карам

      На юге Аравии все казалось неуловимо иным — даже воздух.       Халим глубоко вдохнул и оперся о широкие перила балкона, подставив лицо под ласки насыщенного йодом и солью ветра. Внизу, под ним, тихо шумел Ханнанский океан — низкие волны цвета темной бирюзы разбивались о красные прибрежные скалы, отступали — и снова накатывали. В их ленивом упорстве таилась опасная мощь, какой он прежде не чувствовал ни в зеркальной глади залива Хафрас, ни в вечно неспокойных водах пролива Аль-Дафи.       Правду говорила ему мать, выросшая на восточном берегу Джиана: океан — это что-то совершенно особенное.       Раскаленный шар солнца пылал высоко над линией горизонта. День был в самом разгаре, и даже легчайшая белая дишдаша ощущалась слишком плотной для местной погоды. Ткань липла к взмокшей коже, а по шее то и дело скатывались капельки пота. На всем Песчаном полуострове джайфара понемногу шла на убыль, но Караму как будто не было до этого никакого дела — сухой и раскаленный, он пока еще даже не готовился к встрече эсфат-рамиля.       «В тень, скорее в тень», — подумал Халим, когда шершавый камень под ладонями ощутимо нагрелся. — «Это уже невозможно выносить».       Резко развернувшись, он отдернул в сторону портьеру из нитей бисера, и скользнул в свои покои, где было слегка свежее. Хотя, конечно, своими он мог называть их лишь условно — ведь это место отдали ему в распоряжение всего на семь дней, и до сих пор по утрам он испытывал секундное недоумение, когда открывал глаза и вместо привычного убранства гарема видел белые стены, украшенные арабесками, и необычную плетеную мебель.       Да что там, Халим в принципе все еще не до конца верил, что его нахождение тут — это не сон.       Незадолго до пика джайфары, когда он уже собирался покидать султанские покои после проведенной вместе ночи и Асаад, удержав его за запястье, сказал: «Я в скором времени уеду из Эль-Халифа. Дней на семь. У меня есть резиденция в Караме, отправлюсь туда. Хочу отдохнуть немного», — а потом помолчал и добавил буднично: «Ты, кстати, отправишься со мной», — Халим решил, что ему, верно, послышалось; или что Асаад пошутил.       Но это оказалась не ошибка и не шутка.       Халим поджал губы, проведя ладонью по лицу, и неверяще качнул головой. Асаад не взял с собой в Карам почти никого — не считая пары стражников и личных слуг. И его. Можно было даже сказать, что они отправились на юг вдвоем — точно так же, как раньше путешествовали его родители. Почти как пара возлюбленных. Почти как… семья.       Халим сглотнул. Эта мысль посещала его уже не впервые, и всякий раз он старался гнать ее от себя. Неважно, почему Асаад решил отправиться сюда именно в его компании. В конце концов… он же его любимый наложник.       Разве не естественно для повелителя не желать разлучаться с ним?       Халим тяжело вздохнул. Он все еще помнил, как в Эль-Халифе, во время сбора вещей, у него немного дрожали руки. Тогда он понятия не имел, каково это — остаться с Асаадом наедине вне его опочивальни, вне томных вечеров, когда они вместе ужинали, вели непринужденные, чуть флиртующие беседы, от которых невозможно было не краснеть, а после — делили ложе. Тогда Халим впервые всерьез задумался о том, что даже не знает, какой Асаад в другое время — что он любит и чем занимается. И возможность выяснить это интриговала почти так же, как и пугала.       Было ли у него вообще право задаваться подобными вопросами в отношении повелителя?       Аккуратно складывая в дорожную сумку одежду, Халим все думал, думал и думал, пытался в деталях представить будущую поездку и все, что он станет делать и говорить рядом с Асаадом, но — тут уголки губ против воли дрогнули в усмешке, — ни одно из его ожиданий в итоге не сбылось.       Даже сама резиденция султана — которую жители Карама ласково прозвали Сахир-сараем — оказалась совсем не такой, какой ее рисовало воображение Халима. Готовясь пройти через переливчатую жемчужную завесу портала, он представлял нечто похожее на эль-халифский дворец — столь же монументальное и роскошное, — но никак не низкоэтажное здание из белого мрамора с полукружьями крупных мозаичных куполов, стоявшее на самом краю мыса Ханис, подножие которого день и ночь лизали океанские волны. Архитектура юга в чем-то перекликалась с восточной — однако южане куда сильнее любили длинные открытые галереи, маленькие внутренние дворы с зеленью и фонтанами, лианы и плющи разных сортов и тончайшую лепнину, украшавшую здесь почти каждую арку и каждый фронтон.       Весь первый день Халим провел, блуждая по закоулкам Сахир-сарая. Особенно его очаровали обширный сад, где для удобного полива была организована целая сеть небольших, отделанных серым камнем каналов, и галерея, тянувшаяся с западной стороны дворца вдоль обрыва, откуда было отчетливо слышно шум воды и крики голодных чаек.       Халим думал, что всю неделю Асаад не будет отпускать его от себя, ведь ему как наложнику должно было развлекать и радовать повелителя, а тот как раз приехал в Карам для того, чтобы отдохнуть. Однако ни в течение дня, ни даже после вечерней молитвы Асаад так и не послал за ним — и, слоняясь по залитым рыже-алым закатным светом коридорам, Халим даже начал беспокоиться.       Какой, в таком случае, вообще был смысл брать его сюда?..       Тогда они встретились случайно. Проходя мимо открытой двери по пути в отведенные ему комнаты, Халим решил заглянуть внутрь и обнаружил совершенно чудесную гостиную — нижнюю треть стен украшал сине-голубой орнамент из зазубренных листьев и цветов, а на полу в шахматном порядке сменяли друг друга белые и синие мраморные плитки. Из больших арочных окон открывался вид на край мыса Ханис и раскинувшийся до самого горизонта океан — там как раз садилось солнце, медленно погружаясь в темную воду. Засмотревшись на это зрелище из дверного проема, Халим даже не сразу понял, что не один.       И вздрогнул, когда услышал сбоку приглушенный, чуть хрипловатый голос и до дрожи знакомое обращение:       — Мой ненаглядный? Что ты тут делаешь?       Асаад сидел в тени, в кресле справа от входа в комнату — в той же дишдаше, в которой был утром, когда они покидали Эль-Халиф. Только тюрбан снял, и его непослушные черные кудри тяжелыми кольцами лежали на широких плечах.       Сердечный ритм мгновенно участился. Халим поспешил поклониться.       — Повелитель, — выдохнул торопливо, — доброго вечера. Простите, я не заметил вас, когда входил. Засмотрелся на закат, и…       — Прощаю, — неожиданно сухо перебил его Асаад, нахмурился и сжал пальцами переносицу. — Если ты ничего не хотел, можешь идти к себе.       Халим робко поднял взгляд. Холодность ответа резанула по сердцу, будто нож. Почему повелитель был здесь? И почему совсем один? Асаад никогда не отличался страстью проводить свободное время вне своих покоев. Да и в эти часы он обычно уже ужинал… В душе всколыхнулось смутное, беспричинное беспокойство.       Халим слегка сощурился и прикусил губу. Вся фигура Асаада казалась ему странной, не такой, как обычно. Он ощущал эту разницу в мелких деталях, которые едва ли смог бы заметить, если бы не проводил с ним ночи вот уже в течение четырех лет — в том, как безвольно на подлокотнике лежала кисть его руки и как отчетливо под смуглой кожей на ней выступали вены; в том, как была запрокинута его голова, рот — чуть приоткрыт, а грудь вздымалась тяжело и часто; в том, что — в конце концов, — Асаад не смотрел на него, хотя обычно старался держать в поле зрения всех, кто находился с ним в одном пространстве.       Что-то здесь было не так.       Халим с силой сжал руки в кулаки. Разум подсказывал, что лучше просто уйти, ведь так ему велели, а все остальное — не его ума дело. Но… слабый голосок где-то внутри настойчиво твердил, что он не сможет себя простить, если ничего не сделает. Или хотя бы не спросит.       Ладони вспотели от напряжения.       — П-повелитель… — тихо выдохнул Халим, через силу сглотнув вставший в горле ком. — Вы… в порядке?       Асаад медленно повернул голову и перевел на него усталый взгляд. В черной бездне его глаз промелькнул и почти тотчас же угас отблеск закатного света. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он ответил неуловимо смягчившимся голосом:       — Да. Просто… — он повел плечом, и его губы тут же болезненно искривились, — после портала немного нехорошо. Как обычно.       Халим замер, не сразу поверив своим ушам.       Асаад что же… страдал от повышенной чувствительности к магии?       Ему доводилось слышать об этом еще в медресе — Фарид тогда где-то раздобыл медицинский справочник и, увлеченно изучая его, время от времени зачитывал им с друзьями описания необычных синдромов и болезней. Повышенная чувствительность к магии обычно не сильно мешала жить и проявляла себя лишь в случаях, когда человек подвергался особо сильному магическому воздействию — например, проходил через портал. Она могла провоцировать ломоту в костях, головные боли, сильное напряжение мышц и онемение конечностей. И, если Халим правильно помнил, действенного лекарства от этого состояния не существовало; только терпение и ожидание, причем иногда — довольно долгие. Вплоть до суток.       Халим прикусил внутреннюю сторону щеки и растерянно замер посреди комнаты, не зная, что теперь делать и говорить. Он не был готов к подобному признанию. Он не был готов к мысли, что Асаад — вечно суровый, ощущавшийся надежным и твердым, как скала, — может быть нездоров. И тем более — что он решит так открыто и просто сообщить ему об этом.       Интересно… много ли людей во всей Аравии вообще знало о его недуге?       От затянувшегося молчания воздух между ними будто бы сделался гуще. Халим сглотнул.       «Ну, теперь я точно так просто отсюда не уйду».       Он осторожно переступил с ноги на ногу и повертел головой, осматривая комнату. Почти сразу его взгляд зацепился за серебряный графин с водой на софразе у противоположной стены и несколько стаканов рядом. И тут же привычные слова — но в совершенно не привычной ситуации, — словно бы сами собой сорвались с губ:       — Повелитель… вы позвольте мне позаботиться о вас?       Внимательный, тяжелый взгляд скользнул по его лицу и обжег щеки, как горячий пустынный ветер. Асаад слегка сощурился перед ответом.       — Изволь.       В горле пересохло. Обычно после этой фразы Халим подходил к Асааду, чтобы начать его раздевать — неторопливо, со сладким шепотом на ухо, нежными улыбками и томными придыханиями, как и полагалось наложнику. Но сейчас все было иначе. Судорожно выдохнув, на негнущихся ногах Халим направился к софразу, поднял графин и плеснул в стакан немного воды. В один момент его рука дрогнула, и несколько капель упало на лакированную, вызолоченную закатным светом поверхность. Низам-эфенди — пронеслась в голове полуосознанная мысль, — непременно бы отчитал его за такую неаккуратность, если бы увидел.       «Но Низам-эфенди на востоке, а я здесь. Так что все равно».       Вернув графин на место, Халим решительно поднял стакан и направился к креслу Асаада. Тот ничего не говорил — лишь следил за ним, подперев голову кулаком, точно уставший кот, наблюдающий за проходящими мимо людьми. Приблизившись, Халим замешкался лишь на секунду, а затем осторожно, чтобы не наступить на полы собственной дишдаши, опустился перед ним на колени.       Кожу неприятно царапнула жесткая поверхность циновки. По спине волной прокатилась дрожь. Не то что бы это было необычное для него положение, но… в этот миг ему казалось, что он становится на колени впервые в жизни. Возможно, потому что раньше он всегда делал это с немного иными целями; а возможно — потому что еще никогда Ассад не смотрел на него сверху вниз вот так — утомленно и отчужденно, без привычного хищнического огня во взгляде. И этот контраст выбивал почву из-под ног.       — Повелитель… — едва дыша от волнения, Халим медленно протянул ему стакан. — Выпейте, вам… вам должно стать легче.       Кончики их пальцев соприкоснулись всего на мгновение, когда Асаад немного распрямился в кресле (при этом нахмурившись так, словно движение далось ему через сильную боль) и принял стакан; поднес к губам, сделал несколько жадных, быстрых глотков. Халим, как завороженный, следил за тем, как двигался под темной кожей его выпирающий кадык.       От этого зрелища ему и самому захотелось пить.       Асаад отнял стакан от губ и вернул Халиму. Ребром ладони вытер уголок рта. Глубоко вдохнул.       — И правда лучше, — сказал негромко, и его голосе больше не было слышно прежней хрипотцы — он вмиг сделался более мягким и бархатным. Как обычно.       Халим прикусил губу, сжав стакан в пальцах с такой силой, что побелела кожа на костяшках. Наверное, это все? Он помог, теперь можно было идти. Но ему не давало покоя то, как тяжело Асаад двигался и как морщился чуть ли не при каждом повороте головы. И он не мог позволить себе оставить его в таком положении. Пусть от последствий влияния магии на организм и не было лечения, но уж способов для простого расслабления мышц в мире существовало достаточно.       Сжав зубы, он поднялся на ноги, поставил стакан на место и вновь вернулся к креслу Асаада. Но теперь встал сзади, за его спиной. Замер, глубоко вдохнул и робко коснулся кончиками пальцев сильных, напряженных плеч; прошептал на выдохе:       — Повелитель, могу я…       Сил закончить вопрос у него не хватило.       Асаад не ответил, однако сильнее откинулся назад в кресле и поднял голову — и Халим расценил этот бессловесный жест как позволение продолжить. На груди будто разжались невидимые тиски. Уже более уверенным движением он собрал тяжелые кудри Асаада и перекинул их вперед. Опустил ладони ему на плечи — так, чтобы пальцами почти касаться ключиц, — и скользнул к основанию шеи.       Ткань дишдаши была тонкой и гладкой, под ней легко прощупывались все мышцы. Халим прикрыл глаза, вспоминая, чему его учили на занятиях по массажу в гареме. Медленно, ритмично, плавно. Мысленно досчитав до пяти, он слегка сжал пальцы, приподнял запястья, задержал, а затем — отпустил. Асаад шумно выдохнул, и в тишине пустой комнаты его выдох прозвучал особенно отчетливо и громко. Халим переместил ладони чуть дальше и повторил движение. Мышцы под руками поддавались неохотно, они были будто каменные, и поначалу все шло тяжело, но по чуть-чуть, с каждым новым движением, становилось лучше.       Асаад почти не двигался и ничего не говорил, но его дыхание, в какой-то момент сделавшееся ровнее и глубже, говорило само за себя. Халим слабо улыбнулся одними краешками губ и на миг задержал ладони у сгиба его плеч, прежде чем двинуться обратно к шее.       На несколько минут мир вокруг как будто перестал существовать — сузился до одной лишь шелковистой ткани, по которой руки скользили, как по маслу, и ритмичных движений кистями. Халим старался почти не сжимать пальцы, чтобы даже случайно не причинить боль. И в момент, когда он уже собирался спуститься ниже, к лопаткам, Асаад развернулся в кресле и ловко перехватил его запястье.       — Пока достаточно, мой ненаглядный, — сказал, мимолетно коснувшись кожи губами. — Это было хорошо.       Его голос теперь звучал тверже, а взгляд как будто бы стал немного живее — хотя это могла быть простая игра светотени. Халим покорно замер и опустил голову.       — Я… Я рад, если смог помочь вам, повелитель.       — Да, — Асаад кивнул, и в этот раз уже не поморщился. — А теперь все-таки иди к себе.       Халим поправил ворот дишдаши и втянул носом воздух, насыщенный йодом и солью.       С того вечера минуло уже пять дней, однако он помнил каждый его миг так отчетливо, словно это случилось вчера. Смешение их с Асаадом дыхания в тишине, блики от поверхности графина на софразе, почти случайное касание кончиков пальцев, рельеф костей и мышц под тонкой тканью, рыжий закатный свет… Это был совершенно новый для Халима вид близости, и ощущался он куда более интимным, куда более личным, чем любые постельные утехи.       Много ли с кем повелитель мог остаться наедине в момент уязвимости? Много ли кому позволил бы сделать себе массаж? Много ли от кого принял бы без подозрений и сомнений стакан воды?       Каждый раз, когда он думал об этом, вдоль его позвоночника прокатывалась дрожь.       Собираясь в Карам, Халим ожидал совсем иного. Он полагал, что будет прислуживать Асааду за столом, танцевать для него, играть на кануне и ребабе и ублажать по ночам, но… за все прошедшее время тот ни разу не повелел ему делать ничего из этого. И в одной постели они лишь спали и то — всего дважды, в те вечера, когда Асаад приглашал его прогуляться в садах вокруг Сахир-сарая или выпить кофе с пахлавой и они слишком увлекались обществом друг друга; а наутро целовал — коротко, хоть и сладко, — и неизменно отправлял заниматься своими делами.       Обычно в течение дня они даже не пересекались, но иногда Халиму удавалось случайно застать его за разными занятиями и украдкой подглядеть за ним. Эти редкие моменты он любил особенно сильно, ведь в Эль-Халифе ему почти не доводилось видеть Асаада за пределами опочивальни.       И это был какой-то другой Асаад — незнакомец, которого он совсем не знал.       Однажды Халим заприметил его на тренировочной площадке из окна второго этажа, откуда открывался вид на задний двор Сахир-сарая. Он упражнялся у деревянного чучела для отработки ударов, и ятаган порхал у него в руках, ярко сверкая в лучах утреннего солнца. Тогда Халим простоял, прижавшись плечом к холодной стене, чуть ли не четверть часа, наблюдая за его отточенными, быстрыми движениями. Он ничего не смыслил в фехтовании, не знал названия ни одного приема, но был заворожен тем, как острое лезвие со свистом рассекало воздух и как легко Асаад управлялся с ним — словно оно было частью его тела.       Еще один раз Халим застал Асаада поздним вечером в гостиной, где он в тусклом свете свечей с интересом изучал и сравнивал между собой карты Аравии разных лет. Еще раз — за шахматной доской с расставленными на ней фигурами.       А позавчера они и вовсе в самый разгар дня столкнулись в дворцовой библиотеке.       Устав праздно бездельничать, он решил взять себе что-нибудь из поэзии и почитать в саду, пока еще светило солнце, и, блуждая среди стеллажей из темного дерева, совсем не ожидал встретить Асаада, полулежавшего на тахте у окна с увесистой книгой в руках.       — Мой ненаглядный? — жгучий взгляд скользнул по его лицу, мигом заставив сердце забиться чаще. — Что привело тебя сюда?       Халим торопливо склонился в поклоне.       — Я… искал, что бы почитать, повелитель, — ответил на выдохе. — Думал о сборнике стихов.       — Ну надо же, — Асаад хмыкнул и сел на тахте; тень от его фигуры скользнула по книжным полкам и корешкам. — А я как раз изучаю творчество аль-Руби, — длинные пальцы прочертили горизонтальную полосу вдоль широкого переплета, и было в этом их движении что-то такое, от чего у Халима мгновенно вспыхнули щеки. — Интересует?       Он неуверенно повел плечом.       — Боюсь, я бы предпочел кого-то другого, повелитель, — ответил робко, переступив с ноги на ногу. — Поэзия аль-Руби… не слишком сильно меня привлекает.       Брови Асаада вопросительно изогнулись.       — Неужели? — он отложил книгу на край тахты и поднялся на ноги. — Почему? Он ведь сформировал основные принципы стихосложения. Я думал, тебе как поэту должно питать к нему немного больше уважения.       — Я…       Халим потупился и неосознанно отступил назад.       Он всегда смущался, когда Асаад называл его так. Поэты — великие люди, чьи работы можно было найти в библиотеке каждого увлеченного искусством богатого господина. Его же собственные стихи не выходили дальше султанской опочивальни да узкого круга друзей. Им едва ли грозило когда-либо стать частью грандиозной истории аравийской литературы.       Да и — говоря откровенно, — не так уж часто он что-то писал.       — Аль-Руби — прекрасный автор, и его труды в области теории стихосложения, несомненно, потрясают, — Халим облизнул губы и сложил руки за спиной. — Но, на мой взгляд, в какой-то момент форма стала для него важнее содержания. Рифмы в его стихах идеальны, а ритм безупречен, однако суть… зачастую не трогает меня, повелитель. Только и всего.       Халим нервно сглотнул, закончив говорить.       — Ну надо же. Это очень любопытный взгляд, мой ненаглядный, — Асаад заинтересованно хмыкнул и сощурился, слегка склонив голову набок. — Кто же тогда тебе нравится? Чьи стихи тебя по-настоящему трогают?       От того, как он выделил голосом слово «по-настоящему», у Халима екнуло сердце.       Ему правда было интересно? Или просто хотелось поговорить?       — Много чьи… Мне вообще нравится поэзия, повелитель. Вот, к примеру… — как назло, в нужный момент из головы вылетели все имена. Судорожно втянув носом воздух, Халим быстро осмотрел корешки на полке, заприметил один знакомый и выпалил, почти не думая: — Дахи Лахаб. Я читал пару его сборников в медресе и помню, что мне они пришлись по вкусу.       Асаад проследил за направлением его взгляда и задумчиво почесал подбородок.       — Я не слышал о нем раньше, — сказал после небольшой паузы и потянулся к книге; медленно вытащил ее с полки и взвесил в руке; открыл, пролистнул пару украшенных орнаментом страниц; а затем — поднял голову и посмотрел на Халима так пристально, что у того перехватило дыхание. — Почитай-ка мне вслух, мой ненаглядный. Раз уж ты все равно здесь. Хочу ознакомиться.       Халим замер, не сразу поверив своим ушам.       — Я… К-конечно, повелитель, — проговорил, едва шевеля губами.       Асаад протянул ему книгу, а сам снова опустился на тахту; вальяжным жестом поманил его к себе.       Халим замешкался, с силой сжав в пальцах томик. Не то что бы это был не обычный для него приказ — ему уже доводилось читать Асааду вслух и стихи, и прозу, но… почему-то сейчас — вне его опочивальни, при ярком дневном свете, заливавшем библиотеку, — все казалось иным и каким-то непривычно смущающим.       Но — по крайней мере, — это соответствовало его прямым обязанностям.       — Мой ненаглядный, — в голосе Асаада проскользнули повелительные нотки. — Иди сюда.       От властного тона вдоль позвоночника пробежали мурашки. Халим расправил плечи и на негнущихся ногах подошел к тахте. Не успел он даже вдохнуть, как Асаад наклонился, приобнял его за пояс и притянул к себе. Лопатки уперлись в широкую грудную клетку, горячее дыхание согрело кожу у уха.       — Вот так. А теперь читай.       Дрожащими пальцами Халим раскрыл книгу. Она была небольшой и легкой, без труда помещалась в ладонях. Первая же страница встретила его орнаментом из роз и выведенной золотом надписью «Любовная поэзия. Дахи Лахаб. 2104-2120 гг.» Сердце беспокойно ударилось о ребра. Если Халиму не изменяла память, лирика романтического толка у Лахаба отличалась особой откровенностью — на грани с фривольностью — и всю ее он посвящал своему молодому возлюбленному, с которым сошелся, когда ему самому уже стукнуло сорок. Если не больше.       Тихо прокашлявшись, Халим начал читать.       Воспоминания его не обманули: первый же стих описывал тайные увеселения в апельсиновых садах под окнами поместья какого-то паши. Пальцы Асаада легко прочертили линию по шее от мочки уха до ключицы. Над головой раздалось многозначительное хмыканье.       — Какие интересные у тебя были вкусы в медресе, мой ненаглядный.       Халим слабо улыбнулся, опустив взгляд.       — Мне было тринадцать, повелитель. Вы же знаете, в этом возрасте у юношей только одно на уме.       Асаад нечитаемо усмехнулся.       — Знаю-знаю. Продолжай.       Халим покорно перелистнул страницу.       Спустя десяток стихов, где каждая строка сочилась страстью и жаром джайфары, Асаад расслабленно откинулся на спинку тахты. Халим повернулся к нему боком и уткнулся виском в край выпирающей ключицы. А потом — сполз чуть ниже, и, увлеченный чтением, сам не заметил, как в один момент его голова оказалась у Асаада на коленях, а на плечо легла сильная ладонь — словно специально, чтобы удержать на месте, хотя он даже не пытался встать.       Стихи Лахаба перетекали один в другой, как части поэмы, трепетные признания сплетались с воспеванием красоты и гибкости юного тела и красочными пейзажами аравийского юга тысячелетней давности. Погрузившись в эту сладкую, медово-тягучую атмосферу, Халим совсем потерял счет времени — лишь краем сознания отмечал, как иногда пальцы Асаада гладили волосы, а полоска света на страницах смещалась все ближе к нижнему краю.       Он замолчал, лишь когда у него запершило в горле, запястья начали затекать, а количество прочитанных страниц перевалило за середину. Прикрыв книгу, Халим уже было хотел сказать, что сейчас продолжит — ему надо только немного подышать, — но поднял взгляд — и замер.       Асаад сидел, не шевелясь, подперев голову кулаком, его глаза были закрыты, а грудь равномерно вздымалась в такт глубокому, спокойному дыханию. Он спал — и во сне казался как никогда расслабленным. Вечно напряженные плечи слегка опустились, тюрбан немного съехал влево и даже разгладилась ставшая в последнее время более явной морщинка между бровями.       Халим сглотнул, не зная, что делать, и медленно закрыл книгу. Разбудить? Или тихо ждать, когда проснется?       Он редко видел Асаада спящим. Если они оставались вместе на ночь, тот обычно засыпал позже, а вставал — раньше. И сейчас, глядя на него, Халим ощущал смущение и растерянность. Он выглядел непривычно беззащитным — совсем как в первый вечер после их приезда в Сахир-сарай. Вот только если тогда Асааду было плохо, то сейчас он просто отдыхал.       «Нет», — подумал Халим, прикусив губу. — «Пусть спит столько, сколько захочет. Я постараюсь не тревожить его сон».       В библиотеке царила хрупкая, звенящая тишина. За стенами глухо шумели океанские волны, но их шепчущая песнь в Сахир-сарае была слышна отовсюду, и за три дня Халим привык к ней настолько, что уже перестал выделять в отдельный звук — она сделалась для него столь же естественной, как шелест ветра в кронах фруктовых деревьев под окнами Внутренних покоев в Эль-Халифе.       Аккуратно, стараясь лишний раз не двинуть даже кончиком пальца, Халим слегка повернул голову и вгляделся в невероятно близкое в этот момент лицо Асаада. Пожалуй, никогда еще он не имел возможности рассмотреть его так пристально, вплоть до каждой мельчайшей детали — начиная от крохотной родинки под правым глазом и светлых кончиков ресниц и заканчивая пока еще едва наметившимися мимическими морщинками в уголках обветренных губ. Впервые он заметил на его носу и щеках едва выделявшиеся на фоне бронзовой кожи веснушки. Это против воли вызвало у него улыбку.       «Всевышний, если бы я мог, я бы поцеловал каждую из них».       Вот только он не мог. И едва ли когда-либо сможет.       Халим рвано выдохнул и отвел взгляд. Он плохо помнил, сколько времени провел так — но довольно быстро тоже уснул. А разбудил его уже сам Асаад, мягко очертив пальцами контур подбородка.       — Как… Как вам спалось, повелитель? — смущенно спросил Халим, садясь на тахте.       — Славно, — ответил Асаад, поправив примявшийся ворот дишдаши. — У тебя очень убаюкивающий голос, мой ненаглядный. Жаль, что ты не поешь.       Халим облизнул губы и опустился на краешек застеленной постели.       Это была еще одна странная, необычная, сбивающая с толку близость между ними. Не та, к которой его готовили в гареме; не та, которой он сам ждал, собираясь в Карам.       Мог ли он рассчитывать на повторение чего-то подобного в Эль-Халифе? Или тому, что произошло на далеком и жарком юге, следовало навсегда здесь и остаться, как маленькой шалости, сладостному капризу, для которого в обычной жизни нет подходящего времени и места?       Халим посмотрел на часы. Фигурные стрелки показывали середину между двумя дневными молитвами. А значит — ему пора было идти, если он не хотел опоздать и выставить себя в дурном свете перед Асаадом. Наспех расправив пару складочек на тюрбане, он встал и поспешил к выходу из покоев.       В коридорах Сахир-сарая было светло и тихо, даже чайки за стенами почти не кричали. Быстрым шагом Халим миновал несколько залов и галерей, свернул на широкую витую лестницу, чьи перила густо оплетала виноградная лоза, и сбежал по ступеням. Долгие прогулки по дворцу давали о себе знать: хоть он и провел здесь всего шесть дней, но уже неплохо ориентировался — не то что во Внутренних покоях, на полное изучение которых ему понадобилось почти полгода.       Еще два поворота, и потолок над его головой исчез, сменившись вереницей убегающих вверх балконов и фарфоровой голубизной безоблачного южного неба. Он добрался до одного из уютных внутренних двориков Сахир-сарая с выложенным мозаикой хаузом в центре и множеством низких, раскидистых растений в кадках, расставленных вдоль стен.       Асаад уже был здесь — сидел на расшитом орнаментом покрывале у воды среди больших и маленьких подушек, облаченный в золотой бишт и такую же золотую куфию. Неподалеку от него суетились слуги, расставляя на софразе подносы, графины и расписные пиалы.       Халим робко замер под тенью галереи.       — Повелитель, — выдохнул, склонившись в глубоком поклоне, — доброго вам дня.       — Мой ненаглядный, — жгучий взгляд черных глаз нахлынул на него, подобно океанской волне — на берег; по спине пробежали мурашки. — Иди сюда.       Нервно втянув носом воздух, Халим подошел и покорно опустился на плотное, жесткое покрывало; облизнул губы и расправил плечи. Вчера, поймав его за запястье в одном из коридоров, Асаад сказал, что желает «отобедать с ним». Однако что-то подсказывало ему — простым обедом дело едва ли ограничится. Это читалось в том, как Асаад смотрел — жадно и внимательно, — как, не стесняясь, провел рукой по его бедру, намекая, чтобы он придвигался ближе, и в том, как мало блюд стояло на софразе — одни только фрукты да сладости, словно наесться вовсе не было основной целью этой встречи.       Сердце против воли забилось чаще.       Прошло еще около минуты, прежде чем слуги закончили с сервировкой, зажгли свечи в пузатых витражных подсвечниках, разлили по пиалам холодный мятный чай и, раскланявшись, покинули внутренний двор.       Наконец они остались наедине друг с другом.       — Угощайся, мой ненаглядный, — сказал Асаад, потянувшись к одному из блюд, чтобы подцепить кусочек ананаса, наколотый на деревянную десертную палочку.       Халим оглядел софраз. Выбрать что-то одно было слишком трудно, и потому он решил попробовать пахлаву, стоявшую ближе всего к нему. И не ошибся — пропитанное медом тесто оказалось настолько сочным и сладким, что ему с трудом удалось сдержать стон наслаждения.       «Всевышний свидетель твердости моих намерений, если бы не моя работа, я бы лишь этим и питался».       Какое-то время трапеза проходила в тишине. Но довольно скоро Асаад отставил в сторону пустую пиалу, чуть склонил набок голову и спросил:       — Как ты оцениваешь Карам, мой ненаглядный? Тебе здесь нравится?       — Я… — не ожидавший вопроса, Халим замешкался и замер прямо с долькой персика в руке, так и не донеся ее до рта. — Да, повелитель. Юг очень красив. Особенно океан. Я смотрю на него каждое утро, когда выхожу на балкон, и это… — он покачал головой, не в силах подобрать подходящие слова. — Это поистине завораживающее зрелище.       Асаад многозначительно хмыкнул.       — Прямо-таки завораживающее? В таком случае, что бы ты предпочел, если бы вдруг тебе пришлось выбирать — залив Хафрас или Ханнанский океан?       — Залив Хафрас, — ответил Халим, даже не задумавшись.       — Почему?       Вопрос заставил его смутиться. Он отвел взгляд и слизнул с губ остатки медовой сладости после пахлавы.       — Потому что я вырос в Эль-Халифе, повелитель. Это мой дом, и я сомневаюсь, что в любом другом краю Аравии или целого мира смог бы когда-либо почувствовать себя больше на своем месте, чем там.       Асаад задумчиво кивнул и почесал подбородок.       — Могу понять, — сказал после недолгой паузы. — Мне в юности тринадцать лет пришлось провести в Аль-Джазате. Это город далеко на западе, в Ташакане. И в какой-то момент я даже начал привыкать к нему. Находить в нем свои прелести. Но…       Он поджал губы, и Халим вопросительно поглядел на него.       — Н-но?..       — Но все равно каждый день ждал, когда наконец смогу вернуться обратно в Эль-Халиф, — закончил Асаад.       Он замолчал, и, воспользовавшись коротким перерывом в разговоре, Халим поспешно проглотил злосчастный кусочек персика и наспех ополоснул кончики пальцев в чаше с водой.       — Тринадцать лет? — повторил медленно. — Это… довольно много.       — Да-а, весьма, — Асаад потер переносицу и с тяжелым вздохом откинулся на подушки; его внимательный взгляд мазнул по лицу Халима. — Но это уже в прошлом, хвала Всевышнему. Иди ко мне.       От того, каким тоном — глубоким, томным, едва заметно смягчившимся, — Асаад подозвал его, во внутреннем дворе разом изменилась атмосфера — воздух как будто загустел, и дышать стало тяжелее. Уголок губ невольно дрогнул. Значит, ему не показалось. Это действительно был не просто обед. Решив не медлить почем зря, Халим подался вперед, прильнул к Асааду, привычно устроил голову у него на плече. Тяжелая ладонь тут же опустилась на поясницу, ноздри защекотала знакомая смесь запахов — сандал, мускатный орех и розовое масло.       Наконец-то, — всколыхнулась на краю сознания мимолетная мысль, — обычная, простая и понятная близость между ними, которой он так ждал.       — А вы, повелитель? — робко спросил Халим, потершись щекой о мягкую ткань бишта. — Вы… отдохнули здесь?       — Вполне, — свободной рукой Асаад огладил его плечо. — Впрочем, время от времени мне приходится гнать от себя мысли, сколько работы взвалит на меня Самир-паша после возвращения.       Халим улыбнулся и поглядел на него. На фоне высокого, светлого неба кожа Асаада казалась темнее, чем обычно.       — Если они мучают вас прямо сейчас, повелитель, — он слегка сощурился, — думаю, я мог бы попытаться помочь вам избавиться от них.       Асаад усмехнулся и властным жестом дотронулся до его подбородка, вынудив приподнять голову. Подушечка большого пальца скользнула вдоль линии скулы и очертила контур нижней губы.       — Я тоже так думаю, мой ненаглядный.       Халим едва успел вдохнуть перед тем, как его вовлекли в долгий, томительно-страстный поцелуй.       По телу волной прокатилась дрожь. Грудь будто обожгло пламенем изнутри. Не став ждать приказа, он сам повернулся в кольце сильных рук, встал на одно колено, приник к Асааду и сцепил руки в замок за его шеей. Кончики непослушных кудрей игриво защекотали запястья и предплечья. Словно бессловесное поощрение, по спине вверх-вниз прошлась ладонь, а сухие, обветренные губы оставили его и вереницей влажных поцелуев скользнули от мочки уха до подбородка.       Одновременно с ними ловкие пальцы добрались до затылка, ухватились за край тюрбана, потянули — и ткань покорно скользнула вниз, заодно зацепив и атласную ленту, стягивавшую пучок. Халим судорожно втянул ртом воздух, когда волосы рассыпались по плечам. Несколько прядей прилипли к взмокшим вискам и шее. Кожей он почувствовал ухмылку Асаада над яремной веной. В висках застучал участившийся пульс.       — Мой ненаглядный, — в тихом шепоте проступила томная хрипотца, — подожди немного.       Ненадолго отстранившись, он небрежным движением скинул бишт. Легкая ткань опустилась сверху на покрывало и подушки — растеклась по ним, будто жидкое золото. От этого зрелища у Халима пересохло в горле. Асаад потянул его за пояс, и он покорно позволил уложить себя на спину. Перед глазами ярким мазком пронеслись небо и резные перила балконов верхних этажей.       — Повелитель, — выдохнул Халим, облизнув губы, — а если... нас кто-нибудь увидит?       Асаад склонился над ним, заслонив свет, и многозначительно выгнул брови. Сейчас их лица были почти так же близко, как и парой дней ранее — в библиотеке, когда он заснул. И взгляд Халима снова против воли зацепился за едва видимые веснушки.       — Не думаю, что они будут сильно удивлены, — ответил Асаад, и в его бездонных глазах промелькнуло откровенное веселье. — Ты ведь мой наложник. Чем еще мне заниматься в твоей компании, скажи на милость? — пальцы вплелись в волосы и осторожно, но требовательно потянули назад. — Может, книжки читать? Или играть в нарды?       Халим покорно откинул голову, упершись затылком в край подушки, и горячие губы приникли к его кадыку над самым воротом дишдаши. В каждую мышцу словно впилось по сотне раскаленных игл одновременно. Тело выгнуло дугой от сладкой дрожи. Он зажмурился, прикусив внутреннюю сторону щеки. Руки сами собой сжались на плечах Асаада — не притягивая и не отталкивая, просто держась. Ткань под пальцами собралась в складки.       Халим поморщился. Между ними было слишком много лишних слоев ткани. И ему до одури сильно хотелось это исправить.       Приподнявшись на локте, он протянул руку и уцепился за край икаля на макушке Асаада, осторожно стащил вниз. Куфия легко соскользнула с его волос, упала Халиму на колени, и он дернул ногой, откинув ее куда-то в сторону.       Низам-эфенди бы непременно прочел ему целую лекцию о том, как следует обращаться с облачением повелителя, если бы увидел это.       Но он не увидит. И ничего не узнает.       Асаад снова приник к губам Халима, украл судорожный выдох, вырвавшийся из горла. Правильно истолковав его намерения, просунул одну руку под спину, а второй скользнул по грудной клетке, дразняще пробежался пальцами вдоль ребер, огладил бедро и колено, ухватился за подол дишдаши и потащил вверх. Халим механически вытянул руки, позволяя избавить себя от одежды. Уже через мгновение та полетела к куфии. Он вздрогнул, когда прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи на животе.       Свою дишдашу Асаад снял сам.       Нервно сглотнув, Халим потянулся к нему, обхватил обеими руками сильный торс, прижался к широкой, мускулистой груди. Скользнул губами от мочки уха к впадинке под шеей, слегка прикусил солоноватую от пота кожу, потерся носом о выпирающую ключицу.       Асаад над ним тяжело, гортанно выдохнул. Надавил на плечи, заставив откинуться обратно на подушки.       — Мой ненаглядный… — горячее дыхание коснулось щеки. — Своевольничаешь.       — Я…       Не успел Халим сказать ни слова, как ладонь Асаада накрыла его запястья и прижала к полу. Он слабо трепыхнулся.       — Тише.       В лукаво сощурившихся черных глазах мелькнули золотые искры. Асаад наклонился к нему, кончиками пальцев очертил кубики пресса на животе, прильнул губами к плечу. Халим стиснул зубы и задышал часто-часто. Ему казалось, будто кровь в его венах превратилась в огонь, и он весь пылал изнутри, а прикосновения Асаада — нарочито небрежные, изматывающе невесомые, — разжигали пламя лишь сильнее. Хотелось схватить его руку, сильнее прижать к собственной коже — так, чтобы наутро на ней остались следы, но…       Хватка Асаада была крепкой. От невозможности двигаться сердце начало биться чаще, и его безумный стук отдавался пульсацией где-то в затылке.       Когда Халим почувствовал пальцы на поясе шаровар — как они мягко прошлось вдоль его края, как сквозь ткань покружили вокруг выпирающей бедренной косточки, — он застонал и выгнулся дугой, сжал веки до цветных искр.       — Пожалуйста… — выдохнул, поведя бедром вслед за скользнувшей ниже ладонью. — П-пожалуйста, повелитель…       Асаад склонился над ним, поцеловал, слегка оттянув зубами нижнюю губу. Нарочито медленно, словно специально издеваясь — испытывая его выдержку, — потянул на себя золотые шнурки завязок.       — Какой же ты нетерпеливый, мой ненаглядный, — сладкий шепот мурашками рассыпался по коже.       Халим шумно втянул носом воздух, когда ткань шаровар соскользнула к щиколоткам, дернул ногой, откидывая ее в сторону, к куфии и двум дишдашам. Асаад у него над ухом тихо, низко рассмеялся, и этот грудной смех подействовал на Халима не хуже, кем игривые касания — по всему телу, от макушки до пяток, прокатилась крупная дрожь.       Давление на запястья едва ощутимо ослабло.       — Побудь послушным мальчиком, — выдохнул Асаад, погладив его по колену. — Я сейчас.       Он немного отстранился, и Халим прикусил губу. Первым порывом было — потянуться к нему, вернуть обратно тепло и тяжесть чужого тела, но… Перечить приказам — это не поведение послушных мальчиков. Поэтому он лишь закрыл глаза, чуть ниже опустив руки. Спиной он чувствовал складки сбившегося бишта, в ушах звенело, в горле было сухо, как в сердце пустыни, а внизу живота — так тянуще и так жарко… Так и хотелось прикоснуться.       Но нельзя. Нельзя.       Не прошло и минуты, как Асаад снова склонился над ним. Грудь, плечи и щеки защекотали упругие кудряшки. Их бедра соприкоснулись, и Халим вздрогнул. На Асааде теперь тоже не было шаровар.       В горячем воздухе разлился тонкий аромат розового масла.       Ладонь Асаада скользнула по внутренней стороне бедра. Халим послушно развел ноги, задышал тяжело и часто. От первого же касания с губ сорвался громкий, протяжный стон. Он впился пальцами в подушку над головой. Асаад поцеловал его в шею за мочкой уха — коротко и нежно, этот поцелуй как будто говорил: «Потерпи еще чуть-чуть. Скоро все будет».        Почувствовав пальцы внутри — сначала один, а затем и два — Халим глухо застонал и прогнулся в пояснице. От ощущения наполненности голова шла кругом. Но этого было мало. Хотелось — больше, сильнее, глубже. До цветных кругов перед глазами.       Когда Асаад уперся одной рукой в пол справа от него, выдох застрял у Халима в горле. Будто водой, его окатило жарким, жадным взглядом. По спине пробежали мурашки.       Первый толчок — осторожный и медленный, не сильно глубокий, — выбил воздух из легких. Халим вздрогнул, выгнулся, простонал-прошипел сквозь стиснутые зубы и нетерпеливо двинул бедрами, бессловесно прося: «Еще. Сильнее. Пожалуйста».       И Асаад без труда прочел эту просьбу в его глазах.       Темп стал быстрее и ритмичнее, движения — резче. Халим зажмурился. Мыслей в голове не осталось, все его тело превратилось в один оголенный нерв. Кожа горела, словно он лежал на нагретом солнцем пустынном песке, каждая мышца стала податливой и гибкой, как раскаленное стекло. Острое, пронизывающее наслаждение то накатывало, то отступало, то снова накатывало — совсем как океанские волны.       Ему казалось, что в нем не осталось ничего, кроме жара и оглушительного звона в ушах.       Одновременно с тем, как он кое-как заставил себя разлепить веки, Асаад посмотрел на него своими глазами-безднами, нагнулся ниже и свободной рукой скользнул по предплечью вверх, от локтя к ладони, и переплел их пальцы. Толкнулся особенно сильно — и Халим застонал, прогнувшись в пояснице. Обжигающая волна накрыла его с головой, он словно сам стал волной — и разбился о скалу, рассыпался тысячей полыхающих искр.       Грудь словно придавило камнем, тело разом отяжелело и обмякло. Халим все еще чувствовал движения Асаада и вздрогнул, когда тот сильнее сжал его руку в своей и глухо, низко застонал. А затем внутренности обожгло еще раз, и Асаад тяжело завалился набок рядом с ним, притянул его к себе, обхватив за пояс, коротко поцеловал в плечо.       Некоторое время они так и провели — лежа, пытаясь отдышаться, ничего не говоря и даже не двигаясь.       Постепенно сердцебиение успокоилось, а жар покинул тело, оставив после себя только приятную негу и легкий туман в голове. Кое-как собравшись с силами, Халим привстал и повернулся к Асааду лицом, уткнулся носом в сгиб его шеи.       — Повелитель… — выдохнул тихо, почти касаясь губами кожи.       Асаад в ответ провел ладонью по его волосам, заправил несколько прядей за ухо и погладил большим пальцем по щеке.       — Ты в порядке, мой ненаглядный?       Халим слабо кивнул. Сил говорить у него не было.       Быть может, сказывалось то, что в последний раз они делили ложе довольно давно — еще до приезда в Сахир-сарай, а возможно — особо расслабляющая южная атмосфера, но ему казалось, что еще никогда их близость не была такой — жаркой и жадной, по-особому откровенной, дурманящей и страстной… Интересно, могла ли она случиться между ними в Эль-Халифе? Или это была особая магия Карама?       Халим слабо улыбнулся и теснее прижался к груди Асаада. В сущности, ответ на этот вопрос не имел никакого значения.       Еще около четверти часа они лениво пролежали на полу среди беспорядочно раскиданных подушек и одежды. А после Асаад встал, придвинулся ближе к софразу, по-прежнему полному еды, поднял с пола измятый бишт и набросил Халиму на плечи; а затем — протянул пиалу с чаем.       — Выпей, — велел, поцеловав в висок.       Свежесть мяты помогла Халиму взбодрится. Выпив все за пару больших глотков, он вернул пиалу на софраз и положил голову Асааду на плечо.       — Я не хочу отсюда уезжать, — сказал, втянув носом воздух.       Асаад тихо усмехнулся.       — Ну, тут я ничем не могу тебе помочь. Дела не ждут, надо домой. Но у тебя есть еще целая половина сегодняшнего дня здесь. И завтрашнее утро. К слову, мой ненаглядный… — он подцепил пальцами его подбородок, заставив посмотреть на себя. — Когда мы вернемся в Эль-Халиф, сделаешь мне массаж еще раз?       — Я… — от неожиданности у Халима дрогнул голос; а затем он слабо улыбнулся, поправил сползший с плеча краешек бишта и ответил: — К-конечно, повелитель. Вы же знаете… для вас я сделаю все, что угодно.