Вдвоём

      — Иногда я спрашиваю себя, зачем ты это делаешь, — говорит Моцзэ, устремив взгляд в потолок.       — Что именно?       Хвост Цзяоцю вполне можно использовать как хорошую метёлку. Поднятые в воздух пылинки почти не отвлекают, но в глубине души раздражают неимоверно. Щекочут ноздри, как агрессивный яркий флёр из специй, мешают сосредоточиться. Моцзэ очень хочется наступить на этот самый хвост-метёлку. Не из злости, а из элементарного желания вырваться из охватившего его странного оцепенения. Как будто это происходит впервые — небольшая комната, тёплые дощатые полы светлого дерева, тонкие циновки, стрёкот из приоткрытых окон и шелест листвы. И ялики. Частые проблески в ночном небе, похожие на несущиеся куда-то по своим делам звёзды.       Кто-то скажет: это Лофу, тут всё несколько иначе, чем на Яоцине. И они будут правы. На Лофу нигде не ощущаешь себя в безопасности. Может быть, потому что они здесь и не за этим — скорее наоборот. Вот почему и оцепенение, когда рядом находится Цзяоцю, воспринимается им иначе, более остро. Как краткая передышка.       — Зачем ты стараешься, — продолжает Моцзэ. — Даже Девушка-дракон не посоветовала генералу ничего конкретного.       — И мудрейшие не могут разбираться во всём на свете, — безмятежно отвечает Цзяоцю. Хвост делает ещё несколько ленивых движений по полу, как самостоятельное существо. — Или ещё просто не время.       — Не время для чего?       — Для того, чтобы найти лекарство. Ты же знаешь, Моцзэ, что всему своё время.       — Мы даже понятия не имеем, есть ли оно у нас.       — Всегда, — посмеивается он.       Моцзэ сомневается не из личной неприязни к Фэйсяо или кому бы то ни было, а из собственной болезни — какого-то отдающего отчаянием реализма. Острые бульоны, меняющиеся один за другим ингредиенты, и всегда неизменный результат. Кошмарный, как явление кровавой луны.       Он не верит. Или просто смирился. Или почти верит, но что-то мешает. Каждый раз, встречаясь с Цзяоцю здесь, на Яоцине, где угодно, ложась на циновку, вытягивая гудящие от только начинающей наваливаться усталости ноги, он высказывает очередное «не верю». Цзяоцю только улыбается. Цзяоцю…       Совсем другая личность.       — Ты мне не веришь?       — Верю.       — По глазам вижу, что врёшь, Моцзэ. Все юноши вроде тебя такие лжецы? Или всему виной грязная работёнка?       — Перестань.       Долгоживущие виды так снисходительно относятся к тем, кому повезло то ли меньше, то ли больше. В этой снисходительности сквозит исключительная доброта — по крайней мере, от Цзяоцю. И даже ей хочется заорать треклятое «не верю».       Цзяоцю оправдывает слово «юноша» тем, что он действительно выглядит слишком молодо. Моцзэ предпочитает оставлять его комментарии без внимания.       — Грязная работёнка, но абсолютная чистота в мыслях и в окружающих предметах, — продолжает лис. — Напомни, почему мы сегодня у меня?       — Хотел взглянуть на бардак, который ты устроишь. А ведь для нас так старались.       — Это организованный хаос. Почти как в еде. Кстати, как тебе сегодняшний ужин?       Как кровавая луна, хочется сказать Моцзэ. Нет, как какой-нибудь пылающий гигант где-то далеко-далеко, оторванный от обитаемых миров. Кипящий котёл, наполненный красной от перца субстанцией, идеальной формы, плавающие ломтики рыбы, моллюски в раковинах, зелёный лук. Он принимал пищу с присущей ему сдержанностью, но вспыхивающей боли в желудке унять не мог. Затем это что-то, всё такое же кипящее и неугомонное, понесло его в чужую комнату.       — Остро.       — Тебе станет лучше.       — Я не уверен.        Разговоры о генерале и её недуге травят не хуже самых смертоносных ядов. Обязательно наступает момент, когда он краем глаза цепляется за мечущийся хвост. Он подозревает, что Цзяоцю переживает не меньше. Не столько из-за происходящего, сколько из-за того, что они никогда не остаются наедине. Между ними всегда есть третий, даже когда циновок всего две, а главный предмет их забот забывается сном где-то через стенку.       Очередной ялик проносится в небе — видно вспышку света, тёплый ветерок обдувает лицо, опуская капюшон.       Хвост всё ближе.       Он находит себя всё так же лежащим на спине, но слышит, ощущает Цзяоцю на собственных бёдрах. Он слышит, как щелкают застёжки, скрипят ремешки, как что-то влажное шлёпается на ладонь — другую ладонь, вопреки всему мягкую, как шёлк.       —Подожди, — голос не принадлежит ему.       — Что?       Цзяоцю больше не улыбается. И в какой-то момент чудится Моцзэ совершенно незнакомым. Вероятно, потому что не так уж часто этой стороне положено главенствовать.       Долгоживущие виды так снисходительно относятся к тем, кому повезло то ли меньше, то ли больше.       Я должен быть на его месте. Я должен раздевать его, как будто мне это раз плюнуть.       — Она не спит.       — Не сейчас, Моцзэ. Мне всё равно.       Всегда трое и никогда по отдельности. Никогда вдвоём, какую комбинацию ни сложи.       — Будет горячо, но ты ведь стерпишь?       Смазку он делает сам — в своём неизменном стиле. Их циновки сдвигаются друг к другу, может быть, потому что так тянутся два тела.       — Пенис — свежеочищенный огурец или морской слизень, — Цзяоцю обнимает его со спины, закрывает в этих объятиях, нашёптывая на ухо. — Кожа — тончайшая рисовая бумага. Мышцы…       Моцзэ в его руках выгибается, забывая, как делать вдох. Ладонь на члене, мокрый звук режет уши. Звук грязи. Грязь он ненавидит. Сердце заходится так, что от вида плоти, скользящей в чужом кулаке, сладко сводит в низу живота. Она живая, приходит на ум. Но это попросту не может быть правдой.       Густой мех бледно-розового хвоста, накрывшего ноги — неимоверная жара. Она не спадает ещё какое-то время, держит его цепко в своих когтях, и, кажется, каждый на Лофу просыпается от его приглушенных стонов, придушенных стонов, от крика, которого он никогда не издавал — тот исчезает где-то в груди Цзяоцю, затихает там, как эхо, уступая место хрипу. Он пачкает спермой белые стройные бёдра — и сам же рвётся промокнуть их тряпицей.       Цзяоцю ему не позволяет.       — Ещё немного.       Они лежат в темноте, они не живые существа, они — нечто скомканное, не принадлежащее себе. И всё же принадлежащее друг другу.