Дракон

      Огромные, как турьи рога, когти, крошат под собой скалу, будто это песочный кулич, слепленный детской рукой. Тварь смотрит на него пристально, кипящим ядовитой бирюзой взглядом – словно небо сквозит в глазницах.       Она велика - так велика, что ощетинившийся сталью гребень легко принять за отрог горного хребта, вот только двигается она проворнее весеннего ручья.       Тяжелое тело падает позади него, обрушивая ударом хвоста каменную лавину. От узкого ущелья не остается и намека. Вот и пришла его смерть. А у него даже нож отняли.       Йорген смеется, рывком раздирая ставший вдруг узким, как удавка, ворот. В ладонь что-то больно впивается, режет острым краем. Ах, да… ведь не бывает же на свете крылатых сцинков…       Подвеска падает вылетевшей из зимнего костра искрой, прямо под лапы гигантскому орму. - Твой «утренний дар»…*       Он родился на исходе зимы, когда долгие вьюги собирали щедрую жатву, унося с собой самых слабых.       Хилый, серый от недокорма, с прозрачной, как вытертый ситец, кожей и слезящимися глазами, он отчаянно уцепился за жизнь. Настолько отчаянно, что ручонку, намертво стиснувшую седую прядь старой вёльвы, поднявшей его над Небесным алтарем, не смогли разжать двое мужчин.       Жизнь ему сохранили, решив не оскорблять Владык столь жалким подношением дважды. Так он и рос под сенью крыльев Облачных Всадников, чья тень в редкие погожие дни проносилась над полями с вызревающей пшеницей, и путники, застигнутые ею, низко опускали головы.       Бастард, понесенный от ярла тир, которую Ясноокая одарила своей милостью на склоне лет, был слабым, как дитя кобольда, тающее на солнечном свету. Рано или поздно, но истаять он должен был – от шальной стрелы, или же от медвежьих когтей, либо, если норна одарит своим благословением, - под лезвием жертвенного ножа.       Но медведи не зарились на едва обросший плотью костяк, стрелы не били настолько точно, а норна молчала. И он – не принятый своим отцом на девятый день после рождения, обойденный ратной наукой, что постигали в совершенстве его братья, все еще сидел подле ног своей матери, все чаще задремывавшей под тихий шелест прялки.       Лишь единожды возвратившись из долгого похода, принявший чашу отец Йоргена поднял его на руки. - Уж не Рагнарёк ли близок, коли сын славной Фригг летит по небу, как Облачный Всадник?       Пока мать споро расшнуровывает тесьму на своем вороте, ему суют в ладошку крохотную серебряную лунницу, чтобы не орал и выпихивают за дверь.       Лунницу мать потом прячет за очаг, но он все равно тайком выцарапывает ее из щели в каменной кладке, разглядывает и смеется про себя. Неужели мастер никогда не видел сцинков? Разве бывают у них крылья и клыки?       Но безделицу – грубую, с оплывшим по краю, змеиным узором, он хранил долго, до дня, когда старший брат, получивший в один из набегов добрый удар секирой, отправился в свой последний поход на объятой пламенем ладье.       Там же корчилась в агонии, раздирая на груди богатое подвенечное платье, его любимая наложница - точно так же, как до этого корчилась семь восходов подряд под вусмерть упившимися дружинниками и хольдами.       Торлейв, что теперь по праву старшинства наследовал отцу, тоже толкнул его к разметавшейся на широком ложе тир, во всеуслышание уступая свое право возлечь с посмертной супругой брата.       Йорген, осыпаемый насмешками и попрёками за свою медлительность, смотрел в темные глаза и ясно читал в них не жалость, не насмешку даже, а жадную, полубезумную похоть.       Его господин, кровь от крови его отца, хотел видеть на брачном ложе не полногрудую, белую как луна, тир, а его. Его он хотел ломать на мягких шкурах, стискивая горло медвежьей хваткой. И не он один.       Чьи-то жадные руки перехватывают запястья, дергают тунику с плеч и кожу обжигает чужими взглядами, как обливает кипящим маслом. - Давай же, трэлл, будь мужчиной.       Но только отпускать его уже не торопятся – оглаживают грубо, как норовистую трехлетку, которой вот-вот предстоит отведать кнута, тянут за длинные, вопреки его положению, волосы, пихают под колени...       Торлейв терпит не дольше, чем высыхает плевок в кузнечном горне, потом хватается за меч.       Клинок плашмя выбивает зубы, крушит пальцы, и Торлейв силой вырывает его из чужих рук, тащит прочь от свадебного шатра. - Уступи, Льот… Разве не знаешь ты, что ни одна женщина не возляжет с тобой? – Пальцы – твердые, мозолистые, пробираются под порванную рубаху, ласкают почти нежно, заискивающе. – Они завидуют тебе, ревнуют… Уступи и я введу тебя в закон, опояшу мечом…       Наверное, это не самая страшная цена за возможность принять фрамею и стать мужчиной, за призрак того будущего, что принадлежало братьям по праву рождения, и он закрывает глаза, проваливаясь в черноту глубже и страшнее Полярной ночи, в которую был рожден. Но тоже ненадолго – тьму вокруг разбивает полный ярости крик..       Хлив, что за волосы оттаскивает от него своего мужа, вопит, как безумная, хлещет острыми ногтями по щекам, пытаясь задеть глаза.       Йорген зажимает уши, отползает подальше от сцепившихся насмерть супругов. Все сейчас закончится, еще мгновение и все. Не будет же она драть глотку вечно?       Но Хлив не умолкает – ни в день похорон, ни на следующий, когда тяжелый молот громовым ударом обрушивается на сигнальный колокол, созывая на тинг все свободное население племени.       Закон гласит, что в слове трэлла не больше веса, чем в лае собаки и отвечать перед тингом должен его господин, но сейчас племя вдруг вспоминает, что в Йоргене – рожденном от тир, не принявшем копья, а значит, даже не считавшимся мужчиной, течет кровь ярла, та же кровь, что и жилах его брата.       Обесчестившим свое тело одна дорога – в топь, со связанными руками, или же… к очищению Огнем, и Торлейв – готовый клясться в их невиновности на алтаре Небесных владык, бледнеет, давится своими же обетами.       Ночью мать собирает его в последний путь – собирает, как на «мертвую» свадьбу, расчесывая под поминальный плач длинные волосы.       Серебряная лунница ложится на грудь, поверх рубахи из небеленого льна. - Будь почтителен и скромен, - мутные, как речная вода по весне, глаза полны затаенной гордости. – Небесные Наездники хоть и круты норовом, да несправедливостей не терпят. - Скрытое под снегом, оттает с оттепелью, - шепчет он, вторя полубезумным речам матери.       С рассветом его выталкивают на горную тропу, швырнув под ноги щедрую пригоршню соли, а следом спускают изголодавшихся псов.       Запястья, стянутые ремнем, он почти не чувствует, но это все мелочь – сейчас главное уйти как можно дальше, как можно выше. Сейчас главное выжить…       Луна – яркая, изжелта-белая, обливает молоком горные отроги, рассыпается мелким речным жемчугом в теплой кипени клокочущего ключами озерца, и любуется. Любуется своим круглым боком в отражении бритвенно-острого лезвия гребня, что отсвечивает синевой, вспыхивает алмазной крошкой на белой, белее утреннего снега, шкуре.       Он самодовольно выгибает спину, разевает пышущую синим пламенем пасть, чувствуя на себе полный ужаса и восхищения взгляд.       Да, смотри, маленький человеческий детеныш, любуйся, коли кровь твоя не вода.       Ни по ту, ни по эту сторону Великих гор не встретишь ты крыльев шире и крепче, узора богаче и когтей мощнее.       Разве видел ты подобного мне – сильнейшего и прекраснейшего из Древних Ормов Севера?       А хочешь крылья? Хочешь уметь взнуздывать любую из бурь и купаться в молочной пене облаков, когда солнце еще нежится под их утренним покрывалом? Или следовать Долгой ночью по Небесной дороге из алмазной чешуи, что осыпалась с крыльев моих великих предков прямо на черную гладь Неба? Или ты желаешь ответный дар?       О, в моем гнезде много вещиц в разы прекраснее той, что ты швырнул мне как свадебное подношение, умирая от страха, маленький смелый детеныш, но все они тусклее стекла и бесполезнее грязи рядом с твоей перламутрово-золотой шкурой и морской гладью взгляда.       Ты слаб и мал, крошечный детеныш, но я буду носить тебя на своей холке, пока крылья твои не окрепнут. Я покажу тебе края, где жаркое солнце красит шкуру медью, а песок белее здешнего снега и такой теплый, что на нем можно будет любить тебя - долго и сладко. А когда ты, наконец, обретешь свои крылья – кованные малахитом и золотом, мы поднимемся высоко, выше пушистых облачных стад, где воздух уже не способен держать крыло, а линия горизонта ломается, изгибаясь дугой, где стихают все ветра, кроме дыхания далеких звездных бурь. И там мы исполним Ритуал – сплавив в единое целое наши тела и сердца, слив дыхание, и каждый дракон на свете услышит нашу Песнь...       Так почему же ты молчишь, глупый детеныш? Почему печаль в глазах твоих глубже и чернее вод Ледяного океана? Почему ты обнимаешь себя тонкими лапами и смотришь на хвастливую Луну так тоскливо жалобно?       Она не скатится тебе в ладошку золотой монеткой, не выкупит твое горькое прошлое. Этого не смогу даже я. Зато смогу подарить тебе Небо, раз уж земля для тебя настолько мала.       Узкие ступни касаются ледяного наста, тут же протаивая глубокую полынью.       Он - совершеннейшее из созданий, рожденный от пламени Ригеля, чей отблеск играет лазурью вокруг узкого зрачка, теплится тончайшей нитью узора на светлой коже, опускается перед ним на колени, касается ладонью бледного, осунувшегося лица, и в него падают как в пропасть, кидаются с головой, цепляясь намертво тонкими, холодными пальцами.       В груди далеким эхом снежной лавины, рокотом проснувшегося вулкана, клокочет смех. Маленький глупый детеныш, оказывается, просто замерз.