Часть 1
13 августа 2024 г., 21:34
PAFFUM AUDACIEUX*
«Солдат, учись свой труп носить,
Учись дышать в петле,
Учись свой кофе кипятить
На узком фитиле.
Учись не помнить черных глаз,
Учись не ждать небес —
Тогда ты встретишь смертный час,
Как свой Бирнамский лес…»
Борис Лапин
Взрыв он услышал на рассвете. Звук пришел откуда-то издалека, прокатившись по горным отрогам, и затих где-то в долине. Он резко сел, ещё не вполне проснувшись, рука цепко обхватила его «сlairon»**. Что бы это ни было, но его касалось непосредственно. Здесь и сейчас не реагировать на такое было глупо. За три года боев он чётко для себя уяснил — мелочей на войне не бывает.
Ещё не вполне рассвело, медное светило только начинало выглядывать из-за горных склонов, и у него было несколько минут, чтобы прийти в себя окончательно.
Когда-то, ещё в той мирной жизни, в Лионе, он был на выставке современного голландского искусства. Среди прочих произведений его поразили пять скульптур под единым названием «Сон». Талантливый мастер сумел передать все оттенки состояний спящего человека, от глубокого бесчувственного сна до за мгновение до пробуждения. Посетители выставки толпились в основном около скульптуры просыпающейся девушки, чьё очаровательное личико потрясало своей наивностью и какой-то невинностью. А вот он надолго застыл над крепким мускулистым мужчиной, уставшим настолько, что заснул на булыжниках. Тогда ему казалось такое невозможным, попросту надуманным. А вот сегодня он сам провёл ночь, привалившись спиной к обломку скалы.
Поднявшись, проделал несколько приседаний, стремясь разогнать кровь и разогреть затекшие за ночь мускулы. Утренний холодок будоражил, заставлял двигаться. Африка она, конечно, Африка, но по ночам здесь весьма даже прохладно. Пора было пускаться в дальнейший путь.
Три дня назад он покинул расположение своего взвода в форпосте, недалеко от городка с романтичным названием «Вея», расположенного в предгорьях Дракенсбергских гор. Приказ, полученный им, был прост и ясен — срочно доставить в Мандун командованию бригады планшет с документами. Что за документы он, само собой, не знал, да, честно говоря, его это не очень-то и интересовало. Главное заключалось в предоставленной возможности хорошенько отдохнуть, вернувшись в цивилизацию. Конечно, это цивилизация по-африкански, но по сравнению с полугодом, проведенным безвылазно в маленьком форпосте, где из всех развлечений замызганная колода карт да старенький приёмник, с трудом ловящий две англоязычные радиостанции, Мандун казался почти курортом.
Так что настроение поначалу у него было отличным. Двести тридцать километров, пусть и по раздолбанной сельской дороге, не такой уж далёкий путь, тем более что в седле мотоцикла он сидел практически с детства. Именно поэтому Лейтенант и поручил ему эту поездку. Шесть, максимум семь часов тряски по горным дорогам — и он в раю!
Больше половины пути остались уже за спиной, когда он понял, что вляпался. Старый, построенный ещё англичанами в XIX веке каменный мост оказался взорванным. Неожиданная новость. Видимо, инсургенты добрались и сюда. Раньше основные боевые действия проходили юго-западнее, километров за триста от Мандуна.
Проблема, вставшая перед ним, была весьма серьезной. Возвращаться назад смысла не имело. Значит — ему предстоит пеший переход по горам. И займет он явно не один день, даже с учетом того, что идёт он налегке. Причём, налегке – тоже проблема. Ни продуктов, ни спального мешка у него, естественно, с собой не было. Только литровая фляга с водой, которая к тому же была на треть уже пуста. А с чистой водой здесь не очень, мягко говоря.
Спрятав мотоцикл в колючих придорожных кустах, двинулся вдоль ущелья. Где-то там, через пару миль есть местечко, позволяющее относительно безопасно спуститься и перебраться на ту сторону. Что он и сделает.
С тех пор прошло двое суток.
Вчера вечером, поняв, что идти в темноте — значит нарываться на неприятности, он пристроился под огромным, прогретым солнцем камнем, и мгновенно заснул.
***
Не дожидаясь полного восхода солнца, двинулся дальше. В животе неприятно урчало, напоминая, что регулярное питание — основа здорового образа жизни. Накануне ему повезло натолкнуться на «слоновье дерево», с которого удалось собрать десятка полтора сохранившихся плодов. Остаётся только догадываться, как марула, обычно растущая на равнине, сумела выжить в предгорьях, где почва для неё совсем не подходит. Приторно сладкие плоды на время сумели перебить чувство голода, зато вызвали достаточно сильную жажду. Фляжка опустела…
Ему не впервой было передвигаться по крутым склонам, и двигался он достаточно энергично. Главное, не упасть на спусках, повредив при этом ногу. Вот тогда он будет обречён, помощи ждать неоткуда.
Солнце медленно двигалось по небосклону, жара прибывала, и чертовски хотелось пить. Он успел пройти мили полторы, что для пути по бездорожью не так уж и мало. Конечно, проще было бы принять немного восточнее и выбраться на грунтовую дорогу, но в условиях, когда в стране бушует гражданская война, это могло создать определённые трудности. Сейчас здесь все воевали со всеми: правительственные войска с инсургентами, повстанцы друг с другом, а расплодившиеся бандитские шайки — со всеми подряд. Их контингент и был введён сюда, чтобы хоть как-то стабилизировать обстановку, защитить мирное население. Ну и владения западных компаний, куда же без этого. Только война в Африке — это особая война, быстро закончиться она не может. Так что в одиночку, пешком соваться на дорогу — благодарю покорно. Существуют более гуманные способы суицида.
Чтобы подбодрить себя, поддерживать выбранный темп движения, постоянно твердил вызубренные ещё в школе строки:
Only two African kopjes,
Only the cart-tracks that wind
Empty and open between ’em,
Only the Transvaal behind;
Only an Aldershot column
Marching to conquer the land...
Only a sudden and solemn
Visit, unarmed, to the Rand.
Английский ему давался легко. Он вообще был способен к языкам, начинал понимать их достаточно быстро. Вот и здесь, в Африке, через полгода пребывания вполне сносно говорил на банту. Лейтенант всегда вызывал его, когда предстояли переговоры со старейшинами соседних деревень. Да и торговаться с местными у него получалось лучше всех во взводе.
По его расчётам предстояло пройти ещё миль пять или, говоря по-современному, чуть более двадцати километров. Французская миля***, конечно, не германская****, но тоже не маленькая. Пока пройдёшь – ноги набьёшь. Да, хорошо бы сейчас снять ботинки, постирать носки, окунуть уставшие ноги в прохладную воду, да попросту напиться, только где же сейчас найдёшь воду? Африка, чтоб её! Так что вперёд и с песней:
Then scorn not the African kopje,
The kopje that smiles in the heat,
The wholly unoccupied kopje,
The home of Cornelius and Piet.
You can never be sure of your kopje,
But of this be you blooming well sure,
A kopje is always a kopje,
And a Boojer is always a Boer!
Преодолев очередной подъём, к своему удивлению, увидел дорогу. Чёрт, значит он сам, не замечая того, отклонился восточнее. Это хреново. Впрочем, в горах, даже таких, всегда можно блудануть. Не страшно, главное, общее направление он выдерживает правильно, благо компас, который он так удачно выиграл у сержанта, всегда поможет.
Спустился к дороге, которая вроде бы бежала на север, решив хоть немного дать отдохнуть ногам. Места тут ненаселённые, нарваться на неприятности шанс невелик. Перевесив автомат на грудь, двинулся вперёд.
Сначала он почувствовал запах. Кто хоть раз ощущал его, вряд ли перепутает с каким-нибудь иным. Именно так пахнет после взрыва гексогена — кисловатый, тяжелый, резкий запах, близкий к запаху большого количества сгоревшего в закрытом помещении пороха…
Он остановился, снял автомат с предохранителя, прислушался. В этом месте дорога делала поворот, скрываясь за огромную скалу. Оттуда слышались голоса. Прижимаясь к скале, осторожно выглянул из-за неё. Представшая перед ним картина совсем не радовала.
На обочине, завалившись набок, слегка чадила подорвавшаяся машина. Приглядевшись, узнал старичка Peugeot P4, уже более тридцати лет служившего во французской армии в качестве полевой санитарной машины. Он сам как-то прокатился на такой, после того как в одном из боёв шальной минометный осколок прошил его плечо насквозь.
Судя по всему, именно подрыв этой машины на мине разбудил его пару часов назад. Во всяком случае, других взрывов с утра он не слышал.
Около машины копошились трое вооружённых местных жителей, явно с недобрыми намерениями. Двое юнцов вытаскивали из машины различное барахло, передавая пожилому мужчине. Тот осматривал трофеи, нужное откладывая в стоявшую на обочине небольшую тележку, запряжённую маленьким осликом. Не понравившиеся вещи безжалостно бросались на дорогу.
И по одежде, да и по вооружению мародёров ему стало ясно, что эта троица вряд ли относится к незаконным вооруженным формированиям. Одежда гражданская, если так можно назвать поношенные шорты и линялые футболки. У старшего — потёртый «Sten» одной из ранних модификаций. Молодёжь была вооружена британской же винтовкой времён Второй мировой и огромным револьвером неизвестной марки. Скорее всего, даже не бандиты, а местные жители, случайно оказавшиеся на месте происшествия. А что с оружием — так кто здесь сейчас без него ходит?
Он подумал, что мина, на которой подорвался санитарный автомобиль, вряд ли была
установлена этой троицей — слишком сложно для них. Шли мимо, увидели и конечно
же решили поживиться. Для местных вполне обычное дело.
Неожиданно молодёжь, радостно гогоча, вытащила из нутра машины забинтованного человека, явно без сознания. Вероятнее всего, именно его везли в госпиталь. Раненого
бросили на землю и стали обыскивать карманы форменных брюк. Видимо, не найдя
ничего интересного, один из юнцов досадливо пнул тело ногой и вновь полез в
машину. Другой вытащил из-за пояса револьвер и, явно красуясь, выстрелил в свою
жертву. Раздосадованный старик набросился на него с криками, судя по всему,
негодуя на нецелевое использование боеприпасов. Началась взаимная ругань. Из
глубины машины вынырнул первый юнец, гордо показывая какую-то интересную
находку.
Пора было всё это кончать.
На такой дистанции, меньше пятидесяти метров, не промахнулся бы и новобранец. Ему
хватило пары очередей, чтобы положить всех троих, причём двоих наглухо сразу.
Третий, очевидно, получивший пулю в живот, истошно вереща, кругами ползал по
земле, скрючившись и зажав рану руками.
Когда, осмотревшись, он подошёл к машине, недобиток стал что-то жалобно вопить,
видимо, умоляя о пощаде. Наречье, на котором он стонал, оказалось незнакомым.
Увидев, что он поднял автомат, раненый закричал ещё громче, пытаясь заслониться
руками.
— Извини, не сегодня… — После короткой очереди наступила тишина.
На этой войне только так. Врага, даже раненого, следует добить, иначе имеешь шанс сам получить пулю в спину.
Он осмотрел машину. Ну, водитель наглухо, тут без вариантов. Сидевшего на
пассажирском сиденье старшего капрала с погонами медицинской службы взрывом
выбросило из машины, изуродовав так, что смотреть было страшно. С раненым,
которого расстреляли бандиты, тоже всё было ясно — пуля вошла в голову, раздробив
затылок.
Стон из глубины машины раздался совершенно неожиданно. Заглянув внутрь, в дальнем углу увидел ещё одного раненого, зажатого каким-то ящиком. Влез внутрь и, стараясь
не повредить ему, осторожно вытащил наружу. Посадив на землю и прислонив спиной
к машине, стал осматривать.
Вся верхняя часть головы раненого была окутана испятнанными кровью бинтами, оставив снаружи только нос и высохший рот. Других повреждений вроде бы не видно.
Значит, ранение только в голову. Что же с ним делать? Раненый сидел, опустив
голову на грудь, и периодически негромко стонал.
Поискав в машине, обнаружил почти полную флягу. Вода — это хорошо, просто замечательно.
Приподняв замотанную голову, поднёс горлышко фляги ему к губам, аккуратно
плеснул в рот несколько капель. Тот пришёл в себя, стал пить жадно,
захлебываясь. Напившись, попытался что-то сказать. Слова звучали невнятно,
скомкано. Вдруг он изогнулся, его начало мучительно рвать. А вот это плохо,
совсем плохо, выходит, помимо ранения, он ещё и контужен. Что же делать?
Лучше всего было бы положить его на тележку и везти в расположение ближайшей воинской части. Вот только эта троица явно из местных, получается: и осла, и тележку
могут узнать в ближайшей деревне. А затем последует естественный вопрос: «Где
хозяева?» Этот вариант точно отпадал. Да и вообще передвигаться по дороге
достаточно рискованно — мало ли кто встретится по пути.
Осматривая остатки машины, нашел ещё одну флягу и, самое главное, планшет с картой.Попытался привязать её к местности. Да, он был прав, забрал восточнее, впрочем, ненамного. Судя по всему, до ближайшей точки, где они смогут чувствовать себя в безопасности, километров восемнадцать. Это если напрямую. А с учётом
коэффициента кривизны, который тут явно не менее чем один к трем, ему предстоит
топать и топать. Оставить раненого где-нибудь в безопасном месте и привести
помощь? Нет, не подходит: тут полно хищников, способных добить беспомощную
жертву. Запах крови уж точно привлечёт их. Придётся тащить его на себе.
Осторожно взвалив раненого, вновь впавшего в состояние беспамятства, на плечо, двинулся вверх по склону. Сегодня он явно не попадёт в Мандун. А куда деваться?
“Only two African kopjes,
Only the dust of their wheels,
Only a bolted commando,
Only our guns at their heels...
Only a little barb-wire,
Only a natural fort,
Only “by sections retire,”
Only “regret to report!”
Три километра и короткий привал — такой ритм движения он выбрал. Солнце пекло
неимоверно, пот заливал глаза, кусачие мухи постоянно кружились у лица. Всё,
как он и ожидал, ничего иного и быть не могло. Но… нужно идти. Шаг за шагом,
вверх и вниз, по этим проклятым горам. Пусть дрожат от напряжения ноги, пусть
легким не хватает воздуха, пусть кружится голова — он дойдет.
“Only two African kopjes
Baited the same as before —
Only we've had it so often,
Only we're taking no more...
Only a wave to our troopers,
Only our flanks swinging past,
Only a dozen voorloopers,.
Only we've learned it at last!”
К вечеру ему удалось спуститься в небольшую долинку, по дну которой весело журчал ручей. Впервые за день он улыбнулся — хоть какая-то удача. Напившись сам, напоил
раненого, ненадолго пришедшего в себя, и стал обустраиваться на ночлег. Сейчас
он готов уснуть хоть на скале.
Утро разбудило его пением птиц. Спустился к ручью, умылся, наполнил фляги водой.
Решив напоить и раненого, осторожно перевернул его на спину. Заметил часть
татуировки, выглядывавшей из-под ворота армейской футболки. Повинуясь глупому
чувству любопытства, задрал её вверх, чтобы разглядеть рисунок целиком...
Он долго сидел на коленях, не веря самому себе. Эта татуировка — она была так хорошо ему знакома. Как часто по утрам он обводил её пальцем, стараясь не разбудить
владельца, сейчас раненого и беззащитного. Тот, кто сейчас лежал перед ним,
кого он вчера тащил на своей спине, кого хотел спасти, этот человек… его он
ненавидел больше всего на свете. Здесь и сейчас он оказался по вине этого
человека. Именно после того тяжёлого ночного разговора с ним, тогда, три с
лишним года назад, отчаявшись, решив порвать с прошлой жизнью, он завербовался
в армию. Человек, которого он любил, любил до безумия, до зубовного скрежета,
тот, кто предал его, отвернулся от их любви. Все эти три года не было ни дня,
чтобы он не вспоминал о нем. Вспоминал с ненавистью, с обидой и… тоской.
Раненый вновь застонал. Он приподнял ему голову, дал напиться. Встал на ноги. Что бы ни было в прошлом, нужно идти.
Три километра и привал.
Три километра и привал.
Три километра и…
“O mock not the African kopje,
Not even when peace has been signed —
The kopje that isn’t a kopje —
The kopje that copies its kind.
You can never be sure of your kopje,
But of this be you blooming well sure,
That a kopje is always a kopje,
And a Boojer is always a Boer!”
И снова…
Три километра, привал.
Три километра, привал.
Два километра, привал.
Два километра, привал.
Один километр…
Уже смеркалось, когда он наконец вышел на дорогу, которая здесь, в Африке,
считалась асфальтированной. Вышел и зашагал туда, к городу, механически
переставляя ноги.
Не прошло и четверти часа, как его догнал Land Rover Wolf с большими белыми буквами «MP» на дверцах. На него молча уставились двое военных полицейских. Он
осторожно положил раненого на горячий капот и хрипло выдохнул:
— Принимайте.
***
— Жустен, тебя к Капитану!
Он оторвался от книги:
— С чего так?
— Не знаю. Но сказали срочно.
Пришлось встать с койки и начать приводить себя в порядок – Капитан не терпел
небрежности в форме.
Спустя четверть часа он аккуратно стукнул в дверь, на которой красовалась табличка…
— Мой Капитан, капрал Жустен Матье, по вашему приказ…
— Входи-входи. Вот и твой спаситель прибыл.
В углу, на небольшом продавленном диванчике сидел молодой человек в военной форме.
— Знакомьтесь. Рядовой первого класса Камиль Фрадетт. Именно его ты пёр на своём
хребте через эти проклятые горы.
Они пожали друг другу руки.
— Отлично! Пока в нашей армии есть такие бойцы, как Жустен, способные
пожертвовать собой ради товарища, Франция непобедима! — Тема военного братства
была одной из любимых у Капитана. — Я горжусь тобой, капрал! Рад, что ты
служишь в моей роте!
— Служу Франции, – четко ответил Жустен, отдав честь.
— Ну, по такому случаю разрешаю тебе сегодня отметить встречу. Ступайте в “Кабачок
Дядюшки Свона”. Только сильно уж не надирайся, завтра выезд на патрулирование…
Они вышли на крыльцо штаба.
Жустен закурил:
— Не ожидал встретить тебя в форме.
— Я завербовался почти сразу следом за тобой. Наивный, думал сумею попасть в твою
часть. Да вот не срослось. Поносило меня крепко. Всё надеялся, а вдруг где
встречу тебя. Искал, спрашивал. Пока вот при зачистке одного холма не накрыло
миномётной миной.
Затянувшись, Жустен спросил:
— И как ты сейчас?
Камиль слегка улыбнулся:
— Как видишь, жив и почти здоров.
— Не думал тебя снова увидеть.
— Почему же?
— Уж больно здорово тебя накрыло. Думал, демобилизуют вчистую.
— Два месяца... Сначала здесь, в Мандуне. Потом самолётом, как только врачи
разрешили, SSA***** отправила в госпиталь Кламара под Парижем. Там в основном и
лечили. Выписался вот неделю назад, и сразу сюда, искать тебя.
— Меня? — Снова удивился Жустен.
Камиль немного помолчал и негромко ответил:
— Знаешь, можешь верить, можешь нет, но всё это время я думал о тебе... Только о тебе. Как ты меня тащил через… После всего, что между нами случилось, после того, как
я тебя… В общем, понимай как хочешь, но я приехал к тебе, сюда, и готов… Да на что
угодно готов, лишь бы ты простил меня. Могу встать перед тобой на колени...
— Не стоит,— перебил его Жустен, — но кто тебе сказал, что это был я? В госпитале же
не знали, я передал тебя на дороге автопатрулю…
— Я знал это с самого начала.
— Откуда? Видеть ты не мог да и слышать тоже.
— Запах, — улыбнулся Камиль.
— Что? — переспросил Жустен.
— Запах. Твой запах. Его не спутаешь ни с чьим.
— Почему?
Улыбка Камиля стала ещё шире:
— Только Жустен Матье всегда пользуется туалетной водой Givenchy POUR HOMME. Ежедневно.В любой обстановке. Ты пропитан ею целиком, с ног до головы. И ты, и форма! Когда ты тащил меня, когда я лежал у тебя на плече… Короче, я действительно
знал, что это ты.
Они помолчали.
— Эту воду… её… подарил мне ты, Камиль.
— Я помню. В нашу первую ночь. Я это хорошо помню. Ты простишь меня?
Жустен затушил бычок о подошву форменного ботинка:
— Пойдем к Дядюшке Свону. Нам есть о чем поговорить, три с лишним года всё-таки…
***
Редьярд
Киплинг. «Два пригорка».
Только два африканских пригорка,
Только пыль и палящий зной,
Только тропа между ними,
Только Трансвааль за спиной,
Только маршевая колонна
В обманчивой тишине,
Внушительно и непреклонно
Шагающая по стране.
Но не смейся, встретив пригорок,
Улыбнувшийся в жаркий час,
Совершенно пустой пригорок,
За которым — Пит и Клаас, —
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур:
Пригорок — всегда пригорок,
А бур — неизменно бур.
Только два африканских пригорка,
Только дальний скалистый кряж,
Только грифы да павианы,
Только сплошной камуфляж,
Только видимость, только маска —
Только внезапный шквал,
Только шапки в газетах: «Фиаско»,
Только снова и снова провал.
Так не смейся, встретив пригорок,
Неизменно будь начеку,
За сто миль обойди пригорок,
Полюбившийся проводнику, —
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур:
Пригорок — всегда пригорок,
А бур — неизменно бур.
Только два африканских пригорка,
Только тяжких фургонов след,
Только частые выстрелы буров,
Только наши пули в ответ, —
Только буры засели плотно,
Только солнце адски печёт...
Только — «всем отступать поротно»,
Только — «вынужден дать отчет».
Так не смейся, встретив пригорок,
Берегись, если встретишь два,
Идиллический, чёртов пригорок,
Приметный едва-едва, —
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур:
Пригорок— всегда пригорок,
А бур — неизменно бур.
Только два африканских пригорка,
Ощетинившихся, как ежи,
Захватить их не больно сложно,
А попробуй-ка удержи, —
Только вылазка из засады,
Только бой под покровом тьмы,
Только гибнут наши отряды,
Только сыты по горло мы!
Так не смейся над жалким пригорком —
Он достался нам тяжело;
Перед этим бурым пригорком,
Солдат, обнажи чело,
Лишь его не учли штабисты,
Бугорка на краю земли, —
Ибо два с половиной года
Двух пригорков мы взять не могли.
Перевод:
Евгений Витковский.
Туалетная
вода Givenchy POUR HOMME — классический, но в то же время дерзкий аромат для
мужчины, который обладает неподвластной времени элегантностью и смелым
характером. Givenchy pour Homme: свежая древесная туалетная вода с нотами
горькой полыни и кедра, воплощающая в себе искусное обольщение уверенного в
себе мужчины».
* Дерзкий audacieux (фр.) — смелый аромат.
** Сlairon (фр.) — сленговое название штурмовой винтовки FAMAS, стоящей на вооружении французской армии.
*** Французская миля — 4,444 км.
**** Германская — 7,42 км.
***** SSA — военно-медицинская служба Франции.
