Наваждение

      Стэн свою работу любил. В Южном парке почти никогда не происходило ничего криминального, оттого его будни работяги-копа проходили без лишних происшествий, по неизменному плану: утром он просыпался, заглядывал в свою любимую кофейню за углом и шел в сторону участка со стаканчиком излюбленного Американо. Затем — получал кучу бумаг, весь день выписывал гору отчетов, отдавал бумаги — привычный круговорот макулатуры в их полицейском отделе. После основного рабочего дня, в котором существовали только он и кипа самых разных документов, он отправлялся неспешно объезжать город на патрульной машине, с целью найти и, если позволяла ситуация, обезвредить возможного преступника, маньяка, вора… И прочий сброд незаконопослушных граждан. Но реальность была такова: ни разу за свои несколько лет работы в полиции, Стэн не натыкался ни на одну из таких категорий нарушителей закона. Южный парк был тихим и спокойным горным городком, где не происходило ровным счетом ничего. Разве что, иногда все же приходилось задерживать вусмерть пьяных, но достаточно буйных жителей, которые ошивались возле немногочисленных клубов или баров города, и доставлять в изолятор, чтобы те угомонились. Но даже подобное происходило довольно редко. И не доставляло особых затруднений и проблем, поэтому Стэн из раза в раз возвращался домой ближе к девяти вечера, выпивал пару банок недорогого пива и ложился спать в приподнятом настроении: очередной день порадовал его привычной и спокойной рутиной.       Поэтому сейчас, остановившись около круглосуточного магазина, Стэн с интересом и с некоторым напряжением наблюдал за худым парнишкой, вошедшим в этот самый магазин минутой ранее. Время было уже позднее — десять вечера — сегодня он заметно задержался в отделе, распечатывая отчеты для Денверского отдела полиции, поэтому выехал на патруль только в полдевятого. В общем, время было позднее — явно не то, в которое могли бы ошиваться малолетние. Стэн знал этого мальчишку: он был ребенком неблагополучных родителей-алкоголиков, живущих на окраине города, в задрипанном и бедном районе. Бывало, что Маршу и его коллегам приходилось доставать их из притонов или останавливать их пьяные дебоши. Конечно, в связи с этим, в свое время пришлось навести справки на них, так что Стэн хорошо знал и их детей, в том числе, младшего сына — Кенни, который сейчас… выбегает из магазина под крики работника, выбежавшего вслед за ним?!       — Что за!..       Стэн выскочил из машины и — под злобные крики работника магазина о том, что «мелкий паскудник спиздил вафли» — побежал по горячим следам: Кенни бегал быстро, но все-таки, в силу времени, не успел удрать далеко, а тягаться с бывалым копом костлявый мальчик был не в состоянии — Стэн нагнал его в считанные секунды. Он схватился за чужую — слишком маленькую для его возраста — оранжевую куртку и развернул негодника лицом к себе.       Начал всматриваться. Парень тоже на него глядел: испуганный взгляд, выражающий, наверное, некое сожаление, застыл на его бледном лице, а губы, сжатые в тонкую линию, едва заметно подрагивали. То, что парень был напуган и вырываться не собирался, Стэн понял сразу, поэтому убрал руку с куртки. Мальчик продолжал стоять, не пытаясь повторить попытку побега.       — Спасибо, мистер, что догнали вора. Эти сопляки охренели в край…       Голос подошедшего работника звучал для Стэна приглушенно. Он осмотрел парня с ног до головы: его, скорее всего, довольно старая куртка была заляпана чем-то черным, а мех на капюшоне уже заметно выцвел, давая понять, что она, действительно, служит ему не первый год. Короткие узкие джинсы, кажется, тоже не были новы: потертая ткань с видимыми катышками выдавала с потрохами. Сам парень был слишком худой, по крайней мере, в сравнении со своим ростом и возрастом — ему, вроде, было около семнадцати, если Стэн правильно помнит. В руках он держал две пачки замороженных вафлей; вцепился в них как клещ и отдавать, похоже, не хотел — это единственное, что выдавало в нем то, что он не настроен отступать. В остальном же было ясно: он напуган. Стэну почему-то стало его жаль.       — Отпороть бы его хорошенько, чтоб забыл о том, как чужое красть, — тем временем работник продолжал недовольно ворчать. — Отдавай краденное, паршивец!       Мальчик, который все это время пялился исключительно на Стэна, тут же посмотрел ему за спину — там стоял работник — и отрицательно помотал головой. И в ответ на удивленные взгляды, проговорил:       — Поймите, мне это нужно.       — Нихера себе. Мне тоже, знаешь ли, многое нужно и многое хочется, — работник громко фыркнул. Кажется, он был уже на пределе: — Но я как-то терплю все свои хотелки. Так что, не заговаривай мне зубы, щенок, и верни сраные вафли!              — Не отдам, — в доказательство своих слов, Кенни сильнее прижал упаковки к себе.       — Да я тебе все ноги и руки повыдираю, если…       — Так, прекратите, — Стэн перебил гневную тираду мужчины, не отрывая взгляда от парня.       Тот тоже вновь посмотрел на него.       — Послушай, — Стэн постарался звучать как можно мягче. — Я помогу тебе. Сделаю все, что в моих силах, если ты вернешь то, что украл.       Стэн уловил то, с каким недоверием Кенни (Кенни же?..) на него смотрел, поэтому добавил более настойчиво и твердо:       — Обещаю.       И протянул руку. Кенни смотрел пытливо и долго — наверняка, принимал решение: отдавать сворованное или свалить. Но второй вариант ему бы все равно не удалось осуществить. Стэн терпеливо ждал, в отличии от мужчины сзади, недовольное цоканье которого было слышно предельно хорошо.       Через несколько секунд Кенни медленно ослабил хватку и отдал две пачки Стэну, Стэн — работнику.       — Мистер, думаю, разумно будет отвезти пацана в участок, — задумчиво изрек свою мысль мужчина, моментально забирая протянутые ему вафли.       — Я разберусь.       Стэн взял Кенни за тонкое запястье и направился в сторону патрульной машины. Тот, поняв, куда его собираются увезти, начал яро сопротивляться:       — Отпустите, блять, какого хрена вообще? — он пыхтел, стараясь вырваться, но безуспешно: Стэн был сильнее. — Хуй я еще раз поверю копам!       Стэн молча открыл дверь машины и усадил парня в салон, пристегивая ремни — чисто из соображений безопасности. Он вовсе не думал, что у парня не хватит мозгов, чтобы не расстегивать ремни, пока машина движется на неслабой скорости.       — Слушайте, может, я вам отсосу быстренько, а вы меня отпустите? — вдруг предложил Кенни совсем безумную — по скромному мнению Стэна — идею.       — Что, прости? — от удивления Стэн еле смог найти, что ответить.       — Отсосу, говорю.       — Лучше помолчи. Сделай одолжение.       — Фу, какой вы злой.       Кенни закатил глаза и дождавшись, когда Стэн сядет за руль и заведет машину, продолжил:       — Не надо в полицию, — на этот раз его голос звучал намного мрачнее, чем до этого. — Я же доверился вам, в конце концов! Вы обещали помочь!       — Я и помогаю, — огрызнулся Стэн и закатил глаза.       — Забросить меня в рассадник мусоров — хреновая помощь.       Стэн проигнорировал нелестное прозвище.       — Я не везу тебя в участок. Я везу тебя к себе домой.       Кенни, похоже, ответ удовлетворил, и он больше не проронил ни слова. Всю поездку Стэн изредка поглядывал на него через переднее зеркало — все-таки, пока что было рано всецело доверять этому подростку: неизвестно, что он может выкинуть хоть в следующую секунду. Может, все же расстегнет ремень и выпрыгнет из машины, несмотря на здравый смысл? Или вовсе вытащит из внутреннего кармана нож и… В общем, не стоит его недооценивать. Всякое может быть.       Но «всякое» не происходило. Кенни не делал ничего непредусмотрительного. Он сидел, молча поглядывая в окно — уже было совсем темно: не видно ни одного источника света, кроме слабо освещающих уличных фонарей. В какой-то момент, когда до дома оставались считанные метры, Стэн спросил:       — Тебя ведь Кенни зовут, так?       — Ага, — отозвался Кенни, а затем добавил, чересчур вежливым тоном: — Дядя полицейский, подскажите, когда мы приедем уже?       — Сейчас уже буду парковаться.       Через пару минут они вошли в его холостяцкую — как любил называть его дом Кайл — обитель, и Кенни с восторгом оглядел помещение.       — Ох… ренеть у вас круто, — с небольшой заминкой произнес он, но Стэн лишь махнул рукой, проигнорировав оговорку. Всего каких-то несколько минут назад Кенни орал все пришедшие на ум ругательства, пока Стэн тащил его к машине, а сейчас постеснялся простого «охуеть». Хотя, может, наконец вспомнил, что перед ним коп и испугался?       Стэн включил лампу и обернулся в сторону Кенни; посмотрел на него — помимо, очевидно, потрепанной старой одежды, бедность Кенни выдавала себя и в другом: блондинистые волосы переливались на свету как-то слишком охотно, открывая обзор на засаленные участки и образовавшуюся в последствии перхоть. Стэн принюхался — пахло соответствующе. Но говорить об этом он почему-то постеснялся, как и пригласить Кенни в ванну… помыться. Одному.       Так и стоял в прихожей, молча, едва ли не перекатывался с ноги на ногу в безмолвной растерянности. Кенни, успевший осмотреть дом, заметил его смятение.       — Дядя полицейский, знаю, что не розами от меня воняет, че уж, — насмешливо фыркнул и принялся стягивать с себя куртку; та упала на пол.       Стэн невольно засмотрелся на костлявое тело — а теперь чрезмерная худоба была видна пуще прежнего, открывая обзор и на выступающие лопатки, и на острые локти — и отчего-то засмущался вновь. Вид юного тела, пусть и в обычной одежде: на Кенни была свободная футболка и все те же потертые джинсы — заставил Стэна невольно обомлеть, но он тотчас пристыдил самого себя за такую реакцию. Хотя, он даже ни о чем неправильном не успел подумать — Кенни заговорил вновь:       — Тащите полотенце, дядя полицай. И где у вас тут ванна?       Стэн со вздохом закрыл за собой дверь, ведущую в ванную комнату. Он оставил Кенни там — ну, конечно, оставил его одного мыться, как иначе? А сам пошел на кухню: нужно было придумать, чем накормить Кенни, когда тот вернется — естественно, уже чистым и вкусно пахнущим…       В холодильнике Стэн обнаружил лазанью, приготовленную его мамой вчера. Она часто приносила ему ланч на работу, а он совсем не часто его ел, принося домой и съедая гораздо позже. Сам он готовил крайне редко, поэтому продуктов у него имелось мало: пара яиц, банка с арахисовой пастой — наполовину пустая — и бутылка пива, оставшаяся с последний попойки. Выбора не было: Стэн достал из холодильника лазанью и закинул ее в микроволновку, набрав нужные цифры.       Стэн провел минуты до прихода Кенни в тревожной задумчивости. Он не знал, почему просто не привез парня в участок — вернее, все-таки знал: ему было жаль Кенни. Но все больше ему казалось, что его внезапный порыв помочь бедному сыну пьющих родителей — несомненно, благородный порыв — обойдется ему дорого. И дело даже не в лазанье или счетах за воду.       Стэна пугали свои мысли, как и реакция собственного тела на юного пацана, который прямо сейчас моется в его ванне, в его доме. Эти странные зажимки, взгляды и смущение — в самом деле, ему же не пятнадцать лет, чтобы так себя вести, тем более перед подростком. Стэн даже не был уверен, правда ли Кенни семнадцать или Стэна подвели воспоминания?       Стэн вытащил из микроволновки подогретую лазанью и поставил на стол — в тот момент, когда на кухню вошел Кенни. Полотенце было обмотано на его бедрах, и Стэн приложил все усилия, чтобы долго не задерживать взгляд на худом юношеском торсе и стройных ногах. Хоть и первые несколько секунд, которое он потратил на бесстыдное зырканье, возымели должный эффект: щеки покрылись легким красноватым оттенком, лоб — испариной, а жар разнесся по всему телу. Стэн сглотнул.       — Слышь, товарищ милиционер, у тебя есть че мне одолжить из одежды? Моя воняла мочой. Я ее выстирал.       — Называй меня просто Стэном, — он кое-как совладал со своим голосом, таким непослушным в данный момент. — Твоя напускная вежливость просто абсурдна.       Стэн обошел Кенни, стараясь не задевать оголенное тело, и направился ко шкафу, стоящему в спальне. Кенни сиганул за ним.       — Забились, просто Стэн, — Кенни звучал все так же насмешливо, и Стэн ощутил, как сильнее, чем обычно, бьется его сердце. — А то, что я на «ты» перешел — это ничего?       — Это ничего, — кивнул Стэн, вынув из недр шкафа свои старые шорты и футболку. — Я не сильно тебя старше. Тебе семнадцать?       Стэн ненавязчиво задал терзающий его вопрос. Этому его учили в полицейской академии: разговорить подозреваемого и плавно перейти к интересующим вопросом, чтобы получить четкий ответ, ведь собеседник просто не успеет подумать о «втором дне» вопроса. Кенни, конечно, никаким подозреваемым не был, но на него этот способ сработал тоже:       — Ага. Скоро восемнадцать уже. Через несколько месяцев.       Стэн выдохнул. Кенни был младше на восемь лет. И возраст согласия он достиг. Было недопустимо о таком думать, но Стэну полегчало. И тут же стало стыдно: опять он думает совершенно не о том.       — А тебе сколько, Стэн?       — Двадцать шесть, — ответил Стэн и наконец протянул Кенни найденные вещи, которые до этого почему-то сжимал в руке.       — Пиздец ты старый, — Кенни забрал поданную одежду.       Стэн промолчал. И заговорил вновь:       — Я это носил лет пять назад. Тебе, наверное, будет немного велико.       — Да, — согласно кивнул Кенни, когда тщательно осмотрел одежду. — Шорты потуже затяну и нормально будет.       Стэн кивнул и направился к выходу из комнаты. Обернулся.       — Я подготовлю тебе спальное место. А ты иди на кухню. Поешь, — сказал, после чего вышел, краем ухо слыша за спиной ехидное «есть, сэр!»       У Стэна в доме имелось две комнаты: гостиная и спальня. Сам Стэн спал на своей узкой кровати, находящейся в спальне, а в гостиной стоял просторный диван — именно поэтому он решил, что правильнее будет разместить Кенни там, чтобы тому было удобнее спать. К своей не особо широкой ложе Стэн давно привык, а вот Кенни вряд ли будет на ней комфортно, несмотря на то, что он сам по себе не слишком крупный.       Стэн достал чистое постельное белье, не так давно принесенное — вновь — его мамой, и принялся стелить его на уже разложенный диван. Покончив с этим, он вернулся на кухню, где Кенни, как предполагалось, должен был вовсю уплетать лазанью.       Но, зайдя, Стэн обнаружил, что Кенни уже умял все целиком — даже быстрее, чем рассчитывал Стэн.       — Съел?       — А… ага, — как-то неуверенно промямлил Кенни, но Стэн проигнорировал это. — Было вкусно. Ты сам готовил?       — Нет. Мама принесла.       — Хрена се она у тебя шпарит! Ну, в смысле, охуенно готовит.       Стэну показалось, что Кенни сказал это как-то смущенно, но вновь пропустил это мимо своего внимания: он решил, что лучше не поощрять собственный интерес к этому ребенку — ну, ребенку ведь! — чтобы более не возникало никаких конфузных — в первую очередь для него — ситуаций. И чтобы он потом не вышел из них в хреновом здравии. Эту ночь Кенни проведет у него, а завтра они оба спокойно вернутся к своим прежним жизням, и больше, скорее всего, не пересекутся. Если, конечно, Кенни не устроит пьяный скандал в городе или не убьет кого-то в подворотне — в общем, если не сделает что-то, напрямую касающееся Стэна. Проблемы ему ни к чему — это уж точно. А реакция тела и мозга на юношу, совсем еще ребенка, сопровождающаяся резким скачком температуры как помещения, так и собственного организма — это проблема, причем не самая последняя по степени накаляемости пиздеца в квадрате.       — Спасибо. Я ей передам, — все-таки ответил Стэн.       — Как именно? — спросил Кенни с такой ироничной интонацией, что Стэну стало не по себе: что он опять ляпнул не так? — Скажешь, что пригласил к себе нищего малолетку, позволил ему сходить в душ, накормил его, уложил спать… А она точно поймет все правильно?       — К чему ты клонишь?       — К тому, что я знаю, что за все нужно платить. Всему есть цена, мужик. Мне ли не знать?       Кенни хмыкнул. Или фыркнул. Стэн уже не мог разобрать: сердце нещадно колотилось; по спине пробежал неприятный холодок. Кенни смотрел на него пристально и, наверное, о чем-то раздумывал, потому что спустя несколько долгих и томительных для Стэна секунд, произнес:       — Я все-таки могу тебе отсосать. Знаешь, я делаю это… неплохо, — и он облизнулся, а в глазах его вдруг нестерпимо заискрились огни.       — Я не…       — Или тебе и этого мало? — Кенни спешно его перебил; брови в театральном жесте взметнулись вверх. — Хочешь выебать меня?       Стэн не знал, как реагировать. Что ответить? Что сделать? Как себя повести? Он пялился на Кенни в ответ и бездумно моргал.       Почему внезапно стало так жарко?       — Да ну, ты серьезно, чувак? — Кенни от удивления приподнялся. — Неужели ты настолько извращенец, что хочешь чего-то… получше? Или похуже, блять, тут как посмотреть, — Кенни приложил ладонь к подбородку и, призадумавшись, обвел взглядом кухню. — Может, у тебя игрушки какие-то есть? А по тебе и не скажешь…       Стэн едва ли понимал, что происходит и как они к этому пришли. Кенни казался сюрреалистичным, чем-то побочным… Может, Стэн отравился вчерашним пивом, а Кенни — его галлюцинация? Или какое-то наваждение, проклятье? Может, целое наказание — за все проступки, которые он когда-либо совершал? Наказание, разработанное специально для него, пришедшее по его душу в виде этого прекрасного — наваждение, наваждение, точно оно — юноши, который сейчас чересчур соблазнительно прикусывает губу и стреляет хитрым взглядом — почти летят искры.       Стэн сглатывает; моргает часто-часто, хочет прийти в себя, очистить разум от явного вмешательства потусторонних сил, которые охватили его с ног до головы, стоило лишь взглянуть на Кенни, позволить ему так изощренно улыбаться, при этом смотреть на него, на Стэна, и откровенно предлагать себя — в совершенно свободное пользование.       Стэн сглатывает опять. И закрывает глаза, и жмурится изо всех сил, пока не начинает видеть множество разноцветных бликов на черном полотне — приходит в себя.       — Нет, Кенни. Ложись спать, уже поздно.       Слова выходят изо рта нехотя, язык заплетается где-то на «спать», и Стэн отводит голову в сторону — все, лишь бы не смотреть на Кенни, лишь бы не стать вновь подвластным невидимым чарам.       — Что значит — нет?       И оборачивается снова.       Кенни меняется в лице: сводит брови в переносице, поджимает губы, смотрит вопросительным и непонимающим взглядом — таким же, как Стэн минутами ранее — но за этим взглядом не прячется ничего иного: нет никакого разочарования, нет грусти, нет ничего, что могло бы в нем скрываться — только то, что видно невооруженным взглядом, то, что находится на переднем плане и не думает скрываться: твердое непонимание и вопрос, оставшийся на кончике языка, успевший не вылететь поспешно: но тогда чем мне тебе отплатить?       Стэн видит его. Поэтому говорит, глядя Маккормику в глаза и стараясь на ходу подобрать что-то более подходящее:       — Это значит, что тебе не надо ничем мне отплачивать. Ни деньгами, ни… чем-либо еще, — он запинается; голос подрагивает. — Я захотел помочь тебе, потому что увидел, в каком ты положении, и я не требую ничего взамен. Пойми это, Кенни.       Стэн замолкает и смотрит на Кенни — у того почти незаметно дрожат губы, но Стэн, конечно, замечает, и на душе становится гадко. Он сжимает ладони в кулак и добавляет:       — И забудь о… Если тебе раньше приходилось делать что-то, — он намеренно выделяет последнее слово; уклончиво ведет плечом и продолжает: — За пропитание или деньги, то забудь об этом навсегда. Тебе не нужно платить за добро так.       Они смотрят друг на друга несколько секунд — определенно, чрезмерно долгих — и Кенни кивает — совсем невесомо, но Стэн, естественно, вновь замечает — и уходит из кухни.       Стэн остается один. Он слышит звук торопливых шагов и как скрипит диван под чужом весом.       Этой ночью ему снится осень. Красочная, яркая, карикатурная — такая, о какой пишут в детских книгах и изображают на холстах: с разноцветными листьями, которые опадают с деревьев и которые остаются роскошным украшением на серой земле; с птицами, улетающими куда-то далеко-далеко и кричащими на всю округу своим оживленным пением; и, конечно, с солнцем, которое охватывает мир своими длинными-длинными лучами, но уже заведомо не дарит былое тепло. Стэну снится, что оно охватывает и его тоже: лучи, словно щупальца, обвивают его тело, не давая возможности пошевелиться или выбраться. Они остаются с ним.

***

      Они стоят у входной двери. Кенни уже почти одет; он тянется к своей куртке, но случайно — Стэн правда не знает, почему у него так дрожат пальцы — роняет ее на пол. И замирает.       Из кармана катятся внушительного размера кусочки лазаньи — той, которую Кенни должен был съесть вчера. Стэн вздыхает и первый опускается, чтобы собрать выпавшие куски, и ничего не говорит. Кенни выглядит смущенным, он неловко покачивается из стороны в сторону и все-таки произносит, едва слышно:       — Я хотел принести это сестре.       Стэн встает, держа в одной ладони поднятые крошки — лазанья успела развалиться, как только выпала — а другой — достает из кармана штанов несколько слегка помятых бумажек и протягивает их Кенни.       — Ты мог просто попросить. Держи, купи что-нибудь себе и сестре. Карен, верно?       Кенни требуется несколько секунд, чтобы протянуть руку в ответ и забрать деньги, после чего он отвечает:       — Да, ее зовут Карен. Спасибо. И… Мистер Марш, — он впервые называет его так официально, и это отчего-то кажется Стэну жутко неправильным, но он умалчивает. — Я верну вам это, как только отработаю смену в кафе. Честно.       — Этого еще не хватало. «Мистер Марш», «Я верну вам». Заканчивай, парень, — Стэн — тоже впервые — ему улыбается и по-доброму фыркает. — Я же говорил: тебе не нужно мне никак платить. Даже деньгами. Я же коп, забыл? В моей компетенции быть добросердечным и помогать людям. Так что бери и не выебывайся.       — Ого, я тебя плохим словам научил, Стэн? Вот что значит — один раз переночевать с нищебродом. Скоро все свое полицейское благородство растеряешь.       Кенни тихо смеется, и Стэн чувствует, как внутри него что-то обрывается, словно лодка, долгое время бороздившая тихую гавань, срывается с обрыва и ударяется о твердые скалы.       — Стэн, — Кенни зовет его все так же тихо, и Стэн внимательно на него смотрит, стараясь заглушить в себе то, что не давало ему покоя весь вчерашний вечер. То самое «наваждение», пришедшее внезапно и до сих пор не желающее уходить. — Знаешь, вчера я…       Кенни мямлит еле слышно, перебирает пальцы в нервном жесте, и Стэн искренне надеется, что тихое «вчера», вырвавшееся из мальчишеского рта — это вовсе не про то сладостное наваждение, о котором впору забыть, предварительно затолкав поглубже и подальше — в самые потаенные уголки темной души.       — Блять, к черту, — вырывается пылкое и быстрое, и Кенни делает шаг в сторону Стэна, молниеносно — так, чтобы не дать времени подумать и осознать — хватает чужие плечи руками — прямо как те лучи солнца во сне — и прижимается к его потрескавшимся губам своими влажными и горячими. Крошки падают из ладони Стэна.       И вот оно. Вспышка. Искры. Фейерверк. Безумие. Лодка уже не выдерживает: ломается, а обломки разлетаются во все стороны, продолжая ударяться о высокие скалы.       Стэн мягко отталкивает Кенни и делает шаг назад.       — Это неправильно, — говорит он, пытаясь придать голосу максимальную твердость и уверенность и, похоже, ему это удается (возможно, благодаря какой-то неведомой силе), ведь Кенни поджимает губы, хмурит брови и смотрит исподлобья совсем невесело.       Глаза — зеркало души, скорее всего, они Стэна выдают, потому что в них плескается гремучая смесь из всего самого ужасного, вовсе не светлого и прекрасного: азарт, желание, наваждение и — как без этого? — похоть. Но Кенни этого не замечает. Он разворачивается и убегает прочь, оставляет Стэна одного.       Стэн уверен, что поступил правильно: оттолкнул от себя ребенка, который пытался — и, надо признать, весьма успешно — его поцеловать, не дал случиться непоправимому, переселил себя и подавил наваждение. Его совесть осталась чиста.       Но в груди — жар, в паху — ноет, в доме — душно. И это плохо, очень плохо. Ему хочется побежать за Кенни, но он этого не делает.       Он распахивает окна, и в доме становится чуть прохладнее.