Все под контролем

- Я сказал убирайся! - ваза грустно завершила свой полет, разлетевшись на звонкие голубые лоскутки. На холодной стене, с около офисной отделкой под камень, образовалось чужеродного вида мокрое пятно; красные тюльпаны сплошным кровавым комком шмякнулись на пушистый коврик. Все это картинное действие сопровождало надсадное дыхание и дрожащие от зацикленности плечи напротив стоявшего. Как всегда, страдает то последнее, цветное, что так старательно приживалось в этом мрачном бетонном периметре. Данте, с неприкрытым разочарованием, посмотрел на останки прежне прекрасного фарфора и перевел взор на, собственно, виновника беспорядка. Выдержать взгляд - почти-что безумный, с лопнувшими капиллярами по периметру склеры - в последнее время было неимоверно сложно. Учтивая улыбка давно не посещала лица философа, как только он переступал порог абсолютно однотонной комнаты. Не то что бы ему было в тягость, нет-нет. Наученный практикой и, каким-не-каким, опытом, Данте знал, как сильно Куро раздражало его лицо Блаженного. В прочем, в последнее время, трефового короля раздражало почти-что все. У Куромаку опять случился приступ. Ожидаемо, что сказать - последние новости, как нельзя некстати, поспособствовали расшатыванию и без того хрупкого душевного равновесия. Он снова мало спал, дымил как паровоз (благо, что единожды поставленный "бланш" от Пика поумерил желание трефового ходить дома в загадочном сером дыму) и абсолютно наплевательски относился к предписаниям доктора. Но, в целом, не считая приевшихся приступов стервозности, все было в порядке. - Одинокий путник идет дальше других... но что будет, когда придет пора просить о помощи? - напускным небрежным движением Данте отодвинул мокрый кремовый осколок носком сланца. Проигнорировав просьбу, раннее озвученную в пылу гнева, он перешагнул место происшествия и медленно поплелся в сторону стоящего. - Оригинал цитаты заканчивается на первой половине, - раздраженно отозвался серый кардинал и отвернулся. Сустав изящно изогнулся под слоем муслиновой рубашки, но плечо предательски хрустнуло на последок. Бубновый покачал головой - Куромаку опять не принимал витаминные добавки. Щелчок ручки, и комнату в миг ворвался озорной ветерок - лето клонилось к своему концу, вечера наполнялись живительной прохладой. Юноша беспечно наклонился над подоконником и сунул в зубы тонкий никотиновый сверток, правой рукой он шарил в заднем кармане брюк в поисках либо зажигалки, либо чудом завалявшегося спичечного коробка. - Правда? - притворно-удивленно переспросил Данте, подходя ближе. С легким стуком он приземлил на стол блистер с таблетками, - Может, ты даже помнишь, кто автор? - Любитель убивать животных-матерей, - саркастически ответил Маку. Бубновый король тихо прыснул. Сократив расстояние между ними, он демонстративно показал трефу зажигалку, чем привлек его внимание. - Я не думаю, что "Бэмби" писали с такой жестокой задумкой, - он протянул ладонь максимально близко, чтоб в последний момент сжать настолько сильно, насколько это было возможно рядом с хроническим неврастеником. Сейчас Куро тупо держался за ладонь Данте, не отрываясь от желанного источника искры, но мозг его продолжал анализировать дискуссию. Пока-что держать фокус его внимания было не трудно, главное не прерывать зрительный контакт. Чужие пальцы все равно упрямо ковыряли кулак, намереваясь разжать его. - В любом случае, цитата неуместна. Я бы использовал другую, - кисть нарочито нетерпеливо дернула пластиковый корпус на себя. Хрустнул другой сустав - у Данте дернулось нижнее веко, - Например, "Выбрал свой путь - иди до конца". - Это потому, что ее сказал любитель животных, - рука стоически удерживала злосчастную зажигалку на месте, - или потому, что цитаты политических деятелей тебе запоминаются легче, чем высказывания писателей и философов? Кончик верхней губы Куромаку на секунду пополз вверх - едва заметный мимический признак вновь нарастающего раздражения. Данте сдержал поползновение собственные уголки рта - улыбнись он сейчас, его закономерно треснули б за издевательство. "Держаться и только держатся", - глаза философа неотрывно следили за малейшей реакцией частично алого белка, - "сначала переключить, серьезность - потом". - Это потому, - рывок, и вновь неудачный, - что прямо сейчас мой путь заключается в получении желаемого, - в голосе начали прослеживаться нотки ожесточения. Треф почти снова оказался на грани, пора охладить. Вторая рука бубнового, до того спокойно покоившаяся в кармане, легла на плече Маку и мягко подтянула к себе. "Не улыбаться", - вновь напомнил себе Данте, и проникновенно посмотрел в слегка недоверчивые глаза напротив. - И чего же ты хочешь, - в моменте, не дожидаясь ответа, кисть с зажигалкой ускользает, пряча оную в карман джинс, - прямо сейчас?* Сказать, что реакция была незамедлительной, значит не описать ее вовсе. В комнате, не смотря на простоту поставленного вопроса, стояла неимоверная напряжённость. И хоть визуально между двумя не происходило совсем ничего, реальность была куда интереснее, и Данте, пребывая в непосредственной близости с эпицентром, имел наилучший обзор развернувшихся событий. Куромаку застыл. Не последовало ни взрывной претензии, ни обвинения в пустословии. Он охренел настолько, что даже никак не прокомментировал непосредственную близость тела стоящего впритык - Маку на просто не замечал этого. В округлившихся глазах, которые лишь подчеркнулись из-за взметнувшихся вверх бровей, читался диссонанс (наорать или долбануть? :) ). - Отомри, - все же, Данте не удержался от колкости, - ты слишком близко возле сквозняка, давай продолжим на диване? - не дожидаясь ответа, парень переместил одну руку под спину Куромаку и немного наклонился, чтобы приподнять его. - Ты что, - но игнорируя попытку выяснения отношений, Данте прижал тельце потеснее и развернулся прочь от угасающего солнца. Он начал говорить раньше, чем поток вероятной брани потечет от рассеянного в пространстве Куромаку: - Прости, но здесь всюду осколки, плюсом на тебе лишь носки. Не хочу, чтоб ты случайно поранился, я донесу. Можно? - вопрос лишь формальность, король бубен уже нес притихшего трефа. Со свободным выдохом Куромаку откинул голову на его плече, и лицо Данте, наконец, озарила свойственная улыбка. Диван напоминал скорее кресло-переростка, обманчиво большое пространство значительно сокращалось под оккупацией всякого рода подушек на нем. Куромаку было потянулся разгребать плюшевое недоразумение, однако Данте, усадив его на стул, принялся складывать аккуратную горку неподалеку. Наблюдая за молчаливым копошением со спины, Куромаку вдруг вновь почувствовал что-то помимо всепоглощающей яростной агонии. Он почувствовал, что в комнате стало на порядок холоднее, когда кровь алыми реками не пульсирует в висках. Что руки заходятся в мелких неконтролируемых судорогах - последствии дерганий и вовремя не выпитых препаратов. Что пятно на стене - противное, портит идеально вылизанный интерьер, злит одним своим существованием и... стыдит неимоверно, вместе с вазой. Ну, той..тем, что от нее осталось. Куромаку взглянул на Данте - за время его молчаливого анализа он уже переместился к столу и что-то колдовал над кружкой. Тихо щелкнула кнопка, оповещающая закипание электронного чайника, кипяток приятной мелодией ручейка полился в сосуд. Это было правильно, приятно на столько, что даже стук ложечки о бортики не так сильно слышался. Помещение наполнилось знакомым ароматом - насыщенным и горьким. - Кофе, - тихо выдохнул Куромаку. Так звучит облегчение, - но ведь поздно уже. - Всегда есть свои исключения, - спокойно отозвался Данте, переставляя кружку с напитком на блюдце, - но я добавил сахар, с твоим пониженным давлением стоит сохранять и глюкозу. - Хорошо, - Маку даже почти полностью согласен в душе, не кривится и никак не комментирует инициативу философа снова перенести его - на этот раз уже точно на диван. Только неловко подвигается к краю с парящим кофе в руках, но Данте вновь располагается напротив. - Ты бы хотел поговорить сейчас? - уточняет Данте. На обреченный вздох он понимающее кивает - треф сейчас, похоже, не способен ни на какой другой разговор, кроме как интонационно окрашенным воздухом. Конкретно этот он воспринимает за "валяй, я слишком вымотан для сопротивления". Победа. - Ты молодец, ты снова прав, - отрешенно бросает Куромаку, пригубив к горячему, - больше, верно, обсуждать нечего. - Я тебя прошу, - Данте осторожно кладет ладонь на предплечье короля, вынуждая того вернутся из прострации, - и ты прекрасно понимаешь, что прошу не об этом. Куромаку медленно мотнул головой в согласии, бубновый никогда не вынуждал его признавать собственное превосходство. Но, по части коммуникаций и слов, оно всегда было заметно, формируя небольшой комплекс. Пусть и в отношении того, кто никогда не пристыдил бы Маку за это. Как глупо. Снова погруженного в мысли Куромаку нужно было вытаскивать на разговор - пока он подбирал слова, кофе начинал стынуть а небо озарили первые сумерки. Данте, наплевав на этику, поставил кружку на пол, вновь нарушил пространство трефа и уложил сверху собственного тела. Теперь, прижимаясь лицом к груди низ лежащего, он начал считать удары сердца. Пальцы бубнового короля мягко путались в платиновых волосах, гладя у корней и избавляя от накопившейся за день головной боли. Вторая рука гладила его поясницу, вечную жертву офисной жизни. Куромаку заключил терапевта в объятия: - Она бросила меня, - необычайно легко слетело с тонких губ, - из-за ревности, ты был прав. Я продолжал делится своими переживаниями по поводу Зонтика и она психанула. Порвала с концами, не стала даже заканчивать проект, уволилась на месте. Сказала, что ничего общего со мной иметь больше не хочет. Последний раз я видел ее сегодня из окна транспорта, отъезжая на работу - она встретила Габриеля у дома и попросила передать мне законченную часть отчетностей и договоров за этот квартал. Я не смог даже попрощаться нормально. Данте слушал и слушал, не переставая прочесывать прядку одну за другой. О том, какие волнения Куромаку переживал было понятно сразу. Но лишь ему, натасканному практикой, было видно призму, сквозь которую терялся псих. диагноз - под толщей дотошности, неконтролируемых приступов агрессии и тотального контроля скрывался очень ранимый и мягкий Маку. Тот парень, который впервые за долгий срок выхода из карточного мира обратился за помощью к стажеру-интерну Данте, пряча взгляд. Минуя чреду сопротивлений, уговоров и летящих книг, бубновый привел его к профессору, ручавшись в его благонадежности. Преодолевая первые слезы и панику, приходилось объяснять особенности жизни с ОКР, контролировать регулярную посещаемость специалиста, выписки на препараты и их употребление. Превозмогая собственные повадки и врожденную спокойность переживать новые эмоции, учится понимать больше, ближе, чувственнее. Чтобы сейчас, на 2 году практики, лечить его собственноручно, упрямо игнорируя риски потери границы врачебного и личного. - Я просто никудышный партнер, - тихо резюмировал Куро и мелко затрясся, прижимаясь теснее, - я лажаю на ровном месте. - Ты теряешься, это нормально, - успокаивал его Данте, - ты болеешь, подвергаешься постоянному стрессу и не заботишься о себе. - Я кисну, на меня нельзя положится. Еще никогда я не переживал в своем существовании столько унижения, - ладони крепко сжали рубаху низ лежащего в районе груди, - все презирают меня. Даже Вару смог взять в руки свои поганые повадки, почему именно мне было суждено дать трещину? - Не всегда мы властны даже над собственным разумом, - руки бубнового переместились чуть выше шеи и начали медленно разминать воротничковую зону, - не бойся. Просто продолжай принимать препараты и нервничай поменьше, я помогу тебе в этом. - Пожалуйся, не бросай меня, - голос Маку дрогнул, одинокая слеза разбилась о кожу шеи Данте. Теплые ладони мягко убрали лихорадочно разбросанные от резкого рывка пряди за уши трефа. Данте приподнялся и, приподнявшись, усадил короля на свой таз - тот обвил его пояс ногами и уцепился мертвой хваткой. Тихие слезы беззвучно лились за воротник философу, но тот невозмутимо заключил Куромаку в сердечные объятия. Из тяжелой думы несчастного вырвал короткий и мягкий поцелуй в щеку. Потом еще, и еще. Данте нежно прикасался губами к его влажным векам, вынуждая их закрыться, а сердце забиться в легкости. Он прижался своим лбом к его, стер бегущий соленый ручей и посмотрел в измученные зрачки. - Я буду рядом столько, сколько тебе будет нужно, - тихо, но не менее уверенно ответил наконец Данте, - пока ты будешь лечится, пока ты будешь адаптироваться, я всегда буду рядом. - И потом, - встревоженно отозвался Маку, растаяв после новой чреды успокаивающих касаний губами. Ресницы мягко задрожали, в предвкушении, но Данте одарил лишь самый уголок его губ. - Конечно, - сказал он, - пока ты не найдешь того, в ком бы ты нуждался. - Не хочу я никого больше искать, - серая гладь вновь рискованно наполнилась прозрачным заревом. Данте вновь утешал его как мог за свою обмолвку. Да, долго это, определенно, не должно было продлится, это как минимум, аморально. Нельзя пользоваться своим положением, нельзя сближаться на фоне травмы с пациентом, нельзя сближаться с .. ним. Но губы напротив уже спокойно покоились на его собственных. Данте не смог предотвратить либо что-то очень страшное, либо упустил что-то очень важное для них двоих. Стыдно признать, в моменте он и сам не знал что. Но уста настойчиво сжались, а потому свои собственные он трепетно переместил слегка в сторону, вынуждая Маку немного склонить голову в бок и прижаться корпусом еще теснее. Они целовали друг друга среди абсолютного хаоса, в окно, среди расстилающегося ночного зарева, бесстыже заглядывала луна. Пятно на стене почти полностью высохло, алые тюльпаны тихо увядали. На маленьком диванчике, тесно прижавшись друг к другу, мирно спали двое. Все еще можно будет исправить. Все под контролем.