«Ты позволишь?»

      У Тои перехватывает дыхание. Отказ и согласие борются друг с другом, застревают в горле, и даже поцелуи пхи Кью, всегда, бесконечно нужные, всегда лучшее средство от страха и сомнений, сейчас только запутывают.               – Тои… Хочет пхи Кью… и не хочет секса.               Даже отстранившись, Кью не выпускает Тои из  рук, гладит плечи, смотрит всё так же ласково, внимательно. Едва ли не виновато. Тени в его сердце Тои тоже не удалось пока заставить полностью исчезнуть.               – С Тои что-то не так…               Кью, прикрыв на мгновение глаза, мотает головой.               – Можем попробовать. Ладно? Остановимся в любой момент. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.              Они оба не хотят ни минуты этой поездки тратить зря, только для Кью смысл оказался немного более… узконаправленным. Тои не готов и сомневается, что вообще когда-нибудь будет готов, но довериться дорогому, особенному человеку – решение в конце концов самое простое.               Кью усаживает его на кровать. Медленно расстёгивает и снимает пижамную рубашку, потом свою футболку. Укладывает Тои на спину, так же медленно стягивает с него всё остальное. Поцелуям счёт был потерян давно, задолго до этой ночи, однако теперь они вовсе сливаются в один; привычный мягкий трепет – с новым, невыносимым. Сердце колотится в груди буквально до боли, и когда неторопливая, уверенная нежность пхи Кью перетекает с губ и шеи на член, Тои в панике ищет повод для передышки.               — Т-так нечестно, пхи Кью, – тот, выпуская его изо рта, поднимает чуть встревоженный взгляд. – Тоже разденься до конца.              На то, чтобы скинуть шорты и трусы, Кью требуется несколько мгновений. К счастью, передышку продлевает их неспособность надолго прерывать поцелуй, да и то, что оба теперь видят друг друга полностью, действительно на пользу нервам Тои.               Хотя член Кью явно просит внимания, старший парень сосредоточен только на одном: на удовольствии младшего. Тому всё труднее сдерживать тихие стоны и собственные бёдра, которые невольно подаются вверх. Возможно, с ним что-то не совсем так, как с большинством людей, когда речь о желаниях, но на ласки его тело откликается вполне предсказуемо. Кью это всецело поощряет.               – Пхи… м-мнх…               Не в силах даже распахнуть мокрые ресницы, не то, что говорить внятно, Тои кончает своему парню в рот. Его накрывает наслаждением – и почти сразу смущением, тем более, что Кью запросто использует угол простыни в качестве салфетки, будто правда у себя дома. Чем они занимаются под этой крышей, в чужой гостевой комнате?! У какой-то его части на секунду возникает порыв натянуть пижаму обратно и выскочить за дверь.              Невозможно.               – Очередь пхи Кью, – проговаривает он. Ещё бы вспомнить, как ровно дышать.               Тот с едва заметной благодарной улыбкой устраивается поудобнее, спиной. Без слов приглашает Тои опереться подбородком на своё плечо, обнимает его ладонь своей, направляя.               Карандаши и глина под их пальцами, гитарные аккорды, смешной, милый пхи Кью, растерявший всю крутость на скейтборде, – на самом деле так было уже не раз, ничто не сравнится с минутами, когда они вместе пробуют что-нибудь впервые или учат друг друга. Движения Тои быстро обретают уверенность.              А потом вдруг замирают. Да, он этого хочет. Его сердце этого хочет.               – Ничего, не обязательно… – Когда Тои убирает руку, Кью, разворачиваясь, начинает его успокаивать.               – Пхи Кью. – Пусть по-прежнему страшновато, главное, чтобы пхи Кью понял: – Тои хочет быть ещё ближе. Совсем близко.               Выразительные глаза вглядываются в его лицо.               – Правда?               Он пару раз мелко кивает. Пальцы Кью проскальзывают в его волосы, большой палец гладит левую бровь и лоб.               – Не ради меня, а ради твоей любви?               Тон с дразнящей ноткой, а всё-таки пхи Кью воспринимает Тои всерьёз. Слышит и видит, по-настоящему. Тои так счастлив быть с ним, что ресницы опять обволакивает влага, в груди – боль теперь куда более сладкая.               – Да.              Они делятся улыбками, дыханием, слюной, и пальцы Кью (коварного, предусмотрительного пхи Кью, который, свесившись с кровати, выудил из кармана шорт смазку и презерватив) скользят уже внутри Тои, а следом проникает член. При всей осторожности, ощущения не очень приятные.               Тои ни о чём не жалеет.               Вновь давая ему передышки, Кью пользуется одной из них, чтобы добавить смазки на ладонь – потому что удовольствие должно быть общим. Кончает первым, сжимая талию младшего, но ладонь сразу возвращает к прежнему занятию. Всего этого много, слишком много, разум Тои пустеет, остаются только их тела и чувства, только один человек, с которым можно всё, правильно абсолютно всё…               Чуть позже (хотя чуть раньше Пхума с Пимом) они прокрадутся в душ и к стиральной машинке (наивно, как и другая пара, надеясь, что мама не обратит внимания на простынь и ни о чём не догадается), потихоньку вернутся в общую комнату, уснут рука в руке. Потом, даже месяцы спустя, Тои будет беспокоиться, не устал ли пхи Кью от невинных чмоков, не хочет ли большего чаще – и будет отвечать благодарностью на заверения в обратном. А пока, обнажённые, разгорячённые, неизбежно липкие, они прижимаются друг к другу настолько крепко, насколько это физически возможно.               – Всегда. Только ты. Только то, что позволишь, – мягкие губы и слова почти сливаются воедино с кожей Тои, наверняка солоноватой на вкус.               – Тои любит пхи Кью. Очень-очень.               Нирандон Йотсаватин отвечает поцелуем, и Тои верит, что его Вечность действительно его.