, не голуби, я пытаюсь без марго определить вид»
Игорь коротко отвечает: «еду куплю», убирает телефон в куртку и залпом допивает виски.
— Прости, пора, дома ждут.
— Ну-ну, совсем тебя приручили, да.
Игнат улыбается, беззлобно, так, как когда-то давно, ещё «до», и у Игоря внутри одновременно и хорошо, и плохо.
Они прощаются, Игорь торопливо уходит, петляя коротким путём и вспоминая расположение приличного зоомагазина, заодно решая заскочить в кондитерскую за каким-нибудь десертом — ревность утихает, прячась где-то далеко, и Игорь надеется, что она не вернётся.
