В крови

«Ни огонь, ни уголь, не горят так жарко, как тайная любовь, о которой никто не знает». © Зигмунд Фрейд. Примечать Таргариенов у них, Хайтауэров, в крови. Когда сестра просит присмотреть за девчонкой, чтобы она не выкинула какую-нибудь глупость, Гвейн не видит в этой невинной просьбе ничего предосудительного. Старшая из детей Рейниры, Висенья Таргариен, не отличалась кроткостью характера, и Алисента была уверена, что девчонка до последнего не оставит попытки сбежать. Нужен был кто-то проверенный и сильный, кто смог бы при случае её удержать. Кто-то, кому вдовствующая королева и сама бесконечно доверяла. Кто-то важный и близкий, кого Висенья не сочтет для себя врагом. Коль явно не подходил на это место, а что до Гвейна…он как раз мог стать отличным отвлекающим маневром для принцессы. В конце концов, он и в Староместе собирал на себе много жаждущих взглядов. Висенья и вправду своенравна. Девчонка Таргариенов имела бело-золотистые волнистые волосы, фиалковые глаза и точеную фигурку. Однако тело её не было лишено силы и ловкости, которых не было во многих дамах при дворе Красного Замка. Принцесса была отличным бойцом, вылепленным своим настоящим отцом в маленького война. Неудивительно, что в септу она ходила не чтобы молиться, а чтобы скоротать недолгие минуты вдали от суеты опустевшего после начала войны Красного Замка. Эта девчонка не молилась перед ликом Матери. Она небрежно усмехалась ей и поглядывала лукавыми знающими фиалковыми глазками вверх, словно говорящими: «Никаких Богов здесь нет. Если бы были, они бы подобного расклада в их семействе не допустили». Гвейн её понимал. Он и сам мало верил в Богов. Ему была близка мысль, что человек самостоятельно кует свое счастье при жизни, пока ещё носит её в себе. Тема загробной жизни была ему не близка. Он считал, что, когда человек падал от меча или от яда, тогда наступал бесславный, ничего не обещающий после…конец. И только и всего. И потому так важно было успеть как можно больше попробовать и испытать ещё будучи живым. Он смотрел на Висенью часто в профиль. Она была красивая. Именно этой особой валлирийской красотой, и Гвейн не мог этого себе не отметить: светлая кожа, тонко очерченные скулы, большие фиалковые яростные глаза, словно бросающие вызов всем окружающим её людям, и парадоксально нежные, розовые, почти невинные губы…словно лепестки только распустившейся магнолии. Определённо, из всех детей Рейниры Висенья больше всего заслуживала к себе внимания. Тем более человека вроде него, охотничьего до женской красоты. Гвейн был известен в любовных делах при Староместе, но в столице старался держать голову холодной. Все же служба обязывала. И, тем не менее, рядом с девчонкой Таргариенов это выходило каждый раз все хуже и хуже. Она не могла не замечать его взглядов на ней. Особенно с тех самых пор, как он прямо их явил, сев возле неё в септе перед камнем, залитым восковыми расплавленными слезами свечей, чьё пламя порождало танцующие причудливые тени позади них на каменистых стенах. Заметив Гвейна рядом, Висенья неожиданно ему заинтересованно улыбнулась. — И вот вы наконец перестали быть моей тенью, следующей за мной по пятам, и явили себя, сир Гвейн Хайтауэр. — Голос у старшей дочери Рейниры был хриплым и низким от долгого молчания, а ещё задумчивым. Помимо того, чтобы не молиться, Висенья явно приходила сюда, чтобы побыть в себе. Наедине со своими мыслями. Гвейн сглатывает образовавшийся неожиданно в горле комок. При близком рассмотрении он понимал, почему Таргариенов сравнивали или отождествляли напрямую с Богами. Их внешность сильно отличалась от других. И она же разила не хуже клинка сразу в самое сердце, входя глубоко под ребра. Гвейн ощутил, как его собственное странным образом затрепетало за грудным тяжёлым доспехом. — Каюсь, есть грешок. Но мне было велено за вами присматривать, а не к вам приставать со своим вниманием, принцесса. — Гвейн сначала с полуухмылкой склоняет почтительно голову, а потом все же садится рядом с Висеньей возле алтаря. — Да и вы явно не выглядите так, словно желаете здесь с кем-либо общаться. Висенья усмехается несколько грустно. Она отводит взгляд в сторону. Её тонкие руки сцеплены в замок, локти упираются в самый край камня. Гвейн может заметить благодаря этому шрам на её запястье в том месте, где задрался рукав простой льняной рубашки, совсем не подходящей девице её положения. Но она носила юношеские одежды словно в пику вдовствующей королеве и её дяде Эймонду, все пытавшемуся юную бунтарку приручить. — А разве здесь есть с кем общаться? И Гвейн вторит понимающе её смешку. Кроме его сестры он тоже не находился здесь нигде для себя достойных собеседников. С недавних пор эта девочка, как он узнал из пересудов, тоже. — Могу понять. И они оба многозначительно уставились на лик Матери, глядевшей на них холодно и безэмоционально сверху вниз. Висенья задавалась вопросом, как люди могли по своей воле приходить сюда, встречая вместо любви и тепла только холод да тишину? Видимо, всем нужными были иногда диамметрально противоположные вещи. Гвейн её неожиданно снова хорошо понял и смог прочесть мысли принцессы по её особенно заострившемуся взгляду, пристально впившемуся в глаза Матери. Алисента любила это место. Она в нем чувствовала себя защищённой. Эта же девочка — нет. — Богам до нас нет дела, если они все же есть. — Я думаю, если они и есть, то их явно надо искать не в этом месте. Гвейн и Висенья переглянулись. Его голубые глаза соединились с её фиалковыми в долгом зрительном контакте. Он почувствовал внутри себя странный спазмический горячий колкий импульс. Давно с ним такого…не было. Висенья едва заметно ухмыльнулась на его последние слова, после чего спросила прямо. — Вас отправила за мной вдовствующая королева? Чтобы вы следили за мной и не дали мне сбежать? — несколько устало и грустно спросила его она. Её взгляд вновь перешёл на свечи. Гвейн не хотел почему-то ей врать. Эта девочка была ему милей всех последних людей, что он здесь встречал. И она была умной. Очень умной. Он ощущал, что она уже сама обо всем догадалась. Гвейн прочистил горло и тоже посмотрел на свечи. — Вдовствующая королева волнуется за вас. Вы — дочь непринятой народом королевы. Вам могут попытаться навредить, или вы сами себе можете попытаться навредить своим необдуманным поведением. — Вы знаете, что это все бред и ложь. — Она с яростью, вспыхнувшей в её фиалковых глазах, посмотрела на него, резко ответив. — Мою мать никто не «не принимал». Ваша сестра узурпировала её трон вместе со своим сыном, когда подвернулся удобный случай. И теперь они настраивают активно людей против неё. Волей народа здесь и не пахло при избрании правителя. Гвейн выдержал её недовольный пристальный тяжёлый взгляд. Он сомкнул губы в узкую нитку и закусил нижнюю. Висенья подумала, что у него были слишком розовые и красивые губы для мужчины. Такие хотелось при одном взгляде на них начать терзать совершенно по-мужски зубами. — Принцесса по-своему права, — выкрутился он с лёгкой полуулыбкой. — Но здесь, в этих стенах, как и вообще в этом королевстве, все устроено куда сложнее обыкновенного честного и последовательного престолонаследия. Гвейн многозначительно пристально на Висенью посмотрел. Жар между ними все возрастал. И происхождение его явно бралось не от свеч. Висенья фыркнула и ушла после в тот день с приставленной к ней ещё и Колем стражей обратно в покои. Гвейн остаток вечера проворачивал в голове и повторял их короткий разговор, ощущая, как тело наливается запретной теплотой и даже жаром при воспоминаниях о красоте её лица и остроте её языка. Хотел бы он ощутить его прыть в совершенно другом месте. В следующий раз они снова видятся там же. В септе. Говорят, принцесса активно ссорится со своим дядей, что занял сейчас временно престол вместо Эйгона. Ярость делает Висенью похожей на маленький огненный шарик. Иначе обласкать её мысленно словами Гвейн почему-то не может, когда они встречаются. Его голубые глаза начинают при каждой новой встрече все более жадно ловить её любое движение; его уши упиваются каждым её новый словом, и он знает, что это неправильно. Прекрасно это понимает. Но ничего не может с собой поделать. Беседы с ней становятся неожиданно отдушиной и для него, и для Висеньи. — Так ты, получается, мне вроде бы как двоюродный дед, верно? Ты ведь брат псевдомачехи моей матери, значит… Гвейн захохотал на её слова. Смеяться в септе было запрещено, как и врагам столь искренне улыбаться друг другу. И все же это происходило. Здесь и сейчас. Висенья вторила его смеху, когда он её игриво пихнул в плечо. Знал ведь, что не сахарная, не развалится. — Кто угодно, но только не дедушка. В септе также было запрещено целоваться. И все же это тоже происходило здесь и сейчас: когда он долго смотрел на неё поверх плеча, как и она тоже на него. Их тяжёлое сбитое от смеха дыхание смешалось в одно. И они буквально оба одновременно потянулись друг к другу, сковывая свои губы в запретном тягучем страстном поцелуе. До этого у них произошёл следующий разговор. — Тебе здесь не бывает одиноко? — Воин большую часть времени проводит в одиночестве. Висенья медленно понимающе кивает. Гвейн, выдерживая паузу, все же неловко добавляет уже тише. — Но да…бывает. И нередко. — Ты ощущаешь себя, словно ты в этих землях чужой, да? Он поражён, как для своих юных лет она точно бьёт в цель. И нехотя он признается в правдивости её слов. Медленно кивает. Висенья, сцепив руки перед собой, печально смотрит вперед. — Я тебя понимаю. Я тоже давно для всех здесь чужая. Как и ты. Нас никто не знает. Поэтому мы здесь никому особо не нужны. «Ты здесь нужен только Алисенте. Я, быть может, ей и Эймонду. И все. Большая удача, если мы станем нужны ещё друг другу», — она этого не говорит, но это вмещается между строк. И Гвейн не выдерживает. Привлекает её внимание, желая хоть сколько-нибудь развеять её глубочайшую тоску по дому, братьям, матери с отцом…по свободе, которую он никак не мог ей дать. Даже если преступно сильно этого хотел. Висенья кусаче остро поцеловала его, словно прижала режущую сторону ножа к его мягким губам. Это было просто великолепно. Она определённо сильно отличалась от всех тех девушек, что он до неё знал. На губах Гвейна её поцелуй отпечатался сладостью её губ и металлическим горчащим вкусом его собственной крови. Пьянящее сочетание. Алисента явно меньше всего ожидала такого расклада, что старший ребёнок её старой любви сойдется с её младшим братом. Висенье было девятнадцать, и она горела, поджигала, зажигала в ответ. Гвейн не мог с ней рядом не загореться. Они притянулись не только по зову плоти, но и чертами характеров. Она была похожа на драконий огонь, в то время как он горел зелёным огнём маяка из Староместа. Принцесса буквально залезла на него в септе, целовал столь неистово, словно хотела под собой сожрать. Она тянула его нуждающеся за волосы, и Гвейн потворствовал её прихоти, поддавался, льнул к её пальчикам и к ней самой. Его хватка на её бёдрах была ощутимой, он буквально сжимал ягодицы девчонки через штаны и задыхался от того, как стояк неудобно упирался в поддоспешные одежды. До того, как вошла септа. Тогда они оба пригнулись, и принцесса спрятала его и себя за алтарем, едва не срываясь на бурный громкий весёлый смех. Гвейн и сам еле держался. Висенье пришлось закрыть ему ладонями рот, как и ему ей тоже. В это мгновение, пока септа проходила мимо, он лукаво смотрел Висенье в глаза взглядом с поволокой, пока его губы выцеловывали внутреннюю сторону её ладони. Липко и влажно, так жарко, что Висенье пришлось теснее прижать друг к другу бедра, чтобы хоть как-то унять взвившееся внутри нее огнём желание. — Кажется, в септе неприлично таким заниматься. Висенья хитро смотрит в его лицо большими блестящими искрой авантюриста глазами. — Ох, как жаль. Будь оно иначе, я бы объездила тебя уже здесь и сейчас. Гвейн давится вздохом и открывает аж драматично рот от удивления. Висенья на его реакцию искренне смеётся. Вот уж точно язык достался от отца! Она своими фразочками могла кого угодно вогнать в краску! — Вообще-то я был бы не против, если бы ты это сделала. Его ответная наглость уже заставляет пораженно замолчать именно её. Висенья возбужденно на него пристально прямо смотрит, словно дракон, приметивший на горном склоне свою добычу (и та застывает, не шевелясь, наблюдает, как приближается её неминуемый конец). Её взгляд медленно гипнотизирует его. Склоняясь к его лицу, принцесса оглаживает Гвейна по правой щеке горячей ладонью с мозолистыми кончиками пальцев. — Если осмелишься сегодня ночью меня дождаться, у тебя появится такая возможность. Гвейн тяжело сглатывает. Если бы не чертова септа, он бы уже не выдержал и взял её прямо здесь и сейчас. Глядя ответным пламенным взглядом в глаза Висеньи, он шепчет опустившимся грудным голосом. — Я приду, куда ты мне скажешь. И буду ждать тебя, сколько захочешь, огненный шарик. Подаренное ей персональное прозвище заставляет Висенью расцвести улыбкой, слаще которой Гвейн никогда в своей молодой жизни ещё не видел. Он видел много прекрасных улыбок, очаровательных улыбок, но её улыбка…она была особенной среди них всех. Он ждёт принцессу в ночи. Естественно, она приходит после полуночи. Висенья проводит его в замок тайными проходами, о которых знало всего четверо: Эйгон Завоеватель, её мать, её настоящий отец и сама Висенья. Теперь же он стал пятым. И это казалось особой честью и широким знаком доверия. Гвейн задавался вопросом, почему же она все ещё не сбежала, если знала о них, но, видимо, у Висеньи была причина пока…оставаться в замке. Он, удивляясь самому себе, начал лелеять надежду, что дело было хотя бы косвенно в её возникшей неожиданно привязанности к нему. Висенья не выпускает его руку из своей до тех пор, пока они не вылезают из-под пола в давно заброшенной спальне, приподняв плитку сверху. Тут висела паутина и было много пыли, но им более лучшего места для уединения выбирать…не приходилось. В городе бы их сразу же заметили и сдали бы с потрохами его сестре и её дяде. Эймонд бы просто рвал и метал, если бы узнал, что внимание племянницы досталось…не ему, а его же дяде, как бы иронично это ни было. Как говорят некоторые девушки, лучше мужчины постарше может быть только мужчина ещё старше. Висенья буквально пихает его к кровати, забираясь на него, когда они остаются наконец одни, и их никто не беспокоит. Она обжигает его своей страстностью, кровь в его венах буквально из-за неё кипит. Гвейн ещё никогда не испытывал столь острую нужду до чужих прикосновений. Она целует размашисто и развязно, проникая своим маленьким ловким язычком в его рот. Вновь кусает его губы и вкушает их, словно так любимые ею груши, виноградины и гранаты. Гвейн на вкус такой же, и Висенья чувствует себя опьяненной. Она вплетается пальцами в его рыжие яркие волосы, и её словно облизывает самый настоящий огонь. Гвейн сжимает её сквозь ткань тонкого белого платья, которое почти не скрывает её изгибов. Плащ, который её делал незаметной на улицах, падает к их ногам, когда Гвейн в страстной спешке расшнуровывает его. — Скажи мне, чего ты хочешь, огненный шарик. — Гвейн дышит сбивчиво и горячо в её губы, разрывая поцелуй, его голос вновь страстно садится и хрипит от возбуждения. Эти слова посылают волну дрожи вдоль позвоночника Висеньи. Она, тяжело сбивчиво выдыхая через рот и облизывая опухшие повлажневшие от поцелуев розовые губы, говорит. — Тебя. Я хочу всего тебя. Целиком и полностью. И он принимает во внимание её слова. Он отдаёт ей себя всего с потрохами: и сердце на блюде, и член на десерт. Она съедает его всего, не оставляя ни крошки. И они в эту ночь пробуют все друг от друга: никогда бы он раньше не мог догадаться, что драконьи наездники были столь неутомимы в любви, как и в полётах. Она взяла его ртом, объездила его, позволила попробовать себя языком и вторгнуться в неё, помимо члена, пальцами. Гвейн взял её лицом к лицу, сзади, он брал её со звонкими шлепками бледной веснушчатой кожи об кожу (быстро, резко, часто, глубоко), практически не требуя себе перерывов в промежутках между их любовными утехами. У него от Висеньи откровенно кругом шла голова, и он был как никогда рад своей рыцарской выдержке, которую применял вовсю на протяжении всей этой ночи. Он скользил губами по её небольшой упругой груди с розовыми сосками, пробовал её ртом, зубами, терся активно веснушчатой разогретой красной щекой о её бледную кожу, закатывая глаза от удовольствия и слушая каждый её стон, словно настоящую музыку. Лучшую и более возвышенную, чем любое звучание той же арфы. Гвейн помнил, что мать играла на ней для него и Алисенты, когда они были совсем маленькими. — Гвейн!.. Её пальцы в его волосах, её сильная хватка, её дрожь, то, как выгибалось её тело ему навстречу, льня жадно к каждому его прикосновению, вызывало в нем ещё больший голод и желание касаться её. Её розовые складки ему напоминали отяжелевшие от нектара лепестки цветов. И они такие же были пряные и сладкие на вкус. — Я хочу испробовать тебя всю. Они прозанимались сексом всю ночь, до самого рассвета. Уже под утро, когда сил больше друг на друга не осталось, Висенья лениво сцеловывала и пробовал свой вкус, снимая первую пробу с его губ, последующую с зубов и языка. Гвейн обессиленно покорно мычал под ней, часто переводя дыхание через рот. Она буквально заездила его. Они оба были потные, их кожа обжигала и липла друг к другу, но, кажется, они никогда ещё не чувствовали себя более счастливыми на этом треклятом свете. — Не представляешь, как я не хочу тебя отпускать. — Он прошептал ей это в светлую макушку, долго целуя ту и обнимая Висенью поперёк корпуса тела. — Ты делаешь это всеми своими словами и действиями невыносимо сложным. Она устроилась поверх него. Её подбородок упёрся в его веснушчатую грудь. Висенья во все блестящие любовной искренней искрой глаза уставилась на него. Гвейн почему-то ощутил тепло от этого взгляда и в то же время…неуютность. Словно на него собирались возложить лишние надежды, которые он боялся не оправдать. — И не надо. Идём со мной. Нам не за что в этой войне сражаться. Гвейн пораженно мертвенно молчит, застыв под ней, словно глыба. Висенья искренне порывисто продолжает. — Особенно против друг друга. Гвейн вздыхает. Все становится слишком запутанно. И развивается слишком быстро. Висенья тихо отчаянным шёпотом молвит. — Бежим со мной. Она берет его за руку и располагает вместе со своей на его веснушчатой груди. Со стороны сердца, где Висенья недавно вкушала языком и губами особое сосредоточение его солнечных поцелуев. Там все ещё остался влажный след от её губ и красный от её зубов. — Висенья… Они напоминали ему сейчас его сестру и её мать. Только чуть помладше и с меньшим количеством внутренних сдерживающих барьеров и травм. Это ли было благом для них или же проклятием? Гвейн понимал, что должен был отказать…но он не мог. Его голубые глаза вовсю смотрели в её фиалковые. Он провел свободной ладонью по щеке Висеньи, говоря. — Ты сумасшедшая. — У меня есть дракон. Я заберу тебя, и мы пересечем Узкое море вместе, как когда-то хотели моя мать и твоя сестра. Я смогу тебя защитить. А если надо, брошу дракона и сбегу только с тобой. Чтобы нас точно не нашли… Висенья словно прочитала его мысли, продолжив горячо его убеждать и лихорадочно настаивать. Гвейн аж поджал губы. Неужели его так просто было читать? Или она умела смотреть дальше и глубже остальных? Или их мысли…совпадали? — Ты точно сумасшедшая… — негромко повторился он с бормотанием, рассматривая вовсю её лицо, прежде чем добавил спустя небольшую паузу. — Но я был бы ещё большим безумцем, если бы сказал тебе «нет». Висенья едва не со счастливым восторженным визгом кинулась ему на шею, крепко обняв и начав зацеловывать Гвейна по всему веснушчатому румяному лицу. Он захохотал на всю заброшенную спальню. Его ответ был больше дан на эмоциях, чем обдуманно, но Гвейн об этом…не жалел нисколько. Потому что ему не хотелось войны и погибать за чью-то корону, на самом-то деле. Ему не хотелось биться не пойми за что. Не хотелось принимать однозначно чью-то одну сторону. Он здесь был лишь ради Алисенты. Но и ту уже стали посещать мысли спрыгнуть как можно скорее с тонущего корабля. Почему такой возможности должен был быть лишен он? В конце концов, хоть каким-то Хайтауэру и Таргариену должно было повезти, разве нет? И хотя бы одни из них должны были сбежать на драконе вместе.