Разбитое зеркало

Можешь заглянуть к ним, если хочешь.

Они оба сумасшедшие.

«Алиса в Стране Чудес»

Пристёгнутый сведёнными за спиной запястьями к водопроводной трубе, Чишия расположился на бетонном полу ровно с тем же комфортом, с каким прежде сидел у Шляпника за столом. Никак не выказывает страха или недовольства, не пытается вырваться, словно взрослый, участвующий в детской игре и снисходительно ждущий, когда все наиграются и можно будет пойти по делам. Несмотря на отвратительные условия Пограничья, он неизменно весь такой чистенький, фарфоровый, опрятный. Сидит и чуть ли, блядь, не сияет. Люминесцентная хирургическая стерильность с токсичным привкусом хлора. Делает вид, будто не чует, что дело пахнет керосином. Причём абсолютно буквально. Чёрная рубашка с сафари принтом, обмотанная вокруг головы Нираги, ещё хранит в себе удушливую бензиновую вонь, отчётливо висящую в тесном помещении котельной. Отслоившаяся по сукровице кожа кое-где слезла лохмотьями, словно обнажив наконец его истинное, насквозь прогнившее нутро. Нираги опасен — смертельно, как силовой кабель с прогоревшей изоляцией, всё ещё находящийся под напряжением. Непоправимо повреждённый. Уродливый. Беззащитный. Почти — даже сейчас он не расстаётся с изрядно потрёпанным автоматом, одной рукой крепко держась за наброшенный на плечо ремень, пока горстью глотает таблетки другой. Чишия молча провожает его движения взглядом, с холодной врачебной беспристрастностью оценивает грязные повязки, хриплое учащённое дыхание, воспалённые раны. Нираги ведёт себя, как заражённый бешенством пёс, уже обречённый и давящийся своей ядовитой слюной; последнее, что он ещё может сделать перед смертью — это забрать с собой всех, кто окажется рядом. Очевидно сидит на титанической дозе обезболивающих. Если не накачать антибиотиками, сдохнет от сепсиса через неделю. Впрочем, вполне предсказуемо. Рано или поздно всё равно кончил бы как-нибудь так. Чишия лишь сделал то, о чем другие втайне мечтали. Жаль только, до конца не довёл — свалить всё на ведьмин костёр не получилось. Нираги оказался просто патологически живучим. Как таракан. Как паразит. Да что там — как и сам Чишия. Размотав рубашку, Нираги бережно снимает её с головы: ткань болезненно отдирает полузасохшую лимфу. Волос по правой стороне почти нет, те, что остались, свалялись клоками, лишённый брови отёкший глаз открывается еле-еле. Зато второй горит ненавистью в глянцевой черноте, как у óни. — Ну как… нравится то, что ты сделал? — с плохо сдерживаемой яростью спрашивает он наконец. Губы, натянутые на оскал, злобно перекашивают за собой половину лица — пластика гари на кукольной резине. — Не особо, — честно признаётся Чишия, на полном серьёзе обдумав ответ. — Зрелище и так было жалким, а уж теперь… Он тут же получает под рёбра с ноги — на нежно-серой худи остаётся след грязного ботинка. Чишия не издаёт ни звука, лишь сжавшись на голом защитном рефлексе и на секунды перестав дышать. Нираги больно тычет его дулом в грудь, стиснув обожжённые пальцы на рукояти. — Я проделаю в тебе дюжину новых дыр и выебу в каждую, — одержимо шипит он, ссутулившись низко, хищно, чтобы лицом к лицу. Чишия опускает свои девичьи ресницы, чуть покосившись на автомат и бегло прикидывая калибр: — Пять с половиной миллиметров… — Он снова поднимает не особо заинтересованный взгляд. — И тебе таких отверстий хватит? Понятно теперь, что ты так упорно компенсируешь. Стальное цевьё с силой прилетает в висок. Мотнув в сторону белёсой волной, Чишия вместо усмешки издаёт тихий непреднамеренный стон, и Нираги хочется стонать с ним в унисон от наслаждения. Но, попытавшись, он тут же натужно кашляет, поперхнувшись, и харкает под ноги кровью, пачкающей подбородок и нижнюю губу. — Блядь… — Нираги прижимает левую руку ко рту. На вдохе прорывается новый протяжный, агонизирующий хрип. — Опять… подожди… Он приваливается ладонями к ближайшей стене почти что под прямым углом и заходится в кашле, вздрагивая в спине так мучительно-надсадно, словно пытается избавиться от лёгких. Чишия наблюдает за ним искоса из-под пепельных прядей, никак не комментируя, не шевелясь. Трещина пробежала по безупречному фарфору — алые веточки в роговице, проступившая над скулой синева, припухшая бровь. Даже сейчас он продолжает хранить хладнокровие, словно прикидывая исключительно из научного интереса: сколько боли сможет вынести каждый из них? У кого больше шансов, а главное, мотивации выжить? Когда уже Нираги поймёт, что он неизлечимый кретин?.. — Подожду, так уж и быть. — Чишия лишь пожимает плечом, снова устраиваясь удобней. — Впрочем, не то чтобы у меня был выбор… Жестокий, отрывистый кашель у стены постепенно переходит в не совсем нормальные, горькие смешки. Как же иронично, что Чишия попал в его когти именно сейчас. Как иронично, что ожоги затронули тело только сверху, и при желании он и впрямь мог бы выебать ублюдка. Вот прямо здесь. Сколько раз, выбирая плоскую девку со светлыми волосами до плеч, он опасался, что кто-нибудь случайно подметит сходство. Сколько раз, грубо беря её сзади, он буквально захлёбывался ядом, представляя, что ебёт этого высокомерного выродка — делает ему больно, душит, метит до черноты под кожей, ставит на место вниз, под собой… Сколько раз, кончив, он презирал себя так, как никогда в жизни, напоследок до крови вымещая бессильную злость на девчонке. Вот только это ни хера не помогало. Он хотел вовсе не Чишию, нет — он ведь не какой-нибудь педик, пф. Он хотел видеть, как Чишия сломается, с хрустом откроется устрицей, будет умолять его, как остальные, — остановиться или не останавливаться, не важно, — хотел видеть его жалким, лишённым панциря, но… пока жалким был только он сам. Нираги до тошноты волновало, что о нём подумает Чишия. Чишию мнение Нираги не волновало вообще. Чишия его, казалось, просто не замечал — пока прямо в морду не ткнёшь. Так же, как никто в школе «не замечал», когда Нираги окунали головой в унитаз или подсыпали слабительное в бенто, хотя это невозможно было не заметить. Чишия был из тех, кого Нираги ненавидел больше всего. Чистеньких. Безупречных. Безучастных. Тех, кто считал себя выше других. Суки. Жгучие воспоминания дают прилив новых сил. Нираги утирает предплечьем рот и длинным движением отталкивается от стены, восклицая с почти цирковым весельем: — Так, и на чём я остановился?.. Чтобы вернуть пошатнувшуюся позицию силы, он с ходу широко замахивается ногой и от души врезается ей в мягкий, упругий бок светлой худи. А затем повторяет хорошенько раз пять или шесть — ещё, ещё и ещё, — не жалея, не сдерживаясь, не выбирая места; знакомое, приятное чувство в сладострастно сжатых зубах. На одну упоительную минуту Чишия безропотно становится жертвой с тысячей лиц, принимая удары за всех, кто когда-то имел наглость пренебрегать Нираги. Попробуй теперь меня не заметить, ёбаный ты сноб. Думал, сможешь вечно оставаться в стороне? Ну и кто из нас двоих теперь лузер, а? А?.. Вид чужой боли слегка приглушает собственную, хотя вовсе не настолько, как он ожидал. Чишия противоестественно равнодушен даже к собственным травмам — он вздрагивает и уклоняется инстинктивно, но не кричит, не умоляет, не плачет, лишь смотрит в ответ насмешливо, словно говоря: «Ну, и что дальше? Самому ещё не надоело?..» Избивать этот мёртвый груз было разочаровывающе неинтересно. Хотелось по-настоящему унизить его, стереть наконец это раздражающе снисходительное выражение с его лица, но… привычный способ здесь явно не годился. Нираги делает паузу и останавливается, тяжело дыша — обычная нагрузка уже с трудом даётся истерзанным лёгким. Чишия тоже пользуется передышкой: отбрасывает волосы с лица, откидывается затылком на стену, методично находит на бетоне наименее болезненную позу. Сбившаяся, грязная одежда, поднимающаяся и опускающаяся грудь, полуопущенные веки… и прежняя, блядь, ухмылка на тонких губах. Придумай что-то получше, дубина. Нираги понимает, что не смог бы сейчас даже его обоссать, как бы сильно этого ни хотелось. Просто не смог бы расслабиться под этим скучающим, презрительным взглядом — не говоря уже о том, что из-за ожоговой болезни мочится он теперь дай бог пару раз в сутки. Треснувший воск на лице сам по себе сминается в оскале. Раздеть бы догола этого недотрогу, вечно прячущегося в свои смехотворно закрытые для пляжа тряпки, с виду ещё более бесполого, чем его бывшая подружка-трансуха. Дать ему сполна хлебнуть того же нестерпимого, позорного стыда, который испытывал Сугуру, когда старшаки сдёргивали с него брюки прямо посреди двора… Вот только Нираги был необъяснимо уверен — сними он с Чишии абсолютно всё, и тот так и будет держаться с невозмутимостью свежего трупа в морге. Как будто ему всё равно. И это бесило — так, что хотелось рычать. Рычать сожжённым горлом было больно. — Не думаю, что у тебя выйдет меня трахнуть, — флегматично замечает Чишия, чуть поморщившись отбитой стороной лица. — Вряд ли с такой интоксикацией у тебя вообще встанет. К тому же, ты ведь даже не би. Невыносимо было признавать, что Чишия по всем пунктам прав. Сколько раз Нираги в красках представлял, как при первом же удобном случае грязно выебет эту мразь, но стоило ему и впрямь оказаться с ним один на один, как он понял, что ни за что не смог бы этого сделать. Фантазии — это одно, но в реальности пытаться изнасиловать того, кто одним уголком губ играючи заносит в поражение всё, что ты считаешь победой — совсем другое. Это тебе не накуренная хихикающая девчонка с Пляжа, с которой можно безнаказанно делать всё что угодно. Это, блядь, Шунтаро Чишия. Червонный туз. Нерешаемый баг в его, казалось бы, идеально прописанной игре. — Ради тебя я бы сделал исключение, — огрызается Нираги, обозлённо плюнув в пол кровавой слюной. Чишия невесомо улыбается, медленно моргнув в признательном кивке: — Я польщён. Сукин кот полностью уверен в себе. Он не ведётся на угрозы. Не боится ни боли, ни смерти — слишком уж близко знаком. И похоже, что Нираги нечем его пронять. Сокрушительная цунами в его лице нашла на нерушимую скалу. До нервной трясучки хочется сдержать-таки слово, исполнить свою скотскую, низкую мечту, пока ещё есть шанс, вот только эта алая пульсирующая пелена перед глазами — не возбуждение и даже не гнев, но куда более прозаичное воспаление, всё шире захватывающее тело. Изувеченное, охваченное лихорадкой, заживо разлагающееся тело, которое было сейчас удивительно далеко от мыслей о сексе. Нираги искренне не представляет, каково это было бы — возиться сейчас с его тощей задницей, серьёзно?.. И в рот ему тоже не дашь — откусит. Если только перед этим не выбить ему все зубы… Нираги привычно облизывается, удобнее перехватывая автомат, когда с новым приступом головокружения понимает, что и эта мысль вовсе не доставляет ему приятной щекотки предвкушения, как раньше. Если бы рядом были другие… окружить его сворой, облаять, пустить по кругу. Но Нираги один. Даже в своём безрадостном мстительном триумфе он абсолютно один. Он отчаянно рычит, когда снова бьёт Чишию в лицо — не оружием, не ботинком, рукой, чтобы интимно и кожей о кожу, но — не получает никакого удовольствия. Никакого удовольствия. Доза чистейшей эйфории, на которую он так надеялся, когда неспособно было вставить уже ничто другое, оказалась смесью безвкусного мела и муки. Чишия не давал ничего. С тем же успехом было посадить перед собой чёртов манекен с одёжной витрины. От ударов теперь только страшно саднит обожжённую руку. Разочарование скапливается над корнем языка горькой желчью, печёт по глазам и пересохшему горлу. Нираги снова сплёвывает. Горечь никуда не уходит. Терпеливо выдержавший очередную волну ярости Чишия наблюдает за тем, как Нираги приваливается спиной к стене, с каким-то тягостным сочувствием во взгляде — так, как прежде смотрел на пациентов, потерявших последнюю надежду выжить, только потому что им не досталось подходящего сердца. Отстранённо пробует на вкус свою разбитую губу — мол, надо же, кровь. Как забавно. Устало вздыхает, меняя позу, явно уже прикидывая где-то в фоне, каких лекарств потом набрать в аптеке, чтобы быстрей восстановиться. Напрасно. Вся агрессия, вся ненависть, весь ужас, идущие извне, лишь отражаются от него, как от идеально гладкого, холодного стекла. Хочется сорвать все краны в бойлерной и утопить этого отморозка в кипятке. Чтобы хоть на минуту почувствовал… пусть даже не то же самое — что-то. Нираги усмехается чему-то своему, медленно распрямляется и заводит всё ещё висящий на ремне автомат за спину, чтобы не мешал. Чёрта с два он сделает такое одолжение тому, кто настолько не видел в собственной жизни смысла, что на прошлой игре готов был без особых переживаний просто раствориться в кислоте. Нет, убивать его нельзя… обойдётся без лёгкого выхода из игры. Пожалуй, есть одна идея получше… Не говоря ни слова, Нираги нетвёрдым шагом выходит наружу, с лязгом открыв и захлопнув за собой дверь. Его нет довольно долго — Чишия даже успевает задремать в полутьме, бледно освещённой вдоль пола сквозь решётку вентиляционных щелей. Возвращается Нираги так же внезапно, как и ушёл, но уже со слесарным чемоданчиком из жёсткой пластмассы. С грохотом бросает его на пол, присев на корточки рядом. Открывает крышку, роется в чём-то, шуршит и достаёт оттуда увесистый гвоздезабивной пистолет. Чишия в знак вежливого любопытства поднимает брови, но не веки. Нираги осматривает нейлер со всех сторон. Снова кашляет в тыльную сторону кисти, обмотанной грязным бинтом, но в этот раз даже не обращает внимания на кровь, выставляя на рукояти тумблерами какие-то настройки. — Ты ведь сам понимаешь, как всё это глупо, правда? — из своего угла подаёт голос Чишия. Нираги его игнорирует, загоняя в паз узкий газовый баллон. — Тебя больше никто не боится. Никто тебя не ищет. — Судя по паузе, Чишия сухо глотает. — Тебе даже некому сменить повязки. Глядя, как Нираги молча заряжает кассету двухдюймовых гвоздей, он добавляет уже тише: — Если освободишь меня, я могу помочь. — Нираги по-прежнему не отвечает. — Снять боль. Попробовать… залечить твои раны. Нираги останавливается, поднимает взгляд и смотрит ему в глаза. Понимание, хрупкое, как тающий лёд, на миг повисает в воздухе, пропахшем керосином. Нираги недоверчиво хмурит бровь, кривит обмётанные трещинами губы. И вдруг громко хохочет, включая гвоздемёт: — Что, решил снова меня надурить?.. Нет уж, хуй тебе, умник! Второй раз со мной твои фокусы не прокатят. Хуй, правда, ему ещё дорог. Но кое-что в рот блонди он всё-таки вставит. Нираги берёт во вторую руку жутковатого вида столярные клещи, встаёт и уверенно подходит ближе. — Высунь язык. Чишия, замерев, не шевелится. Смотрит на нейлер, на Нираги и снова на нейлер. Нираги пинает его в бедро, встаёт рядом на одно колено и вдавливает заряженный гвоздемёт точно в центр его лба. Добавив этот весомый аргумент, требует жёстко, с абсолютно безумным взглядом левого глаза: — Высунь язык. Высунь язык, тварь, или я всажу его тебе в череп! Чишия неохотно подчиняется, взвесив оба варианта, и Нираги тут же ухватывает кончик клещами, чтобы не утянул обратно. Не давая опомниться, так же быстро приставляет к влажной мякоти остриё и без колебаний нажимает на спусковой крючок. Щёлк! — гвоздь за один удар входит в плоть по самую шляпку. Дёрнувшись, Чишия протяжно выдыхает. Кровь за секунды заливает всю нижнюю губу, стекает по шее, пропитывая ворот футболки — алое на белом. Нираги откладывает инструменты с невозмутимостью полевого хирурга, предусмотрительно вытолкнув гвоздь вверх до середины стержня, чтобы не убрал язык раньше времени — встанет поперёк. А затем тяжело поднимается на ноги и с ухмылкой принимается расстёгивать брюки. От звука звякающей пряжки и вида крови член даже рефлекторно привстаёт, но сейчас Нираги вынимает его не за этим. Прижав ствол к животу и обнажив головку, он любовно откручивает шарик френума, чтобы вынуть пирсинг из-под уздечки. Хочется даже насвистывать в процессе, жаль обожжённые губы не дают. Когда Чишия наконец понимает, что тот собирается сделать, его глаза впервые открываются шире, чем наполовину. Он уворачивается от унижения так яро, как никогда не боролся на играх за свою жизнь, но Нираги коленом прижимает его за щеку к стене, зафиксировав, словно на живодёрне. Недрогнувшей рукой он приставляет кончик серьги к торчащему снизу острию — Чишия вздрагивает всем телом, простестующе мыча, — и по этой импровизированной направляющей насильно вдевает штангу в отверстие на языке, одновременно вытягивая гвоздь. Пальцы липко скользят по крови, но, наподдав для верности коленом по скуле, Нираги всё же замыкает накрутку в несколько оборотов. Напоследок убедившись в том, что украшение держится надёжно, он удовлетворённо похлопывает жертву по лицу: — Готова сучка. Едва Нираги выпускает его голову из зажима, как Чишия заваливается на бок, насколько дают скованные руки. Свешивает язык, с которого капают кровь и слюна, морщась от отвращения и поминутно кашляя диафрагмой, как кот, нализавшийся шерсти. Когда он всё-таки поднимает потемневшие глаза, встречаясь с шальным взглядом Нираги, в них зияет такая ледяная, неприкрытая ненависть, что Нираги накрывает просто бешеный кайф, который не сравнится по остроте ни с одним блядским оргазмом. Наконец-то эта сволочь заткнётся — если не хочет узнать свою горькую пилюлю на вкус. Он высовывает собственный проколотый язык, повторяя выражение лица напротив почти что один в один, даром что левый глаз Чишии начинает очень симметрично заплывать. Улыбается хищно и широко, издевательски прикусив собственную штангу резцами. Откровенно наслаждается зрелищем. — Слушай, а знаешь, тебе так идёт… Нираги привычно перекидывает под руку автомат со спины и с нежностью обводит дулом чужой подбородок, залитый кровью, как и у него самого. Впервые за долгое время ему становится искренне весело. — У нас ведь с тобой гораздо больше общего, чем кажется, а?.. — спрашивает он и тихо смеётся, глядя прямо в расширенные дочерна зрачки. Так ты не замечал меня или не хотел замечать? Не видел или просто закрывал глаза? Разве ты не мстишь тем, кто делал тебе больно, тем, что ни во что их не ставишь? Разве ты не аутсайдер? Не одиночка? Не психопат? Есть ли в мире хоть кто-то, кого ты не принёс бы в жертву? Сколько людей умерло из-за тебя? Холод оставляет такие же ожоги, как и пламя. Ты не другой, Чишия — ты абсолютно такой же. Металл попал в самый центр стекла — трещины ломают защиту, хрупают паутиной, калечат его безупречную амальгаму. Насколько же невыносимо ему должно было видеть своё уродливое отражение в Нираги, если ради того, чтобы просто убрать его с глаз долой, он без раздумий выбросил целую колоду. Пусть теперь попробует не думать об этом. Пусть теперь только попробует о нём не думать. Всякий раз, глядя на себя в зеркало. Всякий раз, когда захочет поупражнять свой острый язык. Нираги игриво поддевает мушкой торчащий снизу шарик на штанге. Металл клацает о металл — клинк. Надо бы обратно в «Кайнц» за паяльником сходить, чтобы наверняка. А заодно и ранку прижечь… Он ведь не изверг какой-нибудь, чтобы дать своей родственной душе бездарно истечь кровью. Нираги распрямляется, чувствуя, как отданная с ядом боль на время оставляет тело. — Давай, умник, не скучай. — И добавляет на пороге с открытым злорадством: — Сам знаешь: за тобой тоже никто, кроме меня, не придёт.

***