Сен-Дени

      — Ты в курсе, что все крупные города на Реюньоне названы в честь каких-то святых мужиков? — лениво произносит Чиаса, глядя в потолок и выдыхая клубок дыма. — Сен-Дени назван в честь святого Дениса. Этот чувак был приговорен римлянами к смерти за слишком усердное проповедывание христианства. Ему отрубили голову, а он её поднял и понёс… куда-то там. Короче, там сейчас находится построенная в его честь базилика. Где бы это ни было.       — Надеюсь, ты именно так экскурсии и проводишь, — хмыкает Тойя, затягиваясь стащенной у Чиасы сигаретой.       Он расслабленно откидывается на спинку дивана, повернувшись к окну; Чиаса, чуть щурясь, лежит головой у него на коленях. В комнате темно и мутно; на работе коллеги смешно ругаются на неё, что от неё воняет сигаретами, а ей всё равно. Ругаются-то только в музее, в баре всем на неё плевать.       — Почти, — усмехается Чиаса, — а ещё на Реюньоне есть Сен-Поль, Сен-Пьер, Сен-Бенуа… больше не помню. У Французов было слишком много святых чуваков. И ты в курсе, что Реюньон — французский заморский департамент? И ещё здесь есть действующий вулкан, Питон-де… что-то там. Могли бы сгонять туда как-нибудь.       — Я не собираюсь платить тебе за рандомные факты, даже не надейся.       Чиаса показательно-недовольно закатывает глаза. Как будто у него есть деньги. Как будто у него есть работа.       Как будто у них есть хоть что-то после побега.       Чиаса взглядом следит за тем, как Тойя медленно, словно на пробу, сжимает и разжимает кулак правой руки, в левой зажимая сигарету. Кожа болезненно напрягается, скобы дёргаются при каждом движении. Выглядит он дерьмово. По-настоящему дерьмово — как Франкенштейн, у которого вышел срок годности. Действительно поучаствуй он в финальном сражении, как хотел изначально — ничего от себя не оставил бы.       И слепому будет ясно, что Тойя не проживёт долго и счастливо. Если доживёт до тридцати, можно будет считать это чудом, как и всю его дерьмовую жизнь в качестве живого трупа. Глядя на него, можно уверовать в Бога и некий божественный план; словно в насмешку на Реюньоне бесчисленное количество храмов и церквей, можно выбрать любую веру и пойти замаливать грешки.       Чиасе не хватит времени. Тойе — тем более.              — Тебе через сколько на работу?       — Скоро начну собираться, — Чиаса пожимает плечами, затягиваясь. — а потом сразу в музей. Попробую вздремнуть там. Если будет нехер делать, можешь поприсылать мне мемы, чтоб я не ебнулась от скуки.       Тойя лишь хмыкает.       Как будто он когда-нибудь бывает действительно занят. Как будто ему есть чем заняться на этом богом забытом Реюньоне, который на карте-то не увидишь, пока в упор не приблизишь.       Как будто хоть в чём-то остался смысл.

***

      Их квартирка на окраине Сен-Дени маленькая, почти крошечная, но приличная и куда лучше той развалины, где Тойя контовался, пока ещё был в Японии, а Лига не сильно отсвечивала. Спальня, небольшая кухня да ванная — ничего больше и не нужно.       На кухне вечно пахнет сигаретами — слишком очевидно, где оба проводят большую часть времени; Тойя не удивляется, когда, едва проснувшись и первым делом зайдя именно на кухню, застаёт там Чиасу. Тойя не уверен, сейчас утро или вечер, как и не уверен, с какой работы она вернулась — она приготовила завтрак или ужин?       — Toujours en vie? — насмешливо тянет Чиаса, стуча посудой по столу. Тойя треплет растрёпанные волосы, смотрит сквозь и задумчиво хмыкает, и тогда она продолжает. — Говорю, вовремя ты проснулся. Думала уже будить идти. После работы заскочила на рынок, подралась с бабками за свеженькое.       — Надеюсь в буквальном смысле.       — Конечно.       Чиаса запрыгивает на подоконник с ногами, да прямо так — в кедах; елозит джинсами, устраиваясь поудобнее, и настежь открывает окно. Сквозняк щекочет голые пятки, но Тойя даже не ёжится, садясь за стол.       — Солила?       — Маленько, — мычит Чиаса, зажимая сигарету меж зубов и пытаясь заставить работать зажигалку.       Верить в то, что Чиаса научилась готовить нормально, не хочется; в Лиге она часто отвечала за еду, пока они ещё собирались в подвале бара, как сомнительная семейка. Она единственная знала, как обращаться с плитой, но с солью вечно вредничала — когда хорошее настроение было, не солила вовсе, чтоб ничего не испортить, а если кто морально наступал на крысиный хвост — получал забавный сюрприз вместо съедобной порции. Чиаса та ещё мстительная сука. Тойе доставалось больше всего — Тогу она любила, как и Твайса с его странными турецкими сериалами. У Спиннера были привилегии как того, кто показал ей мир видеоигр.       Но выжил и остался на свободе в итоге почему-то только Тойя.       — Зацени, — небрежно бросает Чиаса, напялив берет, — bonsoir, monsieur le briquet, и всё в этом духе. Тяну на француженку, а?       — Ещё какую, — Тойя хмыкает, почти ухмыляется, — где стащила?       — В музее, — Чиаса безразлично пожимает плечами, откидываясь на стену позади себя, затягиваясь, — всё равно лежал, никому не нужный. Чеб не забрать. Прикольный же.       — Прикольный, — эхом отзывается Тойя.       У Чиасы странная склонность подбирать ненужное и всеми забытое барахло. Странная любовь к бродячим, больным и брошенным псам, первым в очереди на усыпление. Странная и совершенно необоснованная нежность к тому, от чего обычные и нормальные люди шарахаются и предпочитают обходить стороной.       — Тут недалеко открылся ресторанчик с азиатской кухней, — Чиаса начинает говорить тихо, словно устало, не оборачиваясь на него, — там соба есть. И рамен. Нужно будет навернуть.       — Нужно будет, — машинально соглашается Тойя.       …по какому-то странному совпадению, Тойя является воплощением всех этих трёх вещей.

***

      — Жалеешь, что свалил со мной? — одним вечером небрежно спрашивает Чиаса, выдыхая дым в потолок.       Она чувствует странное умиротворение, имея возможность вот так лежать на коленях Тойи и курить, словно Япония не в разрухе, словно Шигараки жив, словно Лига Злодеев ещё существует. Подобные моменты — их маленькие ритуалы. На часах — глубокая ночь; в Токио ещё вечер, полуразрушенные улицы раскрашивает закат. Разница во времени пять часов, которые изначально ощутимо давили на и без того сомнительный режим сна.       Но лучше быть со сбитым режимом сна, чем мёртвой. Лучше батрачить на двух работах, чем сидеть в камере. Чиаса каждое своё решение продумала и просчитала — она поступила именно так, как и должна была; она поступила наилучшим образом. Для них обоих; Чиаса не успела заметить тот момент, когда начала думать не только о себе одной, но и заодно о Тойе.       Даже если Тойя недоволен. Даже если Тойя жалеет. Даже если Тойя хотел сдохнуть, а не играть с ней в симулятор счастливой семьи. Даже если их жизнь, это пиратская копия ебучего Симса, сохранённого на диске, что был трижды переломан и уже едва запускается.       Чиасе плевать, плевать, плевать. Она, изначально проигравшая в генетической лотерее и вытащившая себе бесполезную причуду, готова грызться за своё счастливое будущее насмерть.       И всё же она хотела бы, чтобы Тойя тоже был счастлив. Хотя бы немного. Ради него она тоже старалась. Но он лишь хмыкает на её вопрос, не отвечает, даже не отвернувшись от окна. От сигареты в его обожжёных пальцах тянется дым. Чиаса чувствует, что рот у неё не затыкается. Её тянет безостановочно болтать, словно хочет заполнить пустоту, свербящую между рёбер; словно хочет, чтобы Тойя на неё посмотрел.       — Прикинь, был бы сейчас еле живым, а добрые герои не дали бы тебе спокойно сдохнуть, поддерживая твою жизнь. Чтоб твои родственнички могли капать тебе на мозг ежедневно со своими задушевными разговорчиками.       — А сама-то чем занималась бы?       — А я бы себе сразу бошку снесла. Мне не нужна причуда, связанная с предвидением будущего, чтобы знать, что родаки отмазали бы меня от тюряги, чтобы лично расправиться со мной. Лучше сразу помереть и не мучаться.       Тойя наконец-то оборачивается на неё, смотрит задумчиво, словно сквозь неё, явно о чём-то усиленно размышляя, а после легко треплет её по волосам, усмехается, приподнимая лишь один уголок губ; выглядит устало-самодовольно, когда бросает ей небрежное:       — Крысёныш.       Чиаса жмурится, вновь затягиваясь. Лёгкие обжигает, хотя саму её холодит от мысли, что в один миг эта спокойная жизнь будет разрушена. Вот сейчас закончат восстановление Японии, закончат допрос оставшихся свидетелей, и тогда, тогда…       Всё зря, вообще всё.       — Не думай слишком много.       Чиаса выдыхает нервно, едва не давится воздухом и дымом. Не думать? Ей двадцать, а она беглая преступница, сбежавшая за границу с поддельными документами. Если их найдут, то обоих — под трибунал, и тогда снова отмазаться не выйдет. И этот-то трюк с трудом провернули — всё получилось лишь благодаря связи с Эги-Джей, волшебницей и безотказной крёстной матерью из сказок.       Да, крыса. Да, снова всех кинула. Но живая. И свободная. Гуляющая по хмурому, но спокойному Сен-Дени. Работающая в музее днём и посменно ночью в местном баре. В гробу она видела и надоедливых туристов, и великое наследие прошлого, но жить на что-то нужно, а всё, что она умела, это прикидываться героем и грабить раменные.       И стрелять. Стрелять-стрелять-стрелять. Вот он — лучший снайпер Лиги Злодеев. Да только не осталось ни Лиги, ни снайперки. Даже пистолета не осталось, и Чиаса без оружия чувствует себя совершенно беспомощной. Совсем как в детстве, когда у неё была одна лишь бесполезная причуда мимикрии и возможность спрятать в саду — подальше от гнева отца.       Она всегда лучше всего умела прятаться.       — Да нормально всё, — хрипло всё же отвечает Чиаса, затягиваясь, — просто заебалась на работе. Туристический сезон же. Прут и прут, ёбики. Пиво больше негде выпить?       Тойя хмыкает, но в душу не лезет, отворачивается к окну; во Франции они отличаются от японских, открываются проще, хоть полностью, хоть откидываясь так, чтоб осталась щёлка сверху — в первый раз казалось, что рамка вот-вот отвалится, но мимолётный ужас быстро сменился хохотом. В Японии таких окон не было. В Японии всё совсем иначе было.       Сейчас окно открыто настеж, ночной ветер слабо колышет тонкую вуаль занавесок. В Сен-Дени всегда пахнет ежевикой и керосином — как бы не старалась, Чиаса не может избавиться от этого запаха. Возможно потому, что её бывший лучший друг однажды сказал ей, что так пахнет страх. Из окна видно набережную, частично раскрашенную огнями от неспящего города.

***

      Иногда, когда Чиаса возвращается с работы в баре, она останавливается возле небольшой пекарни аккурат напротив их квартала. Останавливается, смотрит в тёмные окна — до открытия всегда остаётся часа два, — и чувствует себя дурой.       Возможно, она дура и есть.       Она каждый раз вспоминает свой первый курс Юэй. Вот она злая, затравленная крыса; никому ненужная, ни с кем не ладящая, кроме милого, хорошего мальчика Юудая. Такой бесполезный герой, но такой, сука, трогательный в своём желании угодить своим родителям, что она ведётся, даже если подозревает, что заговорил он с ней из-за личной выгоды.       Стереотипный соседский мальчик, воплощение архетипа; хороший, большой, как плюшевый мишка, немного ругающийся матом и постоянно улыбающийся почти-мило; пах куревом, но больше — свежим хлебом. Жил на втором этаже пекарни, на первом — родители держали уютный магазинчик; небольшой, но на жизнь денег хватало. Оба — беспричудные; оба — уверовавшие в чудо, когда сын внезапно родился с причудой. Подумаешь, бесполезной.       Чиаса не считала его причуду бесполезной, когда он протягивал ей свежие булки с чем-то там — тогда ей на всё было плевать, — и говорил, что любовь именно так и пахнет — свежей выпечкой и клубникой. А Чиасе было солоно — она давилась слезами, вгрызаясь в мягкое тесто.       На втором этаже той маленькой пекарни она чувствовала себя как дома, сбегая из настоящего; мать Юудая относилась к ней, как к родной дочери, пока настоящие родители никогда её за своего ребёнка и не считали.       Чиаса скучает по Юудаю и его уютной комнате до того сильно, что режет глаза; не плачет, но всхлипывает. Она надеется, что он и его семья в порядке. И что он когда-нибудь её простит.       Иногда Чиаса вспоминает Шоичи — без особых причин. Вспоминает своего такого идеального, такого педантичного, такого хорошего старшего брата. Вспоминает и думает, как бы он отреагировал, если бы она после всего заявилась к нему. Если бы попросила помощи у него, а не у Эги-Джей.       А после Чиаса понимает, то уже даже толком не помнит лица Шоичи. Они так давно не виделись… они никогда не были близки, если говорить совсем точнее. Он так и не узнал, почему Чиаса в своё время ушла из родительского дома к нему; тем более не узнал, почему она бросила всё и переметнулась к Лиге Злодеев.       Никогда не узнает теперь, что она сбежала от всего во Францию. В этот спокойный и тихий пригород. Не узнает, что она ещё жива-здорова. Здоровее всех других.       Она всегда находила способ выжить и выкрутиться из любой ситуации.       Кажется, уже полгода прошло, как они распрощались с Японией и всем, что у них там было. Когда-то было. Оставшаяся в Японии Эги-Джей мельком присылала им весточки с короткой сводной новостей; Шигараки мёртв, Тога мертва, Спиннер в тюрьме, как и Мистер Компрессор. Герои стали действительно героями. Эги-Джей уже собирается возвращаться в родные Штаты.       Иногда Чиаса вспоминает тот день, когда окончательно решила, что пора валить.       Чиаса искренне любила Лигу Злодеев. С ними она впервые почувствовала себя на своём месте; почувствовала, что может вдохнуть полной грудью, словно до этого ей что-то болезненно сдавливало рёбра, заставляя сгибаться пополам в защитном жесте, пытаясь спрятать свою уязвимую, раскуроченную и вывернутую суть.       Чиаса святой никогда не была и не стремилась ею стать; когда она впервые убила человека, она сделала это осознанно, а рука её, до этого так и не сумевшая дотянуться, чтобы хоть кого-то спасти, не дрогнула. Как и не дрогнула её душа, когда она сполна осознала, во что ввязывается, сменив сторону.       Она с самого начала знала, на что подписывается. Каждое её решение — взвешенное, обдуманное и направленное на улучшение собственной жизни, даже если один неверный шаг может превратить её в трагично погибшую злодейку, когда-то бывшей подающей надежды — ха-ха, — героиней. Она была готова к этому.       Но она не была готова к тому, что прикипит к этому бешеному Шигараки. Не была готова, что ей настолько понравится слушать трёп Химико о всех тех кроваво-милых вещичках, которые она так любила. Не была готова к тому, что Спиннер, эта ящерица противная, от скуки предложит ей поиграть в видеоигры и ей понравится. Не была готова, что настолько залипнет на всратые турецкие сериалы, где ничего не понятно, но с Твайсом — очень интересно. Не была готова к тому, что Мистеру Компрессу будет настолько легко вызвать её улыбку, когда он, сетуя на её мрачный вид, выкинет шутливо-манерный трюк.       Не была готова, что ей настолько станет дорог Тойя.       Не была готова к тому, что, однажды, вернувшись в их убежище, осознает: Тойя хочет своей смерти. Он возжелал её ещё в тот момент, когда помолился перед собственным посмертным алтарём. Выпав из жизни на целых три года, очнулся лишь ради того, чтобы узнать, что для всех он мёртв; продолжил бессмысленную жизнь лишь ради того, чтобы сделать это правдой.       Чиаса, привыкнувшая делать всё ради собственного выживания, не была готова к осознанию, что ей страшно лишиться поддержки Тойи.       Она не хотела, чтобы он умер. Не хотела, чтобы он умер из-за своей многолетней, первобытной обиды и жажды мести. Только не так, не так.       В тот вечер он улыбался ей — совсем-совсем искренне, а в глазах было веселье. В воздухе сильнее обычного пахло гарью. Чиаса совершенно не была брезгливой, даже выпотрошенное тело не могло сбить ей аппетит или вызвать хоть намёк на дискомфорт, но глядя в лицо Тойи, на котором оставалось всё меньше незатронутой ожогами кожи, её мутило.       От страха. Никогда — от брезгливости; особенно, если речь шла о нём.       В тот вечер Тойя был весел и счастлив, словно ему наконец-то полегчало, как легчает тяжелобольным людям перед смертью; он протянул ей руку и предложил станцевать, и в этом жесте было нечто интимно-ласковое.       Тогда Чиаса уверенно решила для себя, что любой ценой подарит ему нормальную жизнь, которую он заслуживал с самого начала, чего бы ей это не стоило. У неё всегда был план на все случаи жизни, даже если жизнь упрямо скатывалась всё в больший непросветный пиздец.       Иногда Чиаса вспоминает своего любимого пса из детства. Вспоминает уютный, спрятанный от всех невзгод уютный домик бабушки. И скучает, скучает-скучает, боже, как она скучает по детству, что осталось лишь на фотографиях, где она даже улыбалась, не успев ощутить тяжесть снайперки и не зная, как чувствуется отдача после выстрела.       Иногда Чиаса думает, как бы всё изменилось, если бы она выросла рядом с бабушкой. Как бы всё изменилось, если бы у Тойи было нормальное детство.       О всяких глупостях думает, прежде чем всё-таки вернуться д-о-м-о-й.       Чиаса пообещала себе любой ценой сделать эту небольшую, прокуренную квартирку своим домом. Их домом. Чиаса чувствует себя дурой из-за того, что распускает сопли по Тойе, но иначе уже не получается; она, оказывается, привязывается как собака.       Возможно, дело в том, что оба понимают желание друг друга, чтобы их заметили. Чиаса всю жизнь оставалась в тени; тень геройского курса, тень своего старшего брата, тень своей благородной, геройской семьи. Лига придала ей правильную огранку, придала форму и смысл.       Тойя. Тойя придал.       Тойя, который упрямо не хочет принимать ответную услугу; не хочет принимать подаренный ему шанс на новую, нормальную жизнь.       Никто на её работах не знает, что она убивала людей; никто не знает, что она умеет стрелять из снайперки. Никто об этом никогда и не узнает, пока она не захочет. Как и никто и никогда не узнает, почему от Тойи вечно пахнет гарью и жжёной плотью — никого не волнуют чужие дела.       На этом богом забытом острове даже геройского агентства нормального нет. Здесь до того тихо и мирно, что работа для героев отсутствует или появляется раз в четверть года. Всё продумано настолько тщательно, что попадутся они только в случае, если сами того захотят.       Чиаса чувствует, как раздражение забирается зудом ей под кожу каждый раз, когда Тойя снова не в настроении. Она видела его изнанку, видела настоящую личность; сколько бы он не строил из себя тихого и загадочного, он всегда останется разрушительным, громким и неконтролируемым ребёнком.       Чиаса скучает по тем дням, когда они грабили раменные.       Сейчас ей хочется забиться в самый темный угол, слившись с тенями, когда возвращается домой, а он сидит на кухне и задумчиво курит, глядя в окно. Когда он едва реагирует на её приветствие и вопрос, что сварганить на завтрак. Когда он даже не смотрит в её сторону, пока она не навязывается ему, как полная дура, вспоминая, как так же пыталась навязаться семье, чтобы почувствовать себя хоть кем-то значимым.       Тойе не нравится, что он все ещё жив. Не нравится, что Чиаса спасла его обгоревшую задницу и не дала добить себя. Не дала поцапаться со своим младшим ублюдком и папашей.       Тойя обижен, что она заботится о нём.       — Прекрати хандрить, как старый дед, — Чиаса зло шипит, не выдержав, пиная стул, на котором сидит Тойя; тот чуть дёргается, а после холодно смотрит в её сторону. — Я тут ебашу на двух работах, чтоб было на что жить, а ты ещё недоволен.       — Я тебя ни о чём не просил.       На мгновение Чиасе кажется, что она на эмоциях активировала причуду; от злости взгляд мутнеет и едва удаётся зло выдохнуть; до ноющей челюсти стискивает зубы, уговаривая себя успокоиться. Простая фраза ощущается как удар под дых от какого-нибудь Мидории. Чиаса не конфликтная, никогда ею не была. Всегда — только защищалась, щетинилась, как загнанная в угол крыса, и шипела в ответ, храбрясь и пытаясь делать вид, что ситуация под контролем.       Но сейчас почему-то не выдерживает. Почему-то собственная идеология, построенная на простом принципе «ты не трогаешь меня — я не трогаю тебя» даёт сбой.       — Ну так съёбывай! — Чиаса срывается на крик. — Съёбывай! Съёбывай блять и подохни как псина бродячая! Сдашься властям — первым же рейсом к твоему папаше отправят, сможете задушевно попиздеть!       Воздух ощутимо накаляется, по обонянию мажет запах горелой плоти; огонь лижет обоженные пальцы, но почти сразу же, точно одумавшись, исчезает. Чиаса понимает, насколько крепко она сжала в руке рукоять ножа, схваченного машинально; машинально отшатнулась на шаг, стоило Тойе выскочить из-за стола. Оба словно ранятся о свои же действия и отворачиваются.       Чиаса активирует причуду — в этот раз точно; сливается с предрассветным мраком кухни, мимикрирует под потрёпанные обои, точно её и нет здесь. Прячется в своей тьме, притворяется, что и нет её вовсе, когда залезает на подоконник и обнимает себя за колени.       К черту. К черту. К черту всю эту жизнь и Тойю в ней.       Чиаса помнит, как пришла к Эги-Джей. К этой продажной суке, принцессе наркобизнеса под вечным кайфом, любимой и обожаемой дочери наркобарона; они долго курили и пили дорогой коньяк, как давние лучшие подружки, даже если Эги-Джей подруга Тойи, но никак не её. От Эги-Джей приторно пахло её вишнёвыми сигаретами, она сидела в своём дорогом пальто, украшения блестели в слабом освещении, выдавая её статус самой богатой женщины преступного мира, и Чиаса сказала ей предельно честно — больше всего она хочет выжить. Любой ценой. Что бы в итоге не случилось с Лигой.       Эги-Джей пообещала ей устроить это, даже не уточняя, что в это «выжить» входит совместная жизнь с Тойей, потому что это никогда не обсуждалось. Они обе любят Тойю, пусть даже совершенно по-разному; Эги-Джей знает его очень давно, и очень давно привыкла прикрывать его на случай, если он ввяжется в очередной пиздец; Чиаса просто не готова дать ему подохнуть, даже если он стремится к этому всем своим естеством.       Чиаса хочет пожить нормально. Чтобы всё было как у людей. Хочет большую-большую собаку, лохматую и постоянно линяющую; хочет научиться готовить нормально, чтоб чуть больше казаться совершенно обычной девчонкой; хочет смыть с себя въевшийся в кожу запах пороха и гари, да только сколько бы не пыталась, она всё ещё знает, что она ручная крыса Лиги, которую бросила; хочет продолжить играть в игры, которые ей показали Спиннер и Шигараки, даже если один из них сдох, а второй теперь в тюряге будет гнить, пока не сдохнет тоже.       Больше никого из Лиги не осталось. Никого. Даже Тоги, этого обдолбанного вампирёныша, больше нет. Только она с Тойей. Из-за её инициативы. Не убеди она его смотаться подальше — хрен знает, что бы с ним, которому сносит крышу при любом виде его папаши, стало.       А ему всё блять не так.       Она не реагирует, когда слышит, что он поднялся со своего места. Не реагирует на звук его шагов по направлению к дверям. Хочет свалить — пусть сваливает. Она не станет его держать, не сможет. Может, похандрит немного, а потом ка-ак заведёт собаку…       — Собирайся, — бросает ей Тойя, на что Чиаса, оборачиваясь, хмурится, а он только хмыкает самодовольно, словно может видеть её недовольное лицо, — собирайся говорю. И пошли. Прогуляемся.       Чиаса сползает с подоконника и сбрасывает причуду, не до конца понимая, что он задумал; собирается, точно в трансе, и едва помнит, как закрыла дверь квартиры на ключ; спускается по лестнице, не сводя взгляда с сутулой спины Тойи. Он всегда, когда выходит на улицу, надевает толстовку с капюшоном и высоким воротом. Может они и находятся в таких ебенях, что тут могут пропустить начало Третьей Мировой, они не могут рисковать и светить его лицом — слишком приметное. Зато она — неприметная крыса; подумаешь, япошка какая-то мрачная. На Реюньоне и без них полнейшая мешанина народа.       Но сейчас — тихо; город не успел проснуться достаточно, чтобы улицы наполнились людьми. Помимо них — редкие зеваки; до набережной они доходят в молчании и тишине. Со стороны океана тянет солью и прохладой, Чиаса кутается в свою чёрную толстовку и упрямо молчит, а Тойя думает, думает и думает — это всё, что он делал с тех пор, как покинул Японию, но так и не сумел сойтись с собой во мнении и решить, как он относится к сложившейся ситуации, словно заразился этим от Твайса.       Тойя помнит, как Чиаса искренне расстроилась его смерти; возможно, с ним действительно нехорошо получилось. Возможно, Тойю немного волнует, о чём думает и что чувствует этот злобный крысёныш, но вслух об этом не признается.       Тойя помнит разговор с Эги-Джей. Она пришла к нему после того, как Чиаса заключила с ней сделку, ничего не сказав ему. Помнит, как стояли они не на берегу набережной, но на крыше яркой многоэтажки; неоновые огни Токио били по чувствительным глазам, но он чувствовал себя свободным, и такую мелочь можно было потерпеть.       — Я немного понаблюдаю за ситуацией, а потом вернусь в Штаты, — призналась тогда Эги-Джей, — Ха-чан уже там. Мо-чан сейчас шароёбится по Европе, но тоже в безопасности. Как всё уляжется — сможем снова все собраться. Если ты послушаешь свою умную крыску и свалишь. Иначе в следующий раз мы соберёмся только на твоей могиле.       — Ты сильно изменилась. Раньше сложившаяся ситуация тебе была бы по душе.       — Мы больше не подростки, — отрезала Эги-Джей, — нам больше не по восемнадцать-девятнадцать. У меня есть обязанности перед семьёй и отцом, у тебя — есть выбор, либо как придурку подохнуть, либо начать жить.       От Эги-Джей всегда приторно пахло вишней и никотином, она всегда улыбалась, даже если повода не было; Эги-Джей была его первой подругой, что всегда оказывала ему услуги, если он обращался, но ни разу ничего не сделала для Лиги, всегда говоря, что в дела япошек она не полезет, и Тойя понимал её — её приоритетом была её семья в Америке.       Но не понимал, почему она так легко согласилась на сотрудничество с Чиасой; у Эги-Джей были свои убеждения, а у Тойи — свои, и этим действием она пошла против них обоих. Но она стояла на краю крыши, смотрела словно сквозь город, и говорила с ним медленно и вкрадчиво:       — То-чан, — Эги-Джей сделала паузу, затянулась; пусть не понимала до конца японцев и их суффиксы, но очень любила сокращать имена и пихать их везде, где можно, — я без понятия, из какой помойки ты вытащил свою крыску, но прислушайся к ней, она у тебя умная и толковая. И дело говорит. Твоя родня однажды уже испортила тебе жизнь — не позволяй им провернуть этот трюк во второй раз. Ты заслуживаешь большего, чем подохнуть, что-то доказывая своему папаше.       Тойя тогда лишь хмыкнул. Он заслуживал, чтобы отец посмотрел на него наконец-то, пусть даже спустя столько лет — разве нет? Он заслуживал внимания, он ведь так старался, так старался… и всё напрасно? Тогда он чувствовал лишь раздражение и желание огрызнуться на неё — любимой доченьки, росшей, как принцессе, не понять его, никому не понять.       Возможно, только Чиасе.       Возможно, потому именно она это и начала, а Эги-Джей лишь подыграла, наклонившись над ним, сидящим на краю, и понизила голос до шёпота:       — Ты ведь всегда хотел, чтобы твоя семья посмотрела на тебя, да? Но она этого не сделает. Зато сделаем мы — уже делаем. Мы всегда смотрели на тебя. И это больше, чем кто-либо ещё даст тебе. Подумай об этом.       Думать об этом не хотелось, не хотелось допускать пусть даже мимолётное сомнение в своих желаниях. Он всё решил для себя слишком давно, чтобы теперь отступать — так он был уверен. Но почему-то теперь — думает об этом до сих пор. И до сих пор помнит, как поднялся со своего места, намереваясь уйти — от лезущей не в своё дело Эги-Джей, от обманчиво-реалистичного образа нормального будущего, но его напоследок окликнули:       — То-чан, я много дури перепробовала за всю свою жизнь. Но знаешь, с чего больше всего кроет?       — С чего же?       — Со счастливой жизни, — Эги-Джей расплылась в пьяной ухмылке, стоило ему обернуться на неё, — попробуй, ни за что не слезешь потом. Особенно, когда действительно есть шанс счастливо зажить.       Тойя тогда мог только усмехнуться. Ну куда ему? Поздно уже для такой роскоши, поздно. Он доживёт до конца года только если ему очень сильно повезёт, но везение в его планы не входило.       Год закончился, а он, вместо того, чтобы гнить под землёй, гуляет по набережной, до этого ни разу в жизни не успев почувствовать такое спокойствие и умиротворение, даже если поначалу жутко бесился со сложившейся ситуации.       Две самые главные суки в его жизни сговорились у него за спиной и всё решили за него. Решили, что лучше знают, как ему жить. Поставили перед фактом, всучив в руки поддельные документы и рассказав про Сен-Дени, о котором он до этого ни сном, ни духом был, и не то чтоб его особо волновали всякие французские заморские департаменты, находящиеся аккурат возле ебучего Мадагаскара. Он не то что французский — английский не знает.       Это Чиаса знает английский, как родной язык. Это Чиаса начала успешно учить французский и уже может поддерживать разговор с местными. Это Чиаса-Чиаса-Чиаса, — наглая крыса, трусливая тварь, упрямая сука — причина, по которой он ещё жив и знает что-то про богом забытый Сен-Дени.       Он ничего из этого не хотел, но вот он здесь, на Сан-Дени, живой, вроде как свободный. Возможно, немного даже благодарный.       Не то, чтобы он особо сентиментальный. Или придающий значение всяким трогательным мелочам. А дружба для него и вовсе ничего не значит.       Просто этот урод Морото, из-за которого он познакомился потом с Эги-Джей — его первый лучший друг; навязанный, самолично назвавшийся таковым. Тойя помнит — он этого ублюдка терпеть не мог, потому что он бешеный, отбитый наглухо, совершенно не имеющий тормозов, но зато — зато искренний. Искренний в своём желании подружиться. Он же как пятилетка подошёл к Тойе и предложил д-р-у-ж-и-т-ь. Потому что детства у Морото не было. Потому что у Тойи тоже детства не было. В больной голове Морото это всё сложилось идеальным пазлом.       Может, потому и спелись в итоге.       А потом была Эги-Джей. Дочь наркобарона, которую учили считать на папиных деньгах; которая провоняла табаком быстрее, чем научилась ходить; которая всегда получает то, что хочет. Ей Морото тоже просто подошёл и предложил дружить. Вернее, сразу встречаться. Дочери ёбаного наркобарона. Тогда им всем было восемнадцать-девятнадцать и было весело играть в ебанутый кружок по интересам и делать вид, что их компашка имеет шанс на будущее.       А сейчас они неожиданно заботятся о нём. О его будущем. Словно всё происходящее тогда было не шуткой, не минутной прихотью трёх чокнутых ублюдков, а взаправду.       Даже их ёбаные причуды — насмешка над его; Морото, который абсолютно огнеупорен, и Эги-Джей, способная поглощать любой нанесённый ей урон. Каким бы (само)разрушающим Тойя не был, он никогда не мог навредить этим двоим — ни осознанно, ни бессознательно.       Чиасе всегда мог. Этой трусливой, загнанной в угол крысе с обломанным хвостом и ненавидяще-слепым взглядом; крысе, панически боящейся огня, но доверительно закуривающей у него с рук. Не призналась бы прямо, что до тошноты боится — ни в жизнь не догадался бы.       А она всегда обо всём догадывалась. Стоило ему только завести разговор о своей настоящей личности, — ей первой признался, ещё до своего грандиозного шоу на всю Японию, так что, возможно, возможно, он всё-таки немного склонен к сентиментальности, — а она закончила за него. Назвала по настоящему имени до того, как он сам его назвал; всегда видела в нём нечто большее, чем он в целом предлагал миру.       Она видела его. Всегда — взаправду; всегда — именно его, а не то, кем он притворялся.       Возможно, было неправильно продолжать считать её просто трусливой крысой.       — Почему ты в первую очередь пошла не ко мне, а к Эги-Джей? — внезапно заговорил Тойя.       Они остановились посреди набережной; рассвет растёкся акварелью по водной глади. Слова прозвучали слишком неожиданно; Чиаса хмурится, пытаясь понять, что и как ему ответить. Руки замёрзшие прячет в карманах толстовки, и почти хочется ругаться, что она вечно одевается не по погоде и ходит простывшей, но Тойя лишь хмыкает — это будет выглядеть слишком личным, слишком правильным, словно всё так, как и должно быть.       — А толку к тебе-то было идти? Ты Эги-Джей вероятнее послушал бы, а не меня.       Тойя с раздражением разминает шею, наклоняя её так, что натягиваются скобы, и чувствует раздражения.       — Это ещё почему?       Чиаса поджимает губы и выглядит раздражённой, словно ей наступили на хвост; мир явно что-то попутал, когда не дал ей крысиную причуду, но это не мешало Тойе кидать ей во время работы мемы с крысами и говорить, что это она.       Возможно, уже поздно делать вид, что происходит что-то неправильное. Что он не на своём месте. Что всё должно быть иначе. Возможно, Чиаса действительно знала лучше, как поступить.       Возможно, Тойя действительно ей благодарен.       — Потому что Эги-Джей тебе ближе, чем я.       Тойя фыркает; хочется многое сказать ей. И о том, что в итоге он пошёл именно за ней, а не Эги-Джей; и о том, что сейчас он именно с ней, а не Эги-Джей. Даже если он неблагодарный ублюдок, даже если долго не мог принять и осознать собственное отношение к новой жизни.       Даже если они постоянно с ней цапаются и ругаются по пустякам; никакие ссоры не испортят ни совместных вечеров, ни выкуренных на двоих сигарет, ни давно устоявшегося доверия между ними.       Но ничего из этого он не говорит. Вместо этого — фривольно перекидывает руку ей через плечо, небрежно тянет в свою сторону; Чиаса злобно шипит, почти недовольная, но уступающая ему.       — Надо будет рамен навернуть. Как раньше.       — Жаль, что придётся платить. Совсем не как раньше.              Тойя лишь беззаботно пожал плечами:       — Придётся привыкать.