Герой

      Сорок первое тысячелетие.       Галактика горит в огне.       Будущее уже наступило, и в будущем — самом худшем из возможных — есть только война. На протяжении десяти тысяч лет Млечный Путь служит горнилом для полоумной, тотальной бойни на уничтожение, схватки всех против всех — развязанной немногими, чьи имена забыты, и ведущаяся многими, кому не суждено увидеть её конец. Это суровое, бескомпромиссное, иногда абсурдно-гротескное время, когда позабыты здравомыслие и гуманизм, а миром правит лишь деградация, фанатичная злоба и религиозная резня.       Здесь брат пожирает сестру. Здесь отец и сын — заклятые враги. Здесь красочные космические туманности — вопящие от ужаса поля военных кампаний, а казалось бы далёкие и прекрасные звёзды — всего лишь второстепенные цели в планах амбициозных военачальников и сумасшедших тиранов.       Это час до полуночи — век безумия, предшествующий Концу Времён.       Давно прошёл тот момент, когда возможно было что-то изменить. Не рассчитывайте на счастливый финал. Оставьте надежду. Потому что те, кто должны были её сохранять — отпрыски Рода Человеческого — давно уже стали хуже, чем их самые отвратительные кошмары, которым они ранее сопротивлялись.       Этот мир — сущий Ад. А Человек в нём — коль не грешник, так сущий Дьявол.       В темнейшую эпоху далёкого будущего посреди агонизирующей Галактики стоит утёсом Империум Человека. Это грандиозное и жестокое, дряхлеющее и коллапсирующее царство людей, каждый день проигрывающее тысячу сражений в одном созвездии, но лишь за тем, чтобы одержать тысячу побед в другом. Армии Империума не поддаются исчислению. Его миров — как звёзд в ночном небе и даже больше. А его правитель — не совет и не король, но живой бог — Бессмертный Бог-Император, Царь Царей, Хозяин Человечества, Альфа и Омега, несменяемый владыка всегалактической человеческой империи на протяжении уже ста веков.       Когда-то Империум был всемогущ, а теперь — полностью проиграл. Его дни сочтены. Пока казна пустует, пока вражьи орды стоят под звёздными стенами, объятая мятежами и чумой архаичная человеческая империя прилагает последние усилия, даже переживая терминальную стадию собственной гибели. Промышленные мощности работают на пределе, огромные армии и космические флоты созываются под знамёна — чтобы быть брошенными в горнило галактической бойни, как последняя жертва, призванная восстановить былые позиции Человека, утраченные навсегда.       Многие выступают против Сражающегося Человечества. Ублюдки-еретики. Генетически неполноценные мутанты. Чужеродные ксеносы, порождённые не священным Творением, но богопротивной эволюцией. Орды извращённых каннибалов. Нечестивые ведьмы. Ужасы, пришедшие из Преисподней — и вещи гораздо-гораздо более страшные…       Кем бы они ни были, как бы ни звались и какими бы силами не обладали — воля же их ничтожна. Потому что Бог-Император хочет, чтобы все они сдохли.       Аве.       Вечному Императору требуется грозное оружье, чтобы раздробить черепа своих врагов. А для этого — есть Имперская Гвардия.       Так зовётся основание пирамиды, на которой возвышается Золотой Трон Императора Людей. Самая масштабная машина для праведных массовых убийств из тех, что существуют или будут существовать. Воцарённый на Тронном Мире, Святой Терре, Презревший-Смерть-Пастух-Всех-Стад пользуется ею лично или отдавая приказы непогрешимым помазанникам: Лордам-Военачальникам, Маршалам-Генералиссимусам, многочисленным генеральским штабам, наследственным династиям военных-маркизов или иным чиновником ужасающей военной машины Империума. Именно поэтому в Имперской Гвардии, где чинопочитательство и иерархичность доведены до абсолюта, ослушаться приказа начальника — суть Грех Богоотступничества. Ни мертвец, ни живой не хочет стать неугодным в огненных глазах Лорда Человечества.       Но то, что должно было некогда стать высокоорганизованной, унифицированной военной силой Человечества, за десять тысяч лет мракобесной бойни, лжи и грехопадения — превратилось в полчище из необъятных миллиардов. Среди них — вчерашние дикари и каторжники, крепостные крестьяне, контрактные клерки-невольники, проданные в уплату десятины; дети-солдаты, лоботомиты и фанатики, а вместе с ними — профессиональные убийцы. Рушащийся под собственным весом Империум старается задействовать каждую единицу доступного живого ресурса, и такой варварской, отчаянной политикой обуславливается то неописуемое пёстрое многообразие, составляющее нестройные ряды Имперской Гвардии.       На рубеже сорок первого тысячелетия армии Человека представляют собой нечто архаичное, неповоротливое, буксующее, отстающее, ломающееся при каждом лишнем движении и часто плохо вооружённое, но всё ещё колоссально мощное, что готово снести всё на своём пути. И врагов, и мнимых союзников. Такова Имперская Гвардия, как она есть — уже не совсем армия, но орда, слаженная из тысяч народов, говорящая на миллионе языков, созванная из последних сил для Силового, Священного и Санкционированного Захвата Галактики Млечный Путь.       Внемля зову Терранского Господа и приказам верховных офицеров, вооружённые ненавистью, верой, мимолётным азартом или даже страхом перед собственными начальниками, полчища Золотого Императора вовлечены в бесконечную череду Крестовых Походов, захватнических кампаний, стычек и конфликтов, санкционированных геноцидов или покаятельных войн, растягивающихся на многие десятилетия и световые года. Видя их подвиги, Бог улыбается своим победоносным захватчикам. Его улыбка — атомная вспышка, отражённая в триплексах наступающей механизированной волны.       На миллионе полей воинской славы, оставленных на месте разрушенных городов и отравленных садов, где гуляет вдовий плач и хрип умирающего, победоносно реет над головами героев имперский стяг. Знамя цвета крови и золота, осенённое двуглавым орлом и божественными молниями. Символ первой и единственной цели существования Империума Человека — безраздельного господства Хомо Сапиенс во Вселенной.       Один Империум.       Один Вид.       Один Бог.       Поэтому должно становиться ясно, что войска Императора не колеблются и не отступают. Запуганный, малограмотный, суеверный, образцовый имперский солдат достаточно натренирован, чтобы выбрать другой путь. Он умрёт. По своему желанию, приказу начальника или от рук врага — в целом, это не так уж и важно. Он реально сдохнет. И сдохнет он — как герой.       Этому, очевидно, должны быть доказательства. Они будут.       Где-то в космических пространствах обширной Восточной Окраины, что в Сегментуме Ультима, есть малоизученная область. Необжитый сектор, называемый в Империуме Дамокловым Заливом — кластером газо-пылевых туманностей, в которых медленно танцуют тусклые звёзды. Где-то там есть планета. Далёкая планета. Загадочная планета. Мерзкая планета. Планета настолько чужеродная, что даже растения там — оттенка трупной плоти, цвета индиго.       Планета чужаков. Планета, которая рано или поздно будет принадлежать Человеку. Планета, которую называют Дал’ит.       И вот, на Дал’ите, на последнем рубеже имперских позиций, в последнем окопе, у последней стены, пробитой насквозь из плазменной пушки, сейчас находилось трое последних людей.       Сержант Готтман. Старший корпсмэн Джок. И рядовой-знаменоносец Кори.       Конечно, их имена и должности мало что скажут случайному свидетелю. Но стоит заметить — даже при беглом взгляде между этими бравыми пехотинцами имелись разительные отличия.       У Готтмана и Джока были штаны, у Кори — только голые коленки. Готтман и Джок носили на рукавах сержантских кителей отличительные символы своего начальства, а Кори — был, как это уже понятно, всего лишь солдатом-рабом. Готтман и Джок сидели на земле, ну, а Кори — стоял. Так как рядовым запрещается сидеть в присутствии вышестоящих чинов.       Но теперь, по правде говоря, они стали достаточно уравнены в своих положениях. Все они были разбиты на вид, с головы до пят: вонючие, чешущиеся, серые от бетонной пыли. А рядовой-знаменоносец Кори — ещё и дрожал, как последняя девственница перед первой брачной ночью.       Все они были отважными бойцами Отважного-И-Героического гу’улагианского 8808-го Его Божественного Величества Истребительно-Карательного Мотопехотного Полка. Все они прибыли на Дал’ит с далёкой и таинственной Гу’Улаг Прима — суровой планеты, переоборудованной указом имперского правительства в гигантский концлагерь. Там, на северном полушарии, был полигон для испытания ядерного оружия. А на южном — тюряга для самых злостных нарушителей заветов Бога-Императора: еретиков, пацифистов, содомистов и уклонистов от налогов, уклонистов от призыва на военную службу.       Там же, среди стоэтажных тюремных блоков и протянутых через целые континенты колючих заборов, Имперская Гвардия набирала новобранцев для службы в рядах непобедимой человеческой армии. Это являлось очередным доказательством гуманности и справедливости имперской морали — ведь даже самых закоренелый негодяй имел право на покаяние и искупление во имя Лорда Человечества. Таким образом, благодаря своей экстремально-карательной судебной системе и процветающему рабовладельческого строю, Империум владел на Гу’Улаг Прима практически неиссякаемым источником военных героев, храбрецов, низкооплачиваемой рабочей силы и бесплатного пушечного мяса.       И когда вербовщики пришли в очередной раз, Готтман, Джок и Кони по воли случая оказались вместе.       Комиссар обещал им, что будет круто. Новую военную форму, шикарные лакированные сапоги, честь и славу. Следовало лишь упомянуть это, чтобы заставить образцовых имперских подданных пускать слюнки. В виду специфических условий, общество планеты-тюрьмы состояло из целых знатных родов потомственных заключённых, кланов негодяев, воинствующих банд и каст ломосборщиков, которые буквально жаждали быть застреленными, зарезанными, взорванными и раздавленными во имя веры и правого дела. Считалось достаточно престижным, если кто-то из первенцев гу’улагианцев получал право на ношение младше-воинских чинов. Во всяком случае, военная служба была порядком лучше, чем сгинуть, долбя ломами и кирками вечную мерзлоту для возведения очередной стартовой площадки космодрома.       Пока новоиспечённые рекруты ставили отпечатки пальцев в Договоре о Вечной Службе, комиссар рассказывал всё в подробностях. Про регулярное жалование, достаточное для покупки самых шикарных женщин на цивилизованных планетах. Про сверкающие на широких мужских грудях эмалированные ордена и планки. Про несметные богатства, которые имперским солдатам предстоит разграбить в череде победоносных завоевательных кампаний. Про рубиновый тамбуршток, который он даст им потрогать — если новобранцы не станут нарушать дисциплину и хорошенько отдраят переборки транспортного звездолёта.       Может быть, говорил комиссар, они даже смогут выжить и выйти в отставку. Ведь сто двадцать лет — не такой уж и большой срок, если держать в уме, что Император повелевает своим Звездным Наделом вот уже десять тысячелетий.       Комиссар сказал им, что они станут героями.       Готтман отколупал с фуражки комиссара ошметок розовых мозгов и движением мизинца запустил их в рядового-знаменоносца Кори. Тот вздрогнул. Чуть погодя Готтман напялил фуражку на свой покатый череп — на нем она напоминала детский чепчик. Его лоб виднелся через опалённую дыру на месте золотой кокарды.       — Ну что, — спросил вдруг сержант Готтман. — Кто хочет стать героем?       Он поднял в своих огромных лапах— с ногтями почерневшими и треснувшими — инженерный жилет, до отвала набитый пластиковой взрывчаткой.       Все вдруг замолчали от того ужаса, который им внушал Готтман. Который он внушал всегда — и своим прихвостням-сержантам, и низшим чинам.       Нельзя представить на свете человека более страшного, чем сержант Готтман. Лицо его можно было охарактеризовать только как глиняный бюст, изготавливаемый скульптуром-делитантом, но заброшенный из-за фатальной неудачи. Расстояние всего в два пальца отделяло сросшиеся, косматые брови от злобно торчащего вверх ёжика черных волос. Волос таких жёстких, что казалось, провести по ним рукой — и загонишь занозы. Скошенный лоб подходил для отбивания пуль на излёте. Нос же, не просто сломанный, а сплющенный, размазанный тысячью боксёрских ударов — нависал над непропорционально-широким губастым ртом. Готтман закрыват рот только тогда, когда глотает. Это делает его похожим на плотоядную рыбу. А когда Готтману что-то не нравится — он выдвигает вперёд нижнюю челюсть, двигая ею из стороны в сторону, чтобы все видели его пожелтевшие, кривые зубы.       Сержант Готтман — здоровяк, каких поискать. Длинные мускулистые руки болтаются до самых колен. Туловище плавно переходит в голову, минуя шею. Он сложен, как троглодит. Он был до того огромным и здоровенным, что на него не нашлось подходящей униформы, и поэтому штаны, так как те были ему слишком коротки, он даже не мог заправить в военные ботинки. Всегда, когда Готтман появлялся в казарме, его сопровождали его волосатые щиколотки, которые он нахально всем демонстрировал.       — Я не слышу ответа, — повторил сержант Готтман.       Он повернул голову, пока остальное тело оставалось окаменевшим. Джок и Кори слышали, как лопались пузырьки жидкости у него между позвонками. Это напоминало тарелку радара, ищущего в воздухе вражеский бомбардировщик. Несмотря на свои габариты, Готтман всегда двигается медленно и без резких движений — не как хищник, а как запрограммированная машина для насилия.       Зверский взгляд Готтмана — с глазами настолько тёмными, что не было видно границы между зрачком и радужкой — остановился на старшем корпсмэне Джоке. Джок понял это через пару секунд. Он глянул на Готтмана, глянул на стерилизованную орбитальной бомбардировкой землю у себя под ногами. Он подтянул к себе одну свою ступню, прижал рукой оторвавшуюся подошву разбитого ботинка, а затем отпустил — та отвалилась вновь. Заговорить у Джока сил так и не хватило. Вместо этого он начал мычать, мямлить, хрюкать, кряхтеть — делать всё, что он только мог.       — О, приятель, я… О-о-о… Да… Я сейчас… Подумаю… Да-а-а…       Старший корпсмэн Джок был непроходимо туп да и к тому же труслив, и Готтман знал это превосходно. Они водили знакомство ещё с Гу’Улаг Прима. Джок и Готтман состояли в одном каторжном клане, а затем — вместе работали на трупомолке. Джок, недалёкая, но выносливая скотина, обычно брал тела под ноги, а верзила Готтман — хватал подмышки, чтобы быть ближе к голове. Готтману очень нравилось заглядывать трупам в лица. Особенно его завораживали серовато-красные пятна, появляющиеся у покойника на высыхающих глазных яблоках.       У Джока явные проблемы с организмом. Может быть, наследственный дефект. Даже когда Джок сидит — он обливается кислым, нездоровым беловато-мутным потом. Даже когда Джок жрёт стандартный двойной паёк сержанта, а не сахаридные брекеты, подобранные с тел невезучей штурмовой команды — он всё равно остаётся толстозадым и упитанным. Из-за нарушенного обмена веществ жидкости застаиваются у него в теле, поэтому у Джока всегда раскрасневшаяся морда с выступающими на лбу уродливыми венами, как после марш-броска. В теле у него как будто нет прямых, мужских линий — только откормленные бока да выпяченный живот.       Джок смотрит на мир унылыми свинячьими глазками. Он ещё и близорук, ко всему прочему. Это не служило помехой к службе. Во всяком случае, Джок всё ещё умел прекрасно таскать трупы и обладал достаточным навыком стрельбы, чтобы попасть в цель — например, в башку безнадёжно раненому. Сразу же после вербовки Джок был определён в санитарную бригаду, где он даже добился некоторых успехом — дослужился до чина старшего корпсмена. Это являлось аналогией сержанта в основных частях.       Но, конечно, до авторитета реального сержанта Джоку было далеко. Никто не любит трупосборщиков. И уж тем более — старших, уполномоченных совершать Выстрел Милосердия.       Немного подумав, Джок закусил губу отвратительно выступающими вперёд верхними зубами — явный признак того, что его захватили бурные эмоции. Он, кажется, хотел сожрать сам себя. Пару капель непрозрачного пота скатились по его носу и упали на испачканные, но всё ещё ярко-красные корпсмэновские штаны. Влага даже не впитывалась — настолько была испачканная у него форма. Вся одежда на нём буквально блестела от грязи, пота, въевшейся пыли.       — Ты же знаешь меня, приятель… — заговорил он, часто прерываясь. — Я хороший человек. Я бы с радостью сделал это. Но нашим парням же нужен тот, кто будет им помогать. Я хочу помогать людям… А ты знаешь, с этим не каждый справится. Их надо перенести после смерти в тёплые братские могилы, может, даже поставить табличку. Я ведь могу это сделать… Подумай, Готтман: кто же тогда сможет даровать им Милосердие… Сделать последний выстрел…       Джок мямлил и игрался пальцами с застёжкой пустой кобуры у себя на поясе. Лазерный пистолет он потерял при бегстве с поля боя. Всё было потеряно в последней разгромной схватке: и оружие, и техника, да и весь 8808-й.       Вскоре его речь вновь превратилось в неразборчивое бормотание. Он снова прижал оторванную подошву к порванному башмаку, затем принялся ковыряться указательным пальцем в земле под собой. Земля была полна нестрелянных патронов. Те были нагреты до обезумия местным палящим солнцем.       Готманн чутка попялился на Джока, подвигал массивной нижней челюстью и, к облегчению своего дружка-дегенерата, повернул голову правее. У него как будто был шестерёночный поворотный механизм в шее.       — Да, дружище, полагаю, ты прав. Нам же нужен доктор, а? Ты должен помогать людям. А я — должен ими командовать…       Готманн слегка тряхнул правой рукой, где болталась наполовину оторванная золотистая молния — нашивка сержанта Первого класса.       — Но вы же все понимаете, что инородные ублюдки скоро будут здесь, — продолжил Готтман. — Кому-то же надо совершить эту… Благородную жертву. Мне просто интересно… Кто бы это мог быть, а?       Что-то опять щёлкнуло, словно бездушный механизм, и взгляд сержанта остановился на самом младшем из присутствующих — рядовом-знаменоносце Кори.       Он до сих пор трясётся от страха, притопывая одной ногой, хотя делает вид, что воображает себе ритм какого-то военного марша. Кори — образцовый солдат. Трёхмесячный курс молодого бойца он прошёл за три дня. Этого времени ему хватило, что научится делать самые важные для имперского солдата вещи: ходить строем, получать кнута от дисциплин-сержанта, различать начальников от ротного поручика до убер-штабс-бригфебеля и делать в тренировочном манекене три дырки из пяти. Кори пришлось этому научится, а равно стать образцовым пехотинцем. Если бы он не стал таким, то был бы сослан в офицерский гарем.       Лица на нём не видать — буквально, потому что Кори всегда таскает на себе слишком большую галею из катанной стали, которая перевешивает и норовит сползти ему на глаза. Он не застёгивает её на ремешок, так как всем известно, что застёгнутая каска обычно отрывается вместе с головой. Правый лицевой щиток отломался, а на левом — отпечатались костяшки сержанта Готтмана. Слегка помятый, но всё ещё хорошо отполированный шлем блестел в лучах чужой звезды, как мишень на стрелковом полигоне.       Кори облачён в простую солдатскую тунику. Он перевязывает её пехотным поясом, снятым с предыдущего знаменоносца, и это делает его похожим на доисторического мечника, готового к рукопашной схватке. Это была тюремная роба Кори — прибывшая, как и он, с далёкой и загадочной Гу’Улаг Прима. На тройку-четвёрку размеров больше, чем должно быть, она свисала ему до самой середины бёдер, закрывая грудь, живот, пах, но оставляя открытыми руки, плечи, тощие ноги. За последние несколько месяцев изначально ярко-оранжевая форма истлела до цвета компоста, а в ходе марш-бросков, артобстрелов и бомбардировок покрылась заплатками и швами. Кори, как образцовый солдат, старался держать её в сохранности. Он очень уважал традиции своего каторжного народа. У него на груди до сих пор виднелась нашивка с лагерным номером, и на спине — светоотражающие полосы, нанесённые для простоты обнаружения и уничтожения беглого зэка.       Кори выглядел паршиво и раздавлено. По нему будто колонна танков проехалась. Но вот сапоги рядового-знаменоносца Кори — были совсем другим разговором.       В обязанности имперского гвардейца входит безукоризненное поддержание собственного имущества в идеальном порядке. Его лазерная винтовка, его выбритая морда, его шикарные кожаные сапоги — Кори не было равных в чистке и уборке. Поговаривали, что он мог прикончить человека даже без выстрела, так как начищенная линза-фокусировщик его лазгана сама по себе ослепляла не хуже когерентного луча. Теперь Кори потерял всё. Лазган он бросил ещё при бегстве, а про бритьё под атомной бомбардировкой разговоров и не шло. Так что всё, на чём мог сфокусироваться рядовой-знаменоносец Кори — это его высоченные, черные, кожаные, подбитые гвоздями сапожки.       Даже сейчас они блистают, как на параде. Это казалось совершенно магическим, паранормальным, как Кори удавалось следить за сапогами в таком окружении, когда вокруг были лишь радиоактивные руины, человеческие трупы и взрывы термобарических боеголовок. Попади Кори в Ад — он бы варился там, высунул наружу блестящие, отполированные носки. Хоть сапоги и смотрелись на Кори слишком здоровыми — он выглядел в них как мумия, обутая в рыцарские сабатоны — но значения это не имело. Этим пижонским, божественным сапожищам — завидовал весь полк.       Но 8808-й полк уничтожен. А сержант Готтман — всё ещё жив.       Внезапно что-то хрустнуло, как сломавшаяся пополам деревяшка — это были колени Готтмана. Он вскочил на ноги из положения сидя, очень быстро, невероятно стремительно, неожиданно в сравнении с тем, как он вёл себя обычно.       — Рядовой, — проговорил он вновь привычно медленным, замогильным голосом. — Я хочу сделать из тебя героя.       Кори подпрыгнул, вытянулся стрункой, щёлкнул каблуками гигантских сапог. Сначала он глянул вправо. Потом глянул влево. Видимо, он искал ещё кого-то, к кому мог обратиться сержант. Он, вероятно, даже добился некоторого успеха. Часть его друзей-сослуживцев, обращённая в прах сверхмощным оружием чужаков, лежала на брустверах и развалинах, перемешанная с бетонной крошкой.       Кори посмотрел на Готтмана. Тут же он мастерски выполнил строевой приём «разворот на месте» и начал убегать.       Не очень удачно. Его ноги скользили по краю окопа, песок сыпался вниз. Кори то карабкался, то падал, пытался залезть и сползал вниз… Готтман неистово сжал зубы и тихо зарычал. Кори зацепился краем робы за кусок хлама и свалился обратно в окоп. У него на спине была огромная мишень из серебристой ленты, и под ней подпись: «ПОДСТРЕЛИ МЕНЯ».       — Нет, парниша. Ты не дезертируешь, — сказал сержант Готтман. — Не во второй раз!       Наконец-то Кори выбрался наверх. Но у него не было шансов. Готтман небрежно швырнул жилет со сверхчувствительной взрывчаткой в Джока и одним рывком очутился у края окопа. Он был очень быстр, в этот миг в нём действительно имелось больше от обезьяны, чем у человека. В тот самый момент, когда Кори уже собирался дать дёру, Готтман просто схватил его за сапоги, в районе щиколоток — с такой невероятной силой, что показалось, будто подошвы Кори внезапно приварило к земле температурой инверторного резака. Кори взвизгнул, едва не вылетел из сапог и рухнул лицом в землю.       Чертовски злой и довольный собой Готтман затащил солдата обратно в полу-разбитый окоп, словно падальщик свою добычу. Кори заорал. Тогда сержант хорошенько наподдал ему — вломил по давно небритой морде, по худому животу, дал ему парочку знатных сержантских пинков. В такие моменты Готтман едва ли мог остановиться сам по себе. Это напоминало одну из тех озорных игр, в которые он играл со своими подчинёнными в казарме — состязание в прочности между металлической шваброй и черепной коробкой провинившегося солдата.       Старший корпсмэн Джок сидел рядом и потел за троих:       — Лупите его поаккуратнее, сержант! Вы привлекаете слишком много внимания!       Готтман прекратил избиение. Он приподнялся повыше, выглянул из окопа и привычным жестом окинул ядерную пустошь вокруг себя. Он всё-таки помнил, что враг скоро будет здесь.       Белый диск инопланетного солнца. В зените, высоко в безоблачном небе. Ослепляет. Сжигает. Обжигает кожу, вызывает рак, проказу, лихорадку, холеру, чуму и ужасную, лютую, мучительную смерть.       Руины. По самый горизонт. Повсюду — куда ни глянь. Торчащие из земли фундаменты зданий, обрушившиеся магнитные дороги, высоченные скелеты небоскрёбов, упавшие друг на друга, как детские игрушки. Техногенный улей, выравненный до состояния почти идеальной равнины. Долина смерти, как обычно принято говорить, но слово это — совсем уж безобидное в сравнении с тем, что представляли собой местные пейзажи теперь.       Здесь, на Дал’ите, располагалось крупное логово чужаков-ксеносов. Здесь, в своих сияющих городах-аркологиях, они жили. Здесь они растили своих поганых личинок. Воспитывали из них новых монструозных солдат. Затевали свои поганые планы против Империума и его несменяемого лидера — Бога-Императора, восседающего в великом раздумии на Золотом Троне.       Командование приняло решение выстрелить по ксеносам из космического линкора, чтобы решить подобную оплошность. Выстрелить пару раз. Пару десятков раз. Может, пару сотен. Неделей спустя здесь так же подорвали скромный заряд мощностью всего пятьдесят мегатонн. Но это, естественно, было лишь маленькой шалостью. Никто не считался с мощностью оружия, когда на Дал’ите началась глобальная планетарная война.       Ничто из этого не помогло.       Трупы. Человеческие. Валяются везде. Упавшие в кучи или по одиночке, где их настиг огонь вражеских бронескафандров. Те, кто предсказуемо пытался скрыться в руинах, погибли самыми первыми. Участь оставшихся была не менее страшна. Очень многие лежали прямо на заляпанных кровью носилках, с оторванными конечностями, наспех перетянутыми ремнями и медицинскими жгутами. Расчёт лазерной пушки украсил кишками и печёнками лафет собственного оружия — всё ещё зачехлённого, блестящего от масла. Они не успели сделать даже одного выстрела.       А ведь как всё хорошо начиналось…       Империум знал о присутствии ксеноугрозы в Дамокловом Заливе достаточно давно. Это являлось незаурядной проблемой, решение которой было давно известно. Галактика — это с первого взгляда дом Человечества, который на самом деле кишит сворами инопланетных паразитов и гнёздами ереси. Хотя достоверно доказано, что существование низшей, чужеродной жизни, нечеловеческого думающего существа — ошибочно с логической, моральной и тем более теологической точек зрения. Таково правило, высеченное платиновыми буквами Лекс Империалис. Лишь Человечество — высшая раса, раса господ — достойно держать бразды безоговорочной доминации над звёздами. Император, трижды мир Ему, завещал, что его верным поданным следует без сожаления уничтожить всякого, кто не похож на них самих, если они не хотят, чтобы Галактика, которая принадлежит Человеку, досталась кому-то ещё.       Не стыдись вторгаться. Не бойся нападать первым.       Захвати земли чужака. Истреби его отпрысков. Не оставь камня на камне от его дома. То, что принадлежало ему, объяви своим. Сделай это — и не позволяй чужаку жить!       И в особенности — Империум не собирался оставлять в живых тех, кто обладал чем-то, что интересовало его высших хозяев — лакомыми планетами, полными редкоземельных руд, ценной чёрной жидкости, рабского ресурса и богатыми почвами, так срочно необходимыми Империуму для прокормки своих воюющих орд.       Благая весть о грядущих потрясениях распространялась, словно пожар, который раздувала вездесущая Церковь и флотилии посыльных кораблей, транслирующие призывы к священному и праведному ксеноциду. Уже скоро имперское духовенство устроило Собор, где объявило всех нечеловеческих обитателей Дамоклова Залива не просто ошибкой Творения, а настоящими наивысшим Таргетис Экстерминатис, а их родные звёздные системы — священными землями, нуждающимися в немедленном освобождении и очищении. Использую всеобщую религиозную и геноцидальную истерию, Верховные Лорды промульгировали, что сам Бог-Император повелел им об организации богоугодного захватнического мероприятия, напрашивавшегося в этом секторе космоса.       Несмотря на своё бедственное положение феодального декаданса и технического упадка, Империум всё ещё умел воевать. Но ещё лучше — он умел войны разжигать.       Крестовый Поход, призванный принести Империуму быструю и легкую победу, был созван незамедлительно. Силы его казались неисчислимы: огромная космическая армада из кораблей боевых и транспортных прибыла к пограничью Залива, чтобы сопровождать множество полков Имперской Гвардии. Дабы избежать путаницы, те были поделены на двадцать три различных армии, начиная от Первой Наступательной и Второй Бронетанковой — Армата Оффенсив и Армата Пугнус — и заканчивая Двадцать Третьей Тыловой — Армата Плебеюс. В неё-то, как раз, и входил Отважный-И-Героический 8808-й.       Натиск передовых армий стал всесокрушающим. Необъятная человеческая волна излилась на территорию самонадеянной чужацкой федерации и успешно продвигались вперёд по всем направлениям, разрушая всё на своём пути. Обладая подавляющим преимуществом в космосе, в огневой мощи и массовости, имперский колосс наносил удар за ударом, и каждый удар — знаменовал собой падение новой планеты или даже звёздной системы. Таким образом, уже через несколько месяцев разгорячённые и жаждущие скорого триумфа человеческие армии нацелили макроорудия на первые защитные рубежи планеты под названием Дал’ит.       В то время цивилизованный и технологичный Дал’ит всё ещё сиял узорами цветущих городов, которые стали замечательными мишенями для подготовительных орбитальных ударов. Имперское командование не собиралось тянуть с Дал’итом — оно замышляло насмерть пнуть его сапогом по голове и двинуть далее. План, уготовленный этой райской планетке, был прост и шедеврален, как стандартный пехотный лазган. Захватить экваториальные космопорты. Казнить правительство. Взять под контроль месторождения и жилы. Присвоить — в конце-то концов — эту чёртову чёрную жидкость, которую ещё не успели высосать проклятые инопланетяне. А из несчастных чужацких рабов — сделать рабов счастливых, имперских и санкционированных.       Это должно было стать не войной, а лёгкой прогулкой, где нашлось бы место даже для паршивцев Двадцать Третьей Тыловой. Так, например, когда передовые части раздолбят треклятых защитников и продолжат наступление, ребята из 8808-го Истребительно-Карательного должны были заняться санкционированным массовым уничтожением низших рас. Им предписывалось вступить в бой с местным населением, которое на самом деле не население, а вездесущие шпионы и диверсанты. Все города, что ещё уцелели после ковровых бомбардировок, им бы следовало оцепить, изолировать и превратить в грандиозные гетто и Лагеря Очищения. Это было бы просто шикарно. Всё, что им оставалось бы делать — это следить за напряжением на электрозаборе да отстреливать немногих выживших.       Но Имперская Гвардия получила отпор на Дал’ите. То, что должно было стать молниеносным истреблением — превратилось в затяжную бойню планетарных масштабов.       Потери в Первой и Второй Армиях доходили до шестидесяти процентов. От некоторых передовых полков — остались только изодранные штандарты. Это не уменьшило рвения имперских сил. Всем тогда казалось, что огромные потери, понесённые войсками противника, даже младшему писарю всё ещё гарантировали ордена и премии, а солидные потери в имперских войсках первой линии — есть по сути всего лишь новые должности и грядущие повышения. Лелея свои заоблачные стратегические мечты и рассчитывая на Терранскую Милость, имперские штабы сделали ставку на ошеломляющий удар с наскока. Был дан приказ на приступ. Наступление должно было продолжаться.       Всё было спланировано. Первая Наступательная и Вторая Бронетанковая отступили. Им на замену были направлены Третья, Четвёртая и Пятая Пехотные Армии. Когда и им стало не сладко, и те отошли на прежние рубежи — в бой героически отправились Шестая Инженерная и Седьмая Воздушная. А за ними — и следующая, и следующая, и следующая…       Медленно, но уверенно арьергард становился авангардом. А когда в бой вступила Двадцать Третья Тыловая, возглавляемая 8808-м Истребительно-Карательным — худшими из худших, неподготовленным, небоеспособным сборищем вчерашних зэков и надзирателей — после неё вступать в бой оказалось попросту некому…       Это был разгром.       Готтман быстренько посчитал тела. Даже больше, чем он думал. Он злобно посмотрел в сторону, где проходило нечто вроде дороги — просто вытоптанная, вдавленная траками техники тропа. По ней-то вчера и проехался 8808-й. А вернулись — только Готтман, Джок и Кори.       На дороге и у обочины стояла колонна, застигнутая врасплох. Кусочек былого величия Второй Бронетанковой, а может — какой ещё, название которой он не знал. Груды металлолома, металлические коробки, лопнувшие, пробитые, расплавленные, размалёванные в парадные цвета. Эти танки предназначались для прорыва, а теперь их башни лежат в километре отсюда. Герои-танкисты, все в обгоревших лохмотьях, повисли вверх ногами в неестественных позах, зацепившись формой за броню или застряв в люках. Один кусок мяса одиноко лежал на земле — во время пожара ему оторвало ноги.       Парни из 8808-го тоже здесь. Посреди проезда стоит грузовик, и в нём — сидят люди. Дохлые, разумеется. Всем взводом. Что-то взорвалось у машины под днищем — и взрывная волна сломала им позвоночники и конечности, разбила головы всмятку о жёсткую крышу кузова. Быстрая смерть. Но, будем честны, не слишком героическая.       Готтман прищурился и оглядел безжизненное белое небо. Он ждал смерти с небес каждую минуту, но сейчас, почему-то, было чертовски тихо. Это давало ему возможность реализовать свой весёлый и героический план. Готтман заполз обратно в укрытие, под тень последней стены, нависавшей над окопом с одной стороны. На ней при помощи красной краски и офицерских мелков кто-то накарябал: «Кто прочитал — тот СДОХНЕТ!».       Готтман проворчал что-то на своём, обтёр вымазанные в обувном креме руки о штаны и сплюнул обезвоженной слюной. Он больше не собирался это терпеть.       Он развернулся и увидел Кори. Его лицо выражало эмоцию между «сейчас будет ещё один труп» и «я уже помер». Он вытянул руки перед собой и держал в них что-то невидимое — потерянное полковое знамя или свою винтовку, забытую и брошенную. Такие же окаменелые руки бывают у дешёвых игрушек-солдатиков. Ярко-красная свежая кровища стекала по его разодранным коленкам, затекала в широкие голенища обуви и смачивала вьющиеся волосы на худых ногах.       — С меня хватит твоих штучек, рядовой… К бою — готовсь!       Совершенно ошалевший и перепуганный Кори ударил себя кулачком в грудь и принялся скакать на месте. От этого Готтман стал сам не свой. Он шагнул к Кори, схватил его за грудки и со всей дури впечатал его в стенку окопа. Ноги рядового беспомощно заболтались в воздухе. Громоздкие сапоги — остались стоять на земле.       — Мне показалось, мозгляк, или ты сейчас сделал что-то невероятно предательское? — спросил Готтман. — А, рядовой? Ты хотел сбежать, гадёныш!       Из-под каски на Готтмана выпялила пара перепуганных глаз.       — Я жаждал вступить в бой, сэр!       — О, каков полудурок. Ты же знаменоносец, Кори. Флаг! Где твой флаг, чёрт побери?!       — Я…       — Ты бросил его, не так ли? — продолжил сержант. — Ты выкинул его, когда драпал вместе со всеми, и ты рассчитывал, что я не замечу этого и подумаю, что, может быть, ты никогда его и не носил. Но я заметил. Ты знаешь, что бывает с теми, кто допускает потерю полкового знамени. Но, видишь ли, я где-то оставил свою плётку… Так что побудь ещё немного образцовым солдатом — и не делай так, чтобы я бил тебя чем похуже… Замри, кретин!       Готтман разжал хватку. Кори выдохнул и упал обратно в свои сапоги. Не успел он и дух перевести — как Готтман закинул на него взрывной жилет. Руки сержанта были быстры и небрежны. Готтман использовал липучки и шнурки, чтобы закрепить хитроумное приспособление, делающее из оплошавшего солдата — прославленного военного героя.       В конце Готтман поправил шлем Кори, нахлобучив его посильнее. Здесь он остановился большим пальцем в углублении на металле, оставленном осколком. Потом Готтман удовлетворённо хмыкнул. Он превосходил Кори на полторы, а может и на две головы, и если бы рядовой поднял глаза, то не увидел бы ничего, кроме жёлтой улыбки сержанта и его кривых губ, покрытых хлопьями омертвевшей кожи. На груди у Готтмана блестели внушительные сержантские значки: «Мастер ускоренных курсов палача-экзекутора», «За отличие в причинении физических и моральных страданий», грозная «Галактика, пронзённая штыком» и даже платиновый орден «Неудержимое Победоносие».       — Другое дело, салага! — ободрил Готтман рядового. — Теперь ты выглядишь, как настоящая боевая единица. Не стоит тебе так бояться. Тебе же читали свитки по искусству войны, и тебе бы следовало понять, что даже самая славная битва — это лишь совокупность методов доставки до врага чего-нибудь взрывающегося. Кому какая разница — чем всё это доставляется: стволом пушки, ракетой… Или этими прекрасными, образцовыми, отполированными сапожками…       Готтман опустил взгляд ниже, на сапоги рядового-знаменоносца Кори. От этого жеста на его покрытой щетиной недочеловекообразной морде возник второй подбородок.       — Я не боюсь, сэр! — выпалил вдруг Кори. — Просто… Я беспокоюсь. Может, знаете… Нам повременить? Вдруг, этого груза будет недостаточно… Над надо поискать больше!       Кори с надеждой посмотрел на своего начальника-убийцу. Готтман ухмыльнулся — и от этого у Кори затряслись коленки. Вид его стал ещё более ужасающим, чем прежде. Готтман натянул прострелянную фуражку себе аж до самых ушей и отошёл в сторону. Он принял какое-то невероятное положение тела: левая рука в сторону, правая вверх — как у командира батареи, палящего фосфексными снарядами по гражданским массивам.       — Не волнуйся, боец! — рявкнул Готтман с внезапной энергичностью. — Старший корпсмэн Джок!       Толстяк Джок взлетел, как если бы его потянули за невидимые ниточки марионетки.       — Я!       — Заряжай! — и Готтман сделал отмашку правой рукой.       Джок неумело щёлкнул каблуками, ударил себя правым кулаком по жирной сиське и развернулся на месте. Прихрамывая, он пошёл в сторону опустошённого блиндажа. Оторванная на половину подошва его ботинка глупо шлёпала при ходьбе. Через минуту Джок вернулся — весь красный и довольный, со своими ужасно торчащими вперёд верхними зубами. Джок улыбался самым наглым образом, а на горбу у него — был ранец от вокс-станции, буквально переполненный, трещащий по швам от набитой в него взрывчатки всех калибров и мощностей.       — О, Кори! Какая чистая, благородная жертва с твоей стороны… Честь для меня! — приговаривал Джок, едва не ликуя от счастья. — Я даже затянул лямки. Я ведь знаю, ты любишь потуже…       У Кори подкосились ноги. Тогда Готтман схватил его за хилый бицепс своей огроменной ручищей, которой он мог обхватить сразу несколько таких бицепсов, как у Кори.       — Вот это силища! — присвистнул Готтман. — Занимаешься, рядовой? Вижу же, что занимаешься. Мне кажется, ты был создан для этой роли. Ты только прикинь, что подумают твои мама и папа. Герой! Их сынишка — военный герой, как и они сами…       — Но… — сглотнул Кори. — Мои мама и папа — ломосборщики, а не военные!       — Грёбаная чушь. Их, скорее всего, должны были забрать на службу сразу же после тебя. Давай, солдат, надевай! За маму и папу…       — Нет!       — Что «нет»?       — Я не хочу умирать, сэр!       Готтман резко вмазал Кори коленом промеж ног. Рядовой заскулил и захотел осесть на землю, но Готтман твёрдо держал того под руку. Готтман наклонился и заговорил ему на ухо:       — Только не говори, что ты думал, что это кончится как-то иначе. У тебя в яичках сейчас доза радиации, как от неплохой атомной бомбочки. Так что ты сдыхаешь сейчас, как мужчина, либо позднее, но чертовски мучительно. Думай, болван! Если ты выживешь, я нажалуюсь нашему новому комиссару о твоём грёбаном проступке, и он даст приказ засунуть тебя в телокосилку…       — В телокосилку, сэр, пожалуйста! Засуньте меня лучше в телокосилку!       Звонкая затрещина заткнула Кори и сбила каску с его головы. Бесполезный кусок металла со звонким звуком упал и куда-то укатился. На лбу у Кори, с прилипшими от пота и крови волосами, красовалось новенькое рабское клеймо из незамысловатой комбинации цифр.       — Заткнись и слушайся своего сержанта. У нас мало времени!       Готтман и Джок приступили незамедлительно. Они накинули на своего товарища героическую ношу, и тогда стало ясно, что такой груз для него слишком велик. Рюкзак со взрывчаткой то и дело норовил сползти. Тогда Готтан вытянул из своих черных штанов ремень и обмотал им Кори, затянул кожаную полоску на последние две дырки, так что Кори теперь едва мог дышать. То же самое было проделано и с ремнём Джока.       — Какое-то грёбаное богопротивное дерьмо, — приговаривал Готтман, изрыгая одно ругательство за другим. — Не хватает мощи… Жирдяй, ко мне! Добавление к максимальной нагрузке!       Джок опять отошёл, но вскоре уже стоял по правую руку от Готтмана и передавал ему всякую дрянь, оставшуюся в окопе после мимолётного сражения — всё, что могло взрываться, гореть и плавиться. Готтман стал запихивать это в рядового-знаменоносца Кори.       — Вот так, солдат, вот так… Вспомни, чему тебя учили в лагере. Договор о Вечной Службе, твоя присяга… Давай, вспоминай… Долг… Отвага… Честь!       С каждым словом Готтман засовывал в Кори всё новые приблуды для убийства. Он начал с парочки фраг-гранат и одинокой магнитной ампулы с турбоглицерином, а закончил — скромной батарейкой от плазменной винтовки, которую он закинул Кори за шиворот. Кори поёжился — батарея была слегка горячей, так как её не успели израсходовать.       Когда дело было сделано, Джок с Готтманом сделали три шага назад и замерли, оценивая своё хитроумное изобретение.       — Он выглядит, как ишак! — заметил Джок. — Я хотел сказать… Одноразовый герой! Чёрт, это так волнительно…       — Как настоящий человекоснаряд, — возразил Готтман с явным довольством. — Но чего-то не хватает…       Он снова подошёл к Кори и принялся снимать с себя всевозможные значки и побрякушки. Их Готтман стал прикалывать на грудь Кори — какие-то криво, какие-то вверх ногами. Даже своё великолепное платиновое «Неудержимое Победоносие» — Готтман воткнул на самое видное место. Затем он подозвал к себе Джока, одним движением отодрал у него парочку кроваво-красных алюминиевых черепков и запихнул их в нагрудный карман солдатской туники Кори.       — Видал? Теперь они твои! Достойная награда для героя, — кивнул Готтман уважительно. — Добавит осколков.       — Сэр, я…       Кори опять что-то замямлил, но Готтман тут же остановил его жестом.       — Нет нужды, дружище! Я замолвлю за тебя словечко. Твоя благородная жертва не будет забыта. Я прикажу написать твоё имя на снаряде и пальнуть им по клетке с синемордыми уродцами. Как там тебя зовут?       — Кори…       — Поли! — воскликнул Готтман, ковыряясь мизинцем в ухе. — Хорошее имя! У меня есть кое-что для тебя…       Готтман порылся в ранце, и вдруг Кори с ужасом обнаружил, что в руках у него оказался армированный кабель, тянущейся из рюкзака и заканчивающийся скобой и предохранительным кольцом — гранатным запалом, присоединённым к детонационному шнуру. Сержант явно смыслил во взрывотехнике.       — Кидал гранаты? — спросил Готтман, демонстрируя самодельный детонатор. — Здесь будет даже проще, потому что граната — это ты. Вытащи колечко и отожми железяку. У тебя будет целых десять секунд, так что не забудь помолиться. И ещё — не более сорока метров! Наверное. Короче, чем ближе, тем лучше.       Готтман засунул взрыватель в трясущуюся ладонь Кори и отошёл назад, чуть поодаль, где стоял Джок.       — Ну, что, готов?       Кори раскрыл ладонь, поглядел на лежащей в ней детонатор и поднял отрешённый взгляд на сержанта:       — Сэр, вы же знаете… Это моя первая война!       — Оу… Походу, она станет твоей последней, — неряшливо пискнул Джок из-за широкой спины Готтмана, выковыривая передним зубом грязь из-под ногтей. — Люди… Частенько умирают на войнах. Все мы умрём, дружище. Я тоже… Когда-нибудь потом…       Тут же они с Готтманом переглянулись, и Джок заскулили от взгляда сержанта. Готтман двинул массивной челюстью, и на его морде заиграли толстые и уродливые желваки.       — Этот придурок имел ввиду другое! — изрыгнул Готтман. — Определённо, мы побеждаем в этой войне. И как только сюда прибудут наши подкрепления — победа будет у нас в руках. А потом и не будет никаких войн, потому что те, кого не должно существовать, эти чёртовы чужаки — уже сдохнут! Героическая победа! И твоя героическая жертва, рядовой! — и он ударил себя огромным кулаком в грудь с такой силой и с таким звуком, будто в отдалении выстрелила небольшая бронебойная пушка. — Вечная слава тому, кто сдыхает первым!       Но Кори его, кажись, и не слушал. Он задрожал, скорчил кислую рожу, опустил руку с детонатором — и зарыдал. Зарыдал так громко и протяжно — не как девственница перед первой брачной ночью, а как девственница-потаскуха, уличённая во лжи и приговорённая к кислотной кастрации.       Готтман тут же бросился на помощь. Он подскочил к рядовому, схватил его за башку и резким движением вдавил лицом себе в грудь, заткнув насовсем. Кори замычал и постарался освободиться, но всё было тщетно.       — Поплачь, поплачь, сынок, — приговаривал Готтман. — Путь героя тяжёл и самоотвержен…       Сержант оглянулся по сторонам, опять высунулся из окопа. Вокруг лишь покойники, а небеса — чисты, как и прежде. Но это ненадолго. Они привлекают слишком много внимания.       Так продолжалось пару минут, пока рядовой не заткнулся. Схватив Кори за волосы, Готтман отодрал от себя рядового. На чёрном сержантском кителе остались одно большое пятно — слюняво-сопливое, и два поменьше — слезливые. Харя у Кори стала совсем жалкой — красной, помятой и опухшей. Готтман авторитарно топнул ногой и принялся расхаживать перед рядовым, с хрустом заламывая пальцы и разминая толстенную шею.       — Такое никуда не годится. Это реальное богопротивное дерьмо, рядовой. Ты знаешь, я могу приказать сдохнуть тебе и просто так, если бы Бог не сберёг тебя до текущего момента. Ты выжил одним из тысячи — а этого много стоит! Похоже, Император улыбается тебе — за твою мощную человечью душу, — тут Готтман остановился перед Кори и ткнул пальцем-сарделькой ему в грудь, в брусок гексогена. — Точно! Ты знаешь историю о ефрейторе-мученике Леви?       — Никак нет, — всхлипнул Кори. — Полагаю, сэр, мне не знакома история о ефрейторе-мученике Леви…       — Это чертовски паршиво для тебя, ублюдина! — заорал Готтман, но тут же замолчал и одёрнулся по сторонам. — Леви-Поли. Поли-Леви… У вас даже имена одинаковые. Комиссар рассказывал мне о нём. Очень героическая история. Этот тип был одним из наших, только из другого полка. Из, вроде бы… Нетерпимого-И-Самоотверженного 8807-го. Ты знаешь, когда-то ефрейтор Леви был таким же рядовым уродцем, как и ты, и он так же был призван в Имперскую Гвардию. Может, он когда-то тоже служил знаменоносцем в своём полку. Может быть, ты даже знаешь ту войну, в которой он участвовал…       — Никак нет, — шмыгнул носом Кори. — Полагаю, сэр, я не знаю ту войну, в которой участвовал ефрейтор…       — В той войне, в которой всем врагам Императора пришёл кирдык! — взбесился снова Готтман, на этот раз совершенно не стесняясь. — И все они сдохли, и их проклятые миры взорвали мегабомбой! А когда враги думали сдаться, тут то и пришёл тогда ещё рядовой Леви. Во время очередного прорыва он стал первым, кто ворвался в штаб врага, и при помощи стропореза зарезал там сразу двадцать, нет, пятьдесят, сто высших офицеров за каких-то пару часов! Ты прикидываешь, солдат? Он приканчивал быстрее, чем телокосилка, и получил за этот подвиг звание ефрейтора!       Кори утёр заплаканные глаза и с прозрением посмотрел на сержанта.       — Вы хотите сказать… Этот Леви пережил свою первую войну?       — О, конечно нет! — отмахнулся Готтман. — Он сдох — но как! Ефрейтор Леви наступил на водородную мину, атакуя в первой волне, чтобы расчистить дорогу осадным машинам. Но он, как ты уже понял, был ещё и мучеником, и поэтому Бог-Император позволил ему не просто стоять у подножья своего Трона, но и заправлять собственной Небесной Казармой!       Челюсть рядового-знаменоносца Кори отпала до самой земли — и тут стало видно, что у него не хватало парочки нижних резцов.       — Небесной Казармой?..       — Да, придурок, именно так! Небесная Казарма — это то, куда командируются все герои-солдаты. В Рай им путь закрыт, так как в Рай попадают только сержанты первого класса и офицеры, но и Небесная Казарма — это даже лучше, — Готтман наклонился к рядовому и заговорчески прикрыл рот рукой, как если бы их кто-то мог подслушивать. — Поговаривают, что у каждого она своя, и каждый в ней — сам себе начальник…       Некоей тонкой аурой повеяло в этот момент. Из прожорливой пасти сержанта донёсся аромат ладана и блаженного гашиша, лакированный козырёк фуражки будто бы отразил добрый-предобрый золотой свет. Готтман говорил про убийства, про водородные мины и смерти, а его зубы, подточенные кариесом, сверкали блеском священных мраморных колонн Гималайского Дворца, и его измученные гингивитом дёсна налились красным, словно эмалированная мозаика в самом великолепном соборе. Это было прекрасное зрелище. Даже в воздухе словно бы раздалось невероятное ангельское пение — хотя, скорее всего, у всех людей просто были слегка пробиты барабанные перепонки после близкого артобстрела.       Кори некоторое время помолчал. Затем он со скрежетом почесал щетинистый подбородок и совсем серьёзно, без опасок и стеснений спросил:       — А там можно командовать?        — Там можно раскомандоваться, сколько хочешь! — страшно подмигнул Готтман. — Командовать по полной — и кнута не получать! В Небесной Казарме есть рота, а в роте — семьдесят два отборных рядовых, подчинённых лишь тебе. Подумай: целая рота героев, которых можно драть кнутом и гонять до изнеможения. Ты будешь хорошим командиром, солдат. И это я ещё не упоминал, что тебе, как командиру, наконец-то выдадут штанишки…       Готтман шлёпнул Кори по голому худому бедру. Кори не смутился. Готтман положил огроменные ручищи рядовому на плечи и слегка потряс.       — Решайся! Ты думаешь, что то, что я рассказываю тебе, сущий бред. Но это правда. Не будь правдой, не хотели бы тысячи таких же как ты — стать героями Императора. Ты видишь, солдат: по всей Галактике отважные воины становятся человекоснарядами и человекотральщиками, чтобы повторить подвиг ефрейтора-мученика Леви. Благодаря их великой жертве живёт и побеждает Империум. Ты ведь не хочешь, чтобы Империум… проиграл?       Всю эту мимолётную атмосферу — как рукой сняло. Кори весь напрягся, стиснул кривые зубы. Его бицепсы стали как будто мощнее, наполнились праведной силой. Жиденькие волосы встали дыбом; худое, вытянутое лицо перекосило судорожной гримасой ужасающей решимости, самоотдачи, бешеной ненависти, жажды ошеломительной победы. И даже медали, присобаченные ему на грудь криво-косо — блеснули как-то злобно, как вспышка отдалённого ядерного взрыва!       — Никак нет, сэр! — тявкнул рядовой-знаменоносец со звуком собаки, которую ударили палкой по голове.       — Империум проиграет! Проиграет из-за тебя! — Готтман продолжал орать, и капельки слюны полетели в лицо Кори, как при таинстве церковного окропления. — Ты только представь мир, который будет, если наши армии потерпят поражение! Страшный, несправедливый мир! Мир, где рядовой не будет получать кнута от дисциплин-сержанта; где младший чин не обязуется отдавать тройной поклон при виде убер-штабс-бригфебеля! Мир без телокосилки и четвертования мотоциклетной бригадой, без правды и святости, без Небесной Казармы, чёрт побери! Мир без… Им-пе-ра-то-ра! Неужели ты хочешь такой мир, а, солдат?       — Никак нет, сэр!       — Ты его хочешь! Ты реально хочешь такой мир, говнюк, где чужаки станут давать кнута человеку? Может быть, ты хочешь, чтобы твоя мамашка-шлюшка легла под чужака? А вдруг ты хочешь, чтобы и твой папка…       — Никак нет, сэр!       — Ты реально хочешь! Хочешь, чтобы у твоих братьев было по четыре руки, а твоей сестры — щупальца и жвалы! Да ты, гнида, и сам бы их хотел!       — Никак нет, сэр!       Готтман поднёс к лицу Кори свой огроменный, волосатый кулак размером с человеческую голову, пропахший горючим и потом, с ободранными костяшками, покрытыми коричневой коркой. На тонкой шее рядового в ужасе подпрыгнул выдающийся кадык.       — Ты хочешь этого? Ты правда хочешь жить, рядовой?       — Никак нет, сэр! Так, э… Секундочку!       Одним махом Готтман схватил Кори за шкирку и швырнул на землю, затем ударил ногой старшего корпсмэна Джока, заставив сделать то же самое, а потом — прыгнул на них сверху. Он потащил их за собой, пока они не оказались у передовых укреплений. Готтман приподнялся на руках и выглянул над перекрученной, заржавевшей колючей проволокой. Невесть как уцелевшая стена всё так же защищала их с тыла.       — Нет времени на обсуждения! Гляди, там… Враг у ворот!       Он указал на горизонт, откуда протянулась заваленная трупами дорога — и где поднималась рыжеватая песчаная буря, вызванная бронированным конвоем чужаков…       Т’ау.       Это только кажется, что просто сказать. Чтобы произнести такое дебильное слово правильно, человеку надо не до конца сомкнуть рот, прислонить язык к одним передним зубам, а к другим — не прикасаться, и медленно-медленно выдыхать, складывая губы в трубочку… Вот такое оно — имя, достойное ублюдских чужаков!       Проклятые т’ау — синемордые ублюдки, язва на теле Галактики. У них, как и у людей, две ноги, две руки и одна тупая башка — однако на этом сходства полу-разумных тварей с высшей расой заканчиваются. Правдивая имперская пропаганда говорит, что этим дикарям чужда цивилизованность и высокодуховность, они совершенно ничего не производят, но чертовски воняют. Самые галантные из офицеров Имперской Гвардии развлекают себя, отрубая им головы на скорость. Если встретил т’ау — надо его приубить. Если узнал, что где-то живёт стая т’ау — неплохо было бы обстрелять их чем-нибудь тяжёлым. Поджарить т’ау. Утопить т’ау. Зарядить т’ау и выстрелить им из дальнобойного гладкоствольного миномёта. От такого мир сделается только лучше.       У них ведь даже детёнышей нет, а так, полупрозрачные личинки. А сами т’ау, говорят, и боли не чувствуют. Как микробы.       Низшая раса, чего уж там!       Ужасные инопланетяне всё приближались и приближались, стремительно и неумолимо. Их охотничьи отряды прочёсывали руины, очищенные от человеческих сил, и уничтожали тех, кто пытался дать отпор. Уже вскоре из маленькой точки на горизонте военные силы т’ау превратились в хорошо различимую патрульную колонну, мчащуюся над остекленевшей землёй на гравитационных подушках, поднимающую тонну радиоактивной пыли, как какая-то роскошная процессия Сил Ада!       Минута, другая — и вот уже стали различимы боевые машины чужаков, их чудовищные, отвратительные корпуса формы перетекающей воды — без единого следа заклёпок и сварных швов, украшенные экзотическими инопланетными символами. Среди них находились мобильные транспорты и атакующие анти-гравитационные танки, имевшие броню оттенка одновременно камуфляжного и невообразимо пёстрого — такого цвета, который человеческий глаз не мог различить с точностью. Эти высокотехнологичные пилотируемые механизмы приблизились так близко, что скоро стали хорошо видны разрушительные пушки на плоских башнях, смертоносные импульсные орудия и обтекатели самонаводящихся ракет, угрожающе блистающие в лучах белого солнца.       Трое людей лежали и боялись даже шелохнуться. Сержант Готтман почувствовал, как скатилась по низкому лбу и растворилась в срощенных бровях большая капля пота. Старший корпсмэн Джок слизал солёную флагу с верхней губы. Рядовой-снаряд Кори — просто лежал, придавленный сверху своими приятелями и грузом взрывчатки. Низ его туники задрался, оголив бледный тощий огузок, который он напряг с такой силой, будто увидел перед собой лагерного надзирателя, вооружённого нейро-пыталкой. Стало понятно, что в очертаниях первобытных, дикарских бронемашин люди опознали тех самых монстров, так лихо и играючи разделовавшихся с ударными частями.       Чистильщики, пришедшие добить выживших людей, продвигались организованно, но самонадеянно. Упивавшиеся триумфом т’ау сделались достаточно храбры, чтобы сбросить скорость, когда они рассматривали руины на предмет тех, кого можно было бы превратить в решето.       — Давай, — приказал Готтман. — Небесная Казарма ждёт…       Готтман аккуратно встал, поднял с собой Кори, а затем, рыкнув рядовому парочку неразборчивых слов, взбодрил его десятком хлестких пощёчин и дал мощный пинок под зад.       И Кори побежал быстрее всех.       — Вперёд, отважный мальчик! — поддакнул Джок ему в след. — Гвардия не знает страха!       Кори умел быстро бегать. Он же образцовый солдат. Сержант и старший корпсмэн недолго смотрели, пока рядовой не скроется внизу по склону, виляя среди завалов и кратеров — лишь голые ноги сверкали. Затем они принялись за дело.       — Пора бы и нам убегать, — подумал вслух старший корпсмэн Джок. — Валить с этой дьявольской планеты!       Готтман кратко кивнул и сорвал с головы осточертелую фуражку дохлого комиссара, запустив её куда подальше, словно бумеранг. Быстренько отодрав с рукавов опознавательные знаки, золотые молнии и красные черепа, Готтман и Джок стали собирать пожитки.       Такой у них был план. Вся эта затея с вторжением — пошла не по плану с самого начала. Новости о скором отступлении с Да’лита ходили давно, и поэтому сержантский состав 8808-го был уведомлен о точке эвакуации, организованной в ближайшем экваториальном космодроме, чудом уцелевшем после боевых действий. Со дня на день их там дожидаются последние челноки, готовые стартануть и убраться восвояси. До туда — всего несколько часов, если бы не инопланетные отряды зачистки.       И их следовало ошеломить и задержать, если последние выжившие рассчитывали сбежать в то время, пока фронт окончательно рушился. Скромная человеческая бомба, определённо, станет для синемордых преследователей сюрпризом.       Джок суетился, как неуспевающая домохозяйка. Он пыхтел и запихивал за пазуху разбросанные повсюду сахаридные брикеты и пластиковые упаковки сухпайков. Те выпадали у него из-под кителя и падали на землю — ведь у Джока теперь не было поясного ремня. Джок поднимал их и засовывал обратно, повторяя так целую минуту — а потом застыл на месте, так как понял, что суетится один лишь он.       Сержант Готтман просто лежал на земле и почёсывал вывалившееся брюхо.       — Д… Дружище? Почему ты не собираешься?..       — Ещё успеем, — буркнул Готтман, не отводя взгляда от горизонта. — Я хочу посмотреть.       Джок подошёл поближе и тут же начал катать грязные катышки между пальцев. Он явно нервничал.       — Видок хороший… Но, сэр! Я думаю, будет не очень хорошо, если мы останемся тут! Мне немножко страшно…       — Не переживай. Я всегда смотрю за тем, как они взрываются.       — Всег… Да?       — Да.       Джок наклонил голову набок и закусил нижнюю губу. Он начинал осознавать.       — Сколько раз ты это делал?       Готтман поднял взгляд в небо. Рот его открылся, губы беззвучно двигались — Готтман считал в уме, но сбился после первого десятка.       — Много не бывает. Мне это нравится.       — Тебе… Тебе нравится взрывать чужаков?       Готтман задумался. Вдруг на его морде появилась уродливая ухмылка, оголившая воспалённые верхние десна. Джок почувствовал, как волосы на икрах у него встали дыбом.       — И их тоже, — ответил сержант.       Джок притих и сел рядом. Готтман оглядел землю перед собой и увидел руку офицера первой волны — оторванную и присыпанную землёй, сжимающую посмертно цифровой бинокль. Готтман схватил костлявый ошмёток, разжал окоченевшую хватку и припал глазами к окулярам.       Разрушенные человеческие позиции, оборудованные на возвышенности, гарантировали солидный обзор и оставляли наблюдателя незамеченным. Рассмотреть хилую фигурку Кори не составляло труда, хотя тот удалился на уже приемлимое расстояние. При помощи бинокля Готтман смог обнаружить его озирающимся по сторонам в поисках врагов, переминающимся с ноги на ногу, прячущимся возле огромной несработавшей ядерной ракеты, воткнувшейся в землю почти что вертикально, под углом в восемьдесят градусом. Закоптившиеся сопла торчали вверх, как листья туземной пальмы. Кори попробовал прислониться к снаряду, но тут же отпрянул — видимо, ракета была раскалена солнцем или ещё не успела остыть после того, как прошла верхние слои атмосферы со скоростью в шесть раз выше скорости звука.       И ещё т’ау, т’ау были там так рядом!       В метрах ста, сорока, тридцати, всё ближе и ближе… Дело шло по плану. Они остановили своим машины, чтобы обследовать местность. Готтман лежал и видел, как целая толпа инородных ублюдков рыскала среди руин, держа свои импульсные винтовки наготове — по-видимому, благодаря своим примитивнейшим, первобытным электромагнитным сканерам т’ау были осведомлены, что где-то здесь ещё теплилась жизнь. Но они не предполагали, что эта жизнь — ходячая пара центнеров взрывчатки в стандартном эквиваленте.       Рядовой Кори тоже увидел чужаков. До этого момента его рука всё так же сжимала запал. Неприметный солдатик так близко подобрался к ним, что мог бы устроить солидный массовый ксеноцид, просто дёрнув за чеку!       Но он не стал этого делать.       Боязливо оглянувшись назад и не увидев перед собой кулаков сержанта или ствол комиссара, приставленный ему к башке, Кори преисполнился малодушия. Он смекнул, совершенно ясно, что собственная жизнь ему дороже посмертных наград и вечного уважения товарищей. Он выбросил запал и стал пытаться освободиться от груза взрывчатки: от всех этих зарядов пластида, гранат, плазменных батарей, но ни черта не мог сделать — так как ремни и застёжки, которыми его связали товарищи по службе, оказались слишком запутаны! От этого он просто запаниковал ещё сильнее. А лишние звуки — привлекли внимание синемордых.       Дело перестало идти по плану.       — Что там происходит?! — спросил Джок, щурясь, обкусывая ногти сразу на двух руках. — Что-то я ничего не вижу…       Готтман заскрежетал зубами и опустил бинокль. Резиновый наглазник блестел от пота.       — Рядовой-знаменоносец переходит на сторону врага. Он, похоже, предаёт нас прямо сейчас… Солдатское отродье! Но, полагаю, у меня есть решение такой проблемки…       Следующим движением, выученным и твёрдым, Готтман запустил руку во внутренний карман формы и достал оттуда пульт связи — ручную вокс-станцию для младших офицеров.       Дистанционный детонатор.       — Этот вонючий ранец… Я вытащил оттуда блок управления и передатчик, — продолжал Готтман. — Но я оставил там антенну и экстренную батарею. Она как раз рядом с инициирующим зарядом. Этот заряд взорвётся, как миленький, когда на него подадут электричество. А подаст электричество — экстренная батарея, когда получит сигнал на антенну…       Сержант нажал на переключатель и активировал пульт. Экранчик загорелся зловещим зеленоватым светом. Свинячьи глаза Джока разрослись до размеров телеметрических снайперских прицелов.       — Оу… А…       — Что ещё?! — шикнул Готтман, возясь с устройством. — Говори отчётливее, жирдяй!       — А… Та штучка, которую ты ему дал?       — Запал? Он не работает, не подключён вообще никуда. Я дал ему ненужный провод.       — Зачем?!       Готтман ухмыльнулся и чутка помедлил с ответом.       — Этот выродок подорвал бы нас всех в первую секунду за всё, что я с ним сделал… Не будь он полнейшим идиотом. Это же славная традиция гу’улагианских полков. Рядовой всегда хочет прикончить сержанта. Сержант хочет замочить ротного поручика. Ротный поручик не прочь завалить убер-штабс-бригфебеля. Ну, а убер-штабс-бригфебель… — Готтман зажмурился, прикусил антенну рации, а затем резко вытаращил глаза. — Хочет убить вообще всех! Поэтому нельзя доверять младшим чинам. Они всегда имеют счёты к своему начальнику, и они думают, что если замочат их, то это придаст им авторитета… Хотя им даже нельзя поручить добротное самоубийство!       Сержант сжал кулаки и зло посмотрел в сторону далёких руин и боевых машин инопланетян, окруживших место, где засел рядовой-знаменоносец Кори. Подушечка его пальца лежала на кнопке, отвечающей за связь.       — Поэтому нелегко быть начальником. Надо уметь вовремя избавляться от подчинённых до того, как им придёт мысль поквитаться с тобой. Чтобы тот, кого ты убиваешь, не убил тебя до того, как ты убьёшь его, чтобы предотвратить убийство себя. Простая схема…       Джок сидел парочку мгновений, а затем всё наконец-то понял. После этого он очень сильно и очень заметно повеселел.       — Ну… Тогда это очень хорошо, что у нас есть такой хороший сержант, как ты!       — Заткнись, жирдяй, и смотри. Смотри, старший корпсмэн Джок! Сейчас я покажу тебе красоту…       И Готтман протянул руку вперёд — руку, в которой был сжат коротковолновый передатчик. Его погнутую антенну он направил прямо, словно палочку дирижёра или какой-то волшебный жезл, ровно туда, где застыл в ужасе рядовой Кори, взятый на прицел патрулём чужаков.       — Да будет… Смерть!       Он нажал кнопку.       Ба-бах!       Такого красивого взрыва не видал ещё никто! Внезапно как будто бы наступила звенящая тишина, и после неё измученная земля содрогнулась, отдала концы, пошла мурашками. От вибрации в воздух повсюду поднялась пыль. Сначала — короткая яркая вспышка, а из неё — океан огня, вихрь, оглушающая взрывная волна, столп из вырванной земли, обломков, оторванных кусков тел, горячей пыли… Ближайшие здания, доведённые до состояния бесформенных груд мусора, рухнули и сложились под собственным весом.       Всё закончилось быстро. Страшная тень одиноко поднялась над местом свершения богоугодного массового убийства. Готтман выбрался из укрытия, выкинул детонатор и сверил оценивающим взглядом грибовидное, непроглядно чёрное облако, что закрыло собой белое инопланетное солнце. Впечатляет, конечно… Но так много мороки!       — Сойдёт, — проговорил он без лишних эмоций.       Вдруг что-то плюхнулось в паре метров неподалёку. Готтман и Джок упали, вжались в землю и закрылись руками, но сразу расслабились, когда поняли, что это было.       Готтман встал и подошёл к дымящемуся сапогу. Взвесив его в руках, он принюхался, вытряхнул из него обугленный кусочек стопы и приставил его подошву к собственному ботинку. Размерчик был — самый подходящий.       — Действительно… Герой! — сказал сержант Готтман с неподдельным уважением и окинул взглядом бескрайний пейзаж разрушения и войны вокруг себя. — Найти бы, где второй…       Раздался звук тормозных движков.       Стена за спинами людей взорвалась.       Обеих отшвырнуло ударной силой, словно те ничего и не весили. Готтман покатился и ударился невероятно больно, ведь он даже не успел сгруппироваться. Ничего не было видно. Готтман почувствовал теплоту у себя на разбитом лице. Ему разорвало кровеносные сосуды на лбу. Сержант вытер кровь и позвал:       — Джок! Жирдяй, ко мне!       Звон в ушах был ему ответом. Готтман прополз на четвереньках вперёд, непонятно куда. Вскоре он увидал старшего корпсмена Джока — лежащего на животе в неестественной, смехотворной позе, задницей вверх. С головой, расплющенной в фарш тяжёлой каменюкой.       Над ним, в тумане из пыли и гари стояла ужасающая инопланетная тварь.       Её бронированные металлические ноги превышали человеческий рост. Её гидравлические руки — превратились в носители самого страшнейшего оружия, которое только мог создать нечеловеческий разум. Порождённый дикарской наукой прожорливый реактор гудел, и от звука этого хотелось опустошить мочевой пузырь. Бездушный, механический взгляд маленьких электронных глаз-окуляров застыл на человеке в чёрной униформе имперских карателей, стоящем на коленях в луже крови своего приятеля.       — Несправедливо, — процедил сержант Готтман сквозь зубы и медленно, как он всегда это делал, поднял руки. — Ладно, дерьмо. Ты победил. Я сда…       Полыхнула скорострельная импульсная пушка. Не протяжно и заливисто, а короткой очередью, бесстрастной, запрограммированной, достаточной для того, чтобы быстро прикончить. Юркий бронескафандр т’ау недолго оставался на месте, качнул высокоточными визорами, издал краткий коммуникативный сигнал и удалился прочь на реактивной тяге — прямиком в безоблачное, такое яркое и красивое белое небо.       А вот сержант Готтман уже никуда не пошёл. Потому что его разорвало надвое — от правого плеча и до самого паха.       Из 8808-го не отступил никто.       Битва за Да’лит окончилась.       Имперская Гвардия смогла эвакуироваться с планеты. Понеся колоссальные потери, армии Императора бежали с позором, оставив на занятых территориях лишь выжженую землю, руины и трупы собственных товарищей. В скором времени тот же исход ждал и все остальные человеческие армии в этом секторе Галактики, на всех фротах, на земле и в космосе. С этого момента обескровленное, ввергнутое в хаос командование более не совершало попыток и попросту не могло предпринять крупное наступление или как-либо вернуть себе инициативу. Тем самым, был решён исход всего Дамоклова Крестового Похода — сокрушительное, безоговорочное поражение Империума Человека.       Империум не смог добиться в ходе этой захватнической кампании ни одной из своих первоначальных целей. Лакомые ресурсные россыпи, способные склонить весы тотального галактического конфликта, оставались подконтрольны окрепшим чужакам. Родные системы чужаков — всё так же сияли тусклыми звёздами, навевая тихий ужас на имперских поданных и их высоких хозяев. А жаждущие отмщения армии и звёздные эскадры молодой и амбициозной Империи Т’ау — продолжали рыскать возле имперских границ сериями успешных контратак и рейдов, превращая некогда умиротворённый Дамоклов Залив в очередную зону затяжной и кровавой войны на истощение.       Впрочем, едва ли такая неудача могла заметно пошатнуть золотой имперский штандарт. Ведь на тысячу и одно поражение, которое ежедневно претерпевал Империум, в другом месте всё так же находилась тысяча эпизодов, когда враги Императора оказывались окружены, раздавлены, взорваны и перемолоты, скальпированы и оскоплены, а их священные земли — подвергнуты чисткам и разграблению полчищами героев Имперской Гвардии. И хищный имперский орёл высоко парил над своей добычей.       К тому же, благодаря усилиям Двадцать Третьей Тыловой Армии, вставшей насмерть для прикрытия отступления, многие основные подразделения Крестового Похода остались сохранены, и их потери — оперативно восстановлены рекрутами с ближайших вассальных планет. Никто не заботился о той жертве, которую принесли им предшествующие. Едва отойдя от шока, стороны вновь пришли к состоянию мрачного нейтралитета, служившего лишь прелюдией к очередной бессмысленной и свирепой бойне.        Всё шло своим чередом. И не стоит даже говорить, что взамен аннигилированного, вырезанного под корень Отважного-И-Героического 8808-го Его Божественного Величества Истребительно-Карательного Мотопехотного Полка — с далёкой и таинственной Гу’Улаг Прима уже вскоре прибыл Стойкий-И-Удалой 8809-й Его Императорского Благородия Ударно-Штурмовой Моторизированный — ещё более неподготовленный, небоеспособный и жаждущий подвигов во имя веры и правого дела.       Это было сорок первое тысячелетие.       Вот уже сто веков Бог-Император бездвижно восседал на Золотом Троне. Десять тысячелетий Империум Человека нёсся в пучину мрака и безумия — и падению этому не предвиделось конца. Казна безнадёжно пустовала. Полчища врагов стояли под звёздными стенами. Последние промышленные мощности работали на пределе, и огромные армии и флоты собирались под знамёна, чтобы быть бесславно уничтоженными — в войне, которая на самом деле была давно проиграна.       А Галактика, тем временем, продолжала гореть в огне…