Королевский замок

      Принятие в состав Советского Союза и становление Калининградом Вильгельм принял с поразительным равнодушием. Множество глаз следили за холодным выражением его лица во время Постдамской конференции, в основном с презрением. Глаза, янтарь которых изрядно потух, не дернулись ни разу. И, несмотря на жалкое зрелище в виде двух костылей и сильного тремора рук, они выражали только ледяное безразличие. Война и правда выжигает чувства.       Квартиру выделили в полуразрушенном доме возле центра теперь уже Калининграда. То немногое, что осталось после бомбежек. Помещение находилось на третьем этаже - последнем. Каждый раз подъем по пустой лестнице на костылях занимал минимум минут двадцать. В самой квартире стояла только буржуйка, кровать с ржавыми пружинами, плита, газоснабжение у которой работало с вечными перебоями, и ванная, такая же облезлая и холодная. Всё это Вильгельм тоже принял с равнодушием. Радости не было, не было солнца, не было хотя бы малейшей веры в будущее. В то же время ненависть тоже отступала. Вернее, превращалась в тягучий чёрный мазут, растекающийся где-то на задворках сознания, вырисовывающий вечную небольшую морщинку между бровями от перманентно нахмуренных бровей.       Приходилось встречаться и работать с различными городами и людьми. Каждый норовил плюнуть ядом. Несколько раз костыли летели на землю в ходе нападений за немецкий акцент, а телу приходилось терпеть очередные избиения, снова хмурить брови и скалить зубы. Он не будет извиняться. И это он тоже принял.       Кошмары снились практически каждую ночь. В них приходилось вновь и вновь переживать боль от падающих бомб, уничтожающих здания и тысячи мирных людей. Как будто в средневековой казни, когда человека разрывали на части. Приходилось так же вновь надевать нацистскую форму и поднимать распрямленную ладонь к солнцу. Не раз терпеть унижения от немецких городов за неверность идеологии. Поначалу просыпаясь в холодном поту, дизориентированный и трясущийся, Вильгельм чувствовал только боль, скребующую и ноющую. Позже он к ней привык.       Однако в сорок восьмом кошмары приняли новую форму. Форму двух пылающих алой ненавистью бездн. Тот разговор с Берлином в Москве, вернее его последствия, клеймом отпечатался в сознании Твангсте. Алые глаза человека, который напал на него в безумном наваждении, спровоцированном немецкой речью, он начал видеть каждую ночь. К страху, который испытывал Вильгельм, просыпаясь, он так и не смог привыкнуть. Это был страх мести. Ибо сколько бы Твангсте не пытался убедить себя, что избежать участия в войне на стороне нацистов, установки концлагерей в Кёнинсберге он не мог, чувство вины и ненависти к себе не оставляло. Подавленное где-то в глубине души, оно всё же влачило там своё существование. Сталинграду было, за что мстить. И с этим Вильгельм не мог смириться.       Кошмары поутихли только после третьей встречи со Сталинградом. Вильгельм до сих пор помнит то тихое «Прошу прощения за тот инцидент». Они пожали руки. Было стыдно. Ведь извинялся Григорий, а не Твангсте. Хотя всё существо немца кричало, что должно быть наоборот.       Город, тем временем, постепенно восстанавливали. Намного медленнее, чем другие советские города. Многие за несколько лет после войны практически или полностью оправились. Вильгельму приходилось обходиться костылем. Ну хотя бы уже только одним. Он предполагал, что причиной этому были так же люди. Немецкое население вывезли, Калининград заселяли советскими гражданами. Архитектура менялась, менялся быт. Что-то в сердце воплощения города нещадно ныло. Наверное, это была тоска по Кёнинсбергу. Однако в это же время начало происходить что-то необычное. Начал происходить Волжский. Они встречались на собраниях. Сначала просто кивали друг другу, потом Григорий при встрече протянул руку, и Вильгельм пожал её. Не иначе как с уважением. После этого при каждой встрече они стали пожимать друг другу руки. Что-то в лице, глазах, исполинской фигуре Волжского поражало, привлекало, даже немного заставляло трепетать. Перекидывание парочкой дежурных фраз начало развиваться, перерастать в диалог раз-другой. И Твангсте соврал бы, если бы сказал, что это было не приятно. Это было что-то новое. После практически пяти лет молчания появился тот, с кем можно было бы поговорить. И Вильгельм почувствовал, как перестает быть равнодушным.       В течение года стали случаться личные встречи вне собраний. Прогулки по Москве вдвоём за обсуждением всего на свете. Григорий рассказывал о Волге и её буйном характере, о русских обычаях и том, как любит баню, о детстве. Вильгельм же зачастую обращался к философии, рассказывал о тевтонцах, пруссах и янтаре. Возвращаясь домой, немец уже не чувствовал того холода пружинистой скрипящей кровати, белой плитки в ванной. В какой-то момент в дневнике Вильгельма появились слова: «И я вижу, как в будущем пробивается свет».       Волжский первым пригласил Вильгельма в Сталинград. По письму. После его прочтения Твангсте минут пять просто смотрел на буквы, выведенные размашистым, неаккуратным почерком. Почему-то именно это приглашение запустило в голове цепочку мыслей, тяжелой рефлексии. Ведь свою вину Вильгельм отпустить так и не смог. Что удивительно - такую сильную вину он чувствовал только перед Сталинградом. Неужели это можно было считать знаком того, что этот исполин с алыми глазами, которые кстати окончательно перестали сниться, и огромным, как выяснилось, сердцем стал Вильгельму …дорог? Иррационально, но факт оставался фактом, и на очередное собрание в Москве Твангсте ехал куда более охотно, зная, что перед и после удастся увидеться с Григорием. Кстати в голове немец уже давно прозвал его Gregor. Сподручнее было, ведь, несмотря на идеально выученный русский, думать он продолжал на немецком. Однако при живом общении обращались они друг к другу, как товарищ Волжский и товарищ Твангсте. И Вильгельм поехал. Можно даже сказать сорвался, взяв срочный отпуск, первым же поездом, прихватив с собой только небольшой чемодан и трость, которая заменила костыль.       Григорий встретил его на вокзале, уставшего и помятого. Тогда Вильгельм впервые увидел его улыбку. Одними уголками губ, легкую, но такую теплую. Они встали друг напротив друга, смотря в измученные, но искренне радостные лица друг друга.       – Здравствуйте, товарищ Волжский.       – Рад, что вы приехали, товарищ Твангсте.       Преголь была послушной крохой по сравнению с Волгой. Как же поразили немца сила и буйство этой реки. Смотря на красоты степей и курганов, величие возвышающейся Родины-матери глаза Вильгельма снова начинали блестеть золотом янтаря. Ну а Григорий, видя это, не переставал улыбаться. Ходили по городу они целыми днями, хоть и медленно. Ноги Твангсте всё ещё периодически подводили, поэтому Волжскому приходилось частенько брать его под руку. Вильгельм не был против. Он не помнил, когда последний раз чувствовал себя так хорошо и защищенно, поддерживаемый огромной, сильной и работящей рукой Гриши. Морщинка меж бровей осталась, однако хмурился он заметно меньше. Лицо, которое раньше отдавало лишь ледяным безразличием, теперь выражало скорее тёплое спокойствие.       К вечеру последнего дня визита, ноги Вильгельма совсем устали. Они тянули тупой болью, и даже трость и сильная рука исполина Волжского не помогали от постепенного замедления и постоянных передышек. Когда в очередной раз в безлюдном вечернем парке, Твангсте остановился возле скамьи и сказал, что ему надо передохнуть, Сталинград посмотрел на него с особой теплотой и …сочувствием? Помог опуститься на скамейку и сел рядом.       – Прости, что измотал тебя этими бесконечными прогулками. Мне не стоило, – сказал Волжский, изучая лицо Калининграда, который облокотился на спинку скамьи и прикрыл глаза. В какой момент они перешли на ты, никто из них не заметил. Да и не хотел замечать.       — Ну что ты, Gregor, я соглашался на это, будучи прекрасно осведомленным о своей травме и ни о чем не жалею.       Волжский посмотрел на него удивлённо:       — Грегор?       Вильгельм резко открыл глаза. Он даже не заметил, как сказал это. За мгновение стало вдруг страшно, что этим обращением он только что разрушил все выросшие за эти пять лет отношения, без которых он уже слабо представлял свою жизнь. Но, к его удивлению, Волжский перевел взгляд вдаль и сказал:       — Грегор. А мне даже нравится. Необычно, — и, немного помедлив, добавил, пока Вильгельм переваривал эти слова: — Ты тогда будешь Вилей.       Тысяча эмоций отразилась на обычно холодном лице Твангсте. От шока и непонимания до какой-то радости и облегчения. Волжский, видя это, заулыбался ещё шире. Удивительно. Как же удивительно сложилась судьба. Ведь человек, каких-то пару лет назад приходивший к нему в кошмарах практически каждую ночь, сейчас сидит и называет его Вилей. Улыбается при этом так тепло, а глаза горят добротой в свете закатного солнца. И в тот момент Твангсте принял, что сейчас нет для него ничего дороже этих глаз.       Уже на вокзале тем же вечером, они, как и несколько дней назад, стояли друг напротив друга и смотрели в глаза.       — Надеюсь, ты не откажешь в визите ко мне, Gregor.       — Как я могу отказать хорошему другу?       В сердце ёкнуло, затрепетало, закрутилось, приятно сжимаясь, и Вильгельм не смог сдержать улыбки. Так же одними кончиками губ, но так же искренне. А потом, когда поезд издал свисток, сигнализирующий о скором отправлении, Григорий сгреб его своими огромными руками в объятье, прижал к себе крепко и уткнулся носом в светлую макушку. Поначалу Вильгельм оторопел в шоке. И время будто замедлилось. И он аккуратно, но крепко обнял Волжского в ответ.       После этого визиты друг к другу раз в пару месяцев стали традицией. Сама ситуация нисколько не смущала и о том, что ещё в сороковые они были по сути врагами, никто из них не вспоминал. Выяснилось, что Грише тоже до сих пор иногда снились кошмары. Вильгельм узнал это, когда тот приехал в Калининград второй раз. К тому моменту Твангсте успел обзавестись раскладным диваном специально для Сталинграда, который был даже лучше, чем его разваливающаяся кровать, которую он никак не мог поменять, но продолжал упорно спать на ней. Квартира его всё ещё совершенно не была примером евроремонта и, откровенно говоря, выглядела бедно, но немец держал её в поразительной чистоте. Так же к приезду Волжского обзавелся ещё одним стулом и набором посуды, чаем (сам Вильгельм почти всегда пил только качественный кофе, на который и уходила значительная часть его бюджета) и подушкой с одеялом. На самом деле Гриша был в ужасе, когда увидел квартиру Твангсте впервые, и поклялся, что попросит у партии обязательно выделить Виле что-нибудь получше. Во второй раз они долго припирались насчет дивана. Волжский уговаривал немца спать на мягком диване, а не на его богоугодной кровати, на что тот упрямо продолжал повторять, что ему нормально и вообще, кто из них тут гость. Вильгельм в тот раз одержал победу. Но чуткий сон был нарушен вознёй, стонами и выкриками, раздающимися с дивана. Твангсте тогда поднялся в замешательстве. Взгляд упал на Гришу, который ворочался и вздрагивал постоянно, слабо выкрикивая «Нет!» и «Ложись!». Одеяло было смято в ногах, подушка улетела на пол. Надо было что-то делать.       Вильгельм быстро подошел к дивану и сначала ухватил Гришу за могучие плечи. Они были напряжены, наощупь как сталь. Сколько же в них было силы. Тряхнув Волжского один раз, Твангсте понял, что только усугубил ситуацию. Тот задергался сильней и замотал головой. Глаза были зажмурены, на скулах прыгали желваки. Тогда Вильгельм аккуратно ухватил двумя руками голову Сталинграда, тихо поглаживая волосы и щеки, приговаривая, что всё хорошо и прося проснуться. Это помогло. Город постепенно затих и внезапно открыл глаза. Дыхание всё ещё было быстрым и тяжелым, а взгляд полон непонимания и воспоминаний о недавнем сне. Вильгельм смотрел на него спокойно, золотыми янтарными глазами.       Гриша тогда долго извинялся за то, что разбудил. Потом рассказал, что иногда ему снятся бомбежки. При этом он тер шрамы на шее, которые, по его словам, отдавали фантомной болью. Вильгельм просидел рядом с ним на краю дивана где-то час, а когда собрался снова вернуться на свою кровать, Волжский нежно с надеждой в глазах удержал его руку. Слов не нужно было, и немец просто тихо улегся рядом, всё ещё держа Сталинград за руку. Оказалось, что на диване они спокойно умещались вдвоём. На свою кровать Вильгельм больше не возвращался.       А потом случился февраль пятьдесят третьего.             О намерении правительства взорвать главную башню Королевского замка - сердце и душу Вильгельма -, ведь «Руины убивают», он узнал из газет. Его даже не предупредили. Уже назначили дату. Надеяться на то, что руины, в которые превратила замок вторая мировая, восстановят, было глупо. Но надежда на хотя бы сохранения исторического наследия Кёнинсбрега теплилась в душе Твангсте. Сердце ухнуло вниз, внутри что-то оборвалось, а руки начали предательски трястись. Ноги тоже заныли фантомной болью, хотя Твангсте знал: настоящая боль ещё ждет его. Он разразился злостью, метнул на пол чашку с кофе. Потом пришла обида, ведь только недавно он поймал себя на мысли, что всё налаживается. Жизнь обретала краски, снова хотелось процветать, развиваться. Помимо равнодушия, ненависти, он начал испытывать хоть что-то позитивное. До этих утренних новостей. Когда он заставил себя вновь нацепить на лицо холод и безразличие, позвонил Гриша. Звучал взволнованно, говорил, что читал новости и спрашивал, в порядке ли Виля. Он ответил, что поводов для беспокойства нет, что он смирился и готов, ведь это было ожидаемо. Врал бессовестно. Но Волжский уловил надломленность в голосе друга.       Первый взрыв прогремел через пять дней. Вильгельм был в своей квартире. На кухне. Пытался хоть как-то подготовиться, но вот в какой-то момент всё тело прострелило невероятной острой болью. Ноги подкосились, и немец не смог сдержать рваный вскрик. Только через несколько секунд до него волной дошел мощный звук взрыва. Твангсте осел на пол, потом и вовсе завалился на бок. В глазах темнело, в ушах отдавался жесткий звон. Сознание будто заволокло дымкой боли. Боль вообще была страшная. Конечно, во время войны она была сильнее, но разве к такому можно привыкнуть? К состоянию, когда внутри тебя будто горит огонь, руки и ноги резко отрывают раз за разом. Слух Вильгельма каким-то неведомым образом уловил сильный стук в дверь, однако пошевелиться он не мог. Не было сил даже пытаться соображать и подумать, кто это мог быть. Его корчило от боли, и он чувствовал каждый камень замка, оседающий на землю.       Дверь выломали. На пороге был Волжский. Увидев в проеме на кухню только дергающуюся светлую голову Вили, среагировал быстро. Подбежал и упал на колени рядом с тонким телом немца, бьющимся в конвульсиях.       — Тише, тише, Виля, — Гриша только и мог, что обхватить Твангсте двумя большими руками и прижать к себе: — Всё уже закончилось.       Вильгельма всё ещё потряхивало, периодически он всхлипывал, но находился в полубессознательном состоянии.       Взрыв отгремел. Пыль уселась. Кто-то в толпе, собравшейся посмотреть за разрушение королевского замка, плакал, кто-то кричал протесты, кто-то радовался. Вильгельм очнулся на диване. Голова лежала на чьих-то коленях, а чья-то большая ладонь гладила его по голове. Другая ладонь обхватила его за плечо. Немец догадывался, чьи это были руки. Но не может быть, что это Сталинград, скорее всего он просто в бреду от болевого шока.       Твангсте открыл глаза. Он увидел фактурный подбородок Волжского, его каштановые жесткие волосы, щеки, нос и алые глаза, устремленные куда-то вглубь комнаты. Слишком хорошо, чтоб быть правдой. В голове всё ещё звенело, а тело отзывалось тупой болью. Вильгельм с трудом поднял руку, огладил скулу Гриши очень нежно. Неужели всё-таки настоящий? Тот вздрогнул, будто очнувшись из транса, посмотрел на немца, лежащего на коленях и замер. Рука Вильгельма всё ещё так нежно гладила его щеку, что аж мурашки побежали по спине и захотелось прикрыть глаза. Янтарь глаз напротив всё ещё был затуманен, тонкие губы тронула вымученная улыбка.       — Привет, Gregor.       — Привет, Виля.       Они так и сидели, больше ничего не говоря. Оба прекрасно всё понимали без слов. Гриша сорвался в Калининград первым возможным поездом с чувством крайнего беспокойства за Вильгельма. Сердце сжималось от мысли, как тому будет больно и плохо. А сам Твангсте сейчас лежал и, несмотря на ноющую боль, чувствовал бесконечное спокойствие и тепло. Слова не нужны были. Оба понимали, что больше не могут друг без друга.