вам кто-то нужен? вам нужна новая я?

В первые часы после поражения Нетерийского Мозга, она не вполне уверена, что делать с собой. Отправляясь в бой, она точно знала, что будет делать – вернется домой в деревянном ящике, если еще останется какое-то тело, которое можно будет похоронить. Но она жива, так, что, дьявол дери? Таверна «Эльфийская песнь» все еще стоит. Она бродит по верхнему этажу, как сбитый с толку призрак, наблюдая, как входят и выходят ее друзья. Она знает, что Уилл собирался отправиться в ад с ней или без нее... Но теперь он мнется в дверях, наблюдая за ней своими большими печальными глазами. Глазом. Только одним. Шэдоухарт прощупывает ее, расспрашивая о детских воспоминаниях и деталях совместного путешествия. Проверяет, все ли с ней в порядке. Гейл ведет себя так, будто ничего не изменилось, но держится в стороне. Никогда не приближается на расстояние вытянутой ру... щупальца. Лаэзель улетела. Астарион исчез с рассветом. Город снаружи залечивает раны и собирает обломки. Что теперь? Ее кожа чувствительна к малейшему дуновению ветерка. В том, как она владеет своим телом, нет ни капли неуверенности, никакой неуклюжести и пошатываний, но она все еще новорожденная. И спасать мир – довольно утомительная работа. Чем ей еще заняться? В конце концов, она засыпает. Уилл, охваченный противоречивыми эмоциями, сидит у ее кровати. Карлах... эта штука, которая когда-то была Карлах... которая может все еще быть Карлах... крепко спит. Это необычное зрелище. Свежеватель разума, мирно и спокойно спящий в мягкой постели таверны «Эльфийская песнь». Advocatus diabolic, как он назвал ее, впервые столкнувшись с ней лицом к лицу на берегу реки. Тогда он упрямо цеплялся за мысль, что она действительно настолько гнусная, как ему ее описывали – пока надежда на это не разбилась вдребезги. Она не была монстром. Несмотря на свою внешность, Карлах обладала силой духа, удерживающей ее на пути добра. Несмотря на худшие обстоятельства. Он надеется, что это впредь будет так. Он доверится ей – на этот раз, доверится с самого начала... И будет от всей души надеяться, что поступает правильно. Она спит весь день, всю ночь и большую часть следующего дня. Когда она просыпается, ее подушка вся в слюнях, глаза опухли, а щупальца пересохли. Что за необычные ощущения. Судя по тому, настойчиво говорил об этом Император, она ожидала такого состояния организма, которое исключает засохшую слизь в уголках глаз и запах изо рта. Она поднимается с кровати. Комната совершенно пуста, хотя снизу слышны разговоры. Или нет, не слышны... она чувствует их мысли. Гейл, Шэдоухарт, Уилл... Похоже, Астарион к ним не присоединился. И Лаэзель тоже нет. (Это тело никогда не ощущало ее прикосновений. Может быть, оно и к лучшему – оно не будет скучать по ним.) Ни одна из них не осознавала, что делает, вступая в эти отношения. Непривычные к нежности... непривычные к прикосновениям. И все же, они нашли друг друга в ходе этого приключения, сошлись друг с другом, поддерживали друг друга... и позволили друг другу уйти. Она не могла заставить Лаэзель остаться, как не могла и пойти с ней. Она дала Лаэ возможность сделать первые шаги к свободе бок о бок со своим принцем, но не более того. Погружение в воспоминания кажется странным потворством своим желаниям. Как будто цепляешься за поблекшие воспоминания детства, хоть это и случилось всего несколько дней назад. Ее не переполняют никакие эмоции. Не захлестывают ни волна горя, ни острая боль ярости. Она безмятежна. Она сгибает четырехпалую руку, наблюдая за движением сухожилий под кожей. Отслеживает импульсы, бегущие по нервам от ее разума к кончикам пальцев... Это действия одного порядка. Граница между мыслью и ее воплощением размыта. Орфей протянул ей руку, и она пожала ее. Последнее, к чему она прикасалась покрытыми шрамами и загрубевшими руками тифлинга. Она была так ужасно напугана в те последние мгновения. А теперь она совсем не боится. Неплохая сделка, не так ли? Она спасла мир и выжила. И она не чувствует себя злой, или наподобие того, когда сидит на краю кровати, протирая затуманенные глаза. Она просто чувствует себя хорошо. Цельной. Если это и есть та Карлах, с которой ей придется иметь дело до конца жизни, она вовсе не возражает. Но неважно, насколько это лучше ожидаемого: она не может выйти в мир в таком виде. Ей удается отыскать свиток с заклинанием в их общем сундуке. После нескольких проб и ошибок, она разбирается, как наложить на себя маскирующие чары. То, что ей удается изобразить, не совсем похоже на ее прежнее лицо. Чего-то не хватает, какого-то выражения, каких-то эмоций, которые когда-то были написаны на нем, и которые ей не удается полностью воспроизвести сейчас. Разница в форме тел настолько велика, что иллюзия разрушается при малейшем прикосновении. Несмотря на то, что знакомое лицо смотрит на нее из зеркала, она все еще чувствует себя полностью отчужденной от своего старого тела. В этом присутствует чувство не-совсем-потери; она не скучает ни по обжигающему жару, ни по мучительным движениям механического сердца. Но все же она так сильно изменилась. По крайней мере, теперь она может выйти из таверны и увидеть мир, который спасла. Она спускается по лестнице, сосредоточенно шевеля щупальцами. Нужно помнить о необходимости имитировать звук шагов и скрип половиц... – Карлах! – Уилл вскакивает и бежит к ней... «Эйэйэйэйстой! Не прикасайся, солдат!» Он замедляет шаг и останавливается, понимание расцветает на его лице. – О. Это иллюзия, да? На мгновение я подумал... Нет, это было глупо с моей стороны. Я рад видеть тебя на ногах. «В какой-то момент я должна была переступить через себя, верно? Есть чем заняться». Вокруг них потрепанные и пострадавшие жители Врат Балдура занимаются своими ранами. – Точно. – Он колеблется, не уверенный, должен ли пропустить ее. – Что ты... Чем думаешь заняться? Я мог бы пробежаться по городу, если тебе что-нибудь нужно? Глупая попытка задержать ее в помещении раздражает. Она нацепила иллюзию! Чего ему еще надо? «Я хотела поговорить с тем свежевателем разума, которого мы спасли из «Железного трона». Подумала, что он может знать больше о – ну, ты знаешь, – обо мне. Не хочу, чтобы у меня случайно лицо расплавилось, потому что я не знала об аллергии на... соль или что-то подобное. Как у слизня». Она смеется, издавая чирикающий звук; не тот, который должен был изливаться из горла иллюзорного тифлинга. Уилл испытывает ужас-облегчение-отвращение-озабоченность. – Я пойду с тобой. «Тогда пошли». Она открывает дверь. ЯРКОЕ ОБЖИГАЮЩЕЕ ГОРЕНИЕ... Она захлопывает дверь, энергично моргая. Черные пятна перед глазами мешают видеть. Что за черт? Все в таверне оборачиваются на нее. А ее иллюзия колеблется, угрожая разрушиться – трудно согласовывать положение, в котором ее тело находится с тем, в котором оно должно находиться, особенно учитывая сбитого с толку Уилла, который пытается открыть дверь с той стороны. Она не может оставаться здесь. Она опасливо отходит от двери и снова открывает ее. Во второй раз легче. Она знает, чего ожидать, знает, что нужно полностью закрыть глаза, спасаясь от обжигающего света. Не то, чтобы он причинял боль. Просто это хреново. Отсюда до Сообщества Блистательных не так уж далеко. Она сможет справиться с этим. Повинуясь инстинкту, она обращается к разуму Уилла и на мгновение завладевает его зрением. «Извини», она машинально извиняется, будто случайно налетела не него. Он даже не замечает – лишь бросает на нее недоуменный взгляд. Его разум такой ограниченный по сравнению с ней. Она может уловить его мысли, даже не стараясь. Это почти напоминает о прошлом, когда у каждого был паразит в голове; когда связь помогала им действовать в бою, как единое целое. Однако сейчас она односторонняя. – Ты в порядке? Мы можем вернуться, если хочешь. «Все нормально. Как я выгляжу?» Она задает вопрос, но все равно перехватывает его зрение. По дороге сюда они добровольно делились провизией. Одалживали друг у друга одеяла, бурдюки с водой, закуски, зачарованные предметы, средства по уходу за рогами. Разумеется, это то же самое? На этот раз он ощущает ее действия. Его разум переключается на нее. Она отступает... – Что такое? «Мы пришли». Члены Общества потрепанные и пострадавшие, но в основном живые. Они радостно приветствуют вошедших, уже оценив роль их группы в сохранении города практически целым. Это сплошное веселье и забавы... пока один из исследователей не увлекается похлопываниями по спине, и не протягивает руку прямо сквозь ее иллюзию. Упс. На самом деле, лучшего места для этого не найти. Несмотря на то, что стоящий рядом Уилл сходит с ума, члены Общества не пропускают ни секунды... она рассказывает им свою историю и они отвечают собственными. История такова: Блург и Омелум вернулись в Подземье несколько дней назад. Было просто небезопасно для свежевателя разума находиться в городе, который другие свежеватели только что осаждали. Возможно, однажды эти двое вернутся; но ничего страшного, если и нет. В конце концов, Подземье всегда было в сфере интересов Общества. Проклятье. И это после того, как она добралась сюда, преодолев свою реакцию на солнце. Лучше бы у них нашлась замена для ее маскировки. Члены Общества уверяют ее, что найдется. Другие исследователи, конечно, хотят рассмотреть ее. Еще один свежеватель разума, информацию о котором можно сравнить с той, что они собрали на Омелума. «Это может занять некоторое время. Тебе не обязательно торчать здесь». – Я бы предпочел остаться. Если ты... «Смотри, солнце уже село. Я смогу вернуться сама, солдат. Все будет хорошо». Уилл бросает на нее виноватый взгляд, но соглашается. Как она и обещала, это действительно занимает некоторое время. И она многое узнает: применительно к свежевателям разума, она, по сути, ребенок. И будет им еще лет двадцать или около того. И ей следует избегать этого и того, стараться делать другое каждые несколько лет, раз уж она не является частью колонии, которая позаботилась бы об этом... Омелум сделал жизнь свободного иллитида хорошо изученной наукой. Нужно будет поблагодарить его, если их пути когда-нибудь снова пересекутся. Она возвращается в таверну, погруженная в раздумья. Конечно, к этому нужно привыкнуть. Раньше она топала по улицам, громоздкая машина ее сердца стучала в такт, а теперь она плывет, словно по воде. Ее сердце беззвучно. Мир беззвучен в этот день после апокалипсиса. И все же разум Врат Балдура, паутина мыслей его обитателей, раскрывается перед ней. Оттенки цвета, о которых она даже не подозревала, расцвечивают темноту. Это прекрасно. Она не хочет никогда от этого отказываться. * * * Несколько дней спустя, Уилл собирает вещи. А может и нет... Он бросает одежду в рюкзак, потом ругается и снова достает ее. Груды доспехов и оружия усеивают пол вокруг него. Карлах подплывает к нему. Все равно заняться особо нечем. «Все в порядке, Уилл?» – О... Да. Это просто раздражает. Тебе так не кажется? Я надеялся, возможно, глупо, что тебе больше не придется терять себя. И все же, мы здесь – мир был спасен, а потери продолжаются, как обычно. Она моргает, пораженная нелогичным выводом. «Что ты имеешь в виду? Я – все еще я, разве нет?» – Это... Ты не понимаешь. «Нет, это ты не понимаешь. У меня кое-что отняли, верно? Сердце. Десять лет жизни. Но это тело? Обращение в свежевателя разума? Это я отдала. И не жалею об этом». Даже если летом ей придется носить шляпу от солнца, даже если диета... изменилась. Вряд ли это входит в список ее проблем. Уилла ответ совершенно не убеждает. Его скептицизм служит ей маяком... Всегда ли его мысли были такими неосторожными? Такими громкими? По сравнению с этим ее прежнее тело кажется глухим. «Откуда это все, солдат? Что тебя так встревожило?» – Мой отец воспринял мои колебания, как знак того, что я все-таки хочу стать герцогом. Я больше не могу медлить. Карлах, я знаю, что мы уже говорили об этом, но... Ты хочешь отправиться со мной к дьяволам? Ах. «Да, мы уже говорили об этом. Прости, но иди к дьяволам. Я, наконец-то, начинаю жить, Уилл! Я не стану тратить жизнь на хреново Аверно!» – Мы могли бы сразиться с Зариэль... Нам пришлось бы много перемещаться, пересечь весь Аверно. Не стану утверждать, что это будет легко. Ты прекрасно знаешь, насколько Аверно неумолимо. Но мы, правда, могли бы сделать что-то хорошее там, Карлах. Ты и я. Даже ее гнев теперь другой. Она больше не бушует с адской яростью, разрывая врагов, как пергамент. Прежде всего, ее тело не подходит для этого. Но даже если бы подходило, прежняя глубина гнева исчезла. Конечно, она раздражена и обижена. Но у нее есть все время мира, чтобы обдумать слова, прежде чем произносить их. «Я уже говорила тебе. Если хочешь идти – иди один. Если нет – оставайся и стань герцогом. Но не втягивай меня в это». Не сейчас, когда она, наконец-то, обрела свободу. «Ты сам только что сказал, что не хочешь, чтобы я потеряла еще больше». – Я... Его разум переполнен аргументами, которые он готовится привести, но, как ни прискорбно, она не хочет ничего из этого слышать. Она отталкивает его и уходит. Здесь не так много мест, куда можно пойти, так что она берет зелье невидимости и направляется в погреб. Если так пойдет и дальше, возможно, ей стоит начать изучать магию. Хотя бы в достаточной степени, чтобы самостоятельно создавать иллюзии. Насколько чуждой эта идея показалась бы ей раньше. У нее не хватало терпения на это, и она часто горячо спорила с Гейлом о полезности магии. Теперь мысли ее стали свободными, обширными и бескрайними, как поверхность океана. Сколь многого ей недоставало каждую секунду ее жизни, вплоть до этого момента. Трудно не презирать прошлую себя. Какой же глупой она была, какой слепой. По пути через кухню она легко проскальзывает мимо поваров и кошек. Солнечный свет проникает в окна, но не настолько яркий, чтобы это ее побеспокоило. Неприятно, конечно, но она быстро пробегает мимо, чтобы спуститься вниз. Перед ней открывается потайной ход. Пыльные памятные вещи. Старые пятна крови. Она смотрит на остатки жизни Императора: его рецепты супов и столовые приборы, кандалы и клетки. Станет ли она такой же, как он? Манипулятивной, недоверчивой, готовой переметнуться на сторону врага при малейшей возможности? Теперь она отчасти понимает, через что ему пришлось пройти. Представляет, как Уилл стоит над ней, спящей, готовясь нанести удар. Подземное логово ей не подходит. Это настолько ограничивает – торчать под землей, пока мир вращается без тебя! Манипулировать из тени, никогда не видя плодов своих усилий! Она качает головой в пустой комнате. Это будет не она. Но мысль об Уилле, приговаривающем ее, не покидает голову. Преследует ее, когда она поднимается по лестнице в таверну, наступает на пятки, пока она нарезает круги по опустевшей комнате. Проникает в сердце. Но нет, он не такой. Он предпочел бы спрятать ее в Аверно – в месте, возвращению в которое она предпочла бы смерть, – но не убить. Это почти, как если бы он предпочел, чтобы она умерла, хотя никогда бы не поспособствовал этому сам. Сейчас она в порядке... Так почему же он не счастлив? Ее размышления прерывает появление Гейла. Он садится за письменный стол, и она подплывает к нему. Она не хотела этого; но разочарование переливается через край и достигает его. «Меня это бесит, понимаешь? Мне кажется, я больше нравилась Уиллу, когда умирала». Гейл качает головой, уделяет ей часть внимания, продолжая писать. – Мне кажется, это жестокое предположение. Ситуация сложна для всех нас, Карлах. Но, поверь мне, все мы рады, что ты все еще здесь. Она ничего не отвечает. Нет смысла ворошить это дерьмо, как бы она не была расстроена из-за Уилла. – Просто, чтобы ты знала: я разослал письма своим контактам по всему Фаэруну – по крайней мере, насколько это было в моих силах – задавая вопросы о возможности обратить цереморфоз. Есть несколько вариантов, которые можно было бы попробовать: свиток Желания к примеру, сколь бы маловероятным это не было. Я все еще жду информацию о последствиях Истинного Воскрешения для иллитидов, но это кажется правдоподобным... – Гейл делает паузу, наблюдая за ее реакцией. – Конечно, если ты хочешь его обратить. Его разум лихорадит, пока он ждет ответа. Он так горячо надеется, молится, хотя и сам не смог бы сказать, какому богу должен молиться. Карлах думает о Змеином Пути. «Не трать на это слишком много времени. Я никуда не денусь, а вот Корона может». Он усмехается. Облегчение сквозит в том, как он обмякает на стуле. – Я достаточно хорошо умею расставлять приоритеты, но спасибо. Благодаря помощи служителей волн я все ближе к тому, чтобы отыскать все, что осталось от Короны. И теперь, когда дело улажено, я могу полностью сосредоточиться на текущей проблеме! Мы починим тебя в кратчайшие сроки. Она представляет, как все, чем она сейчас является, втискивают в столь малое пространство, как ее прежнее тело. Мир тускнеет, краски исчезают. Туман базовых инстинктов накрывает все, что она обрела. «Может, тебе и не нужно этого делать. В конце концов, может все не так уж и плохо». Ужаса во взгляде Гейла достаточно, чтобы заставить ее пожалеть о своих словах. Он ничего не отвечает. Просто заканчивает писать и уходит. * * * Она одинока. Это странная загадка. Она отслеживает нити переплетающихся мыслей. Во-первых, она рада, что Лаэзель здесь нет. Потому что Лаэзель не одобрила бы ее поведение. Во-вторых, она не стыдится своего поведения, и не стыдилась бы, даже если бы Лаэзель была рядом. Просто грустно от мысли, что Лаэ не поймет, а лишь разозлится. Женщина, которую она любит... любила?.. Женщина, ради которой она это сделала – не ради Орфея, а ради свободы Лаэзель, – не поняла бы того, что с ней случилось; какой она себя создала; стоп. Распутай концепции. Начни с начала. Это примерно так: Поддерживать беседу, не проникая в мысли других, так же невозможно, как поддерживать беседу, зажав уши руками и зажмурившись. Раньше ведь они общались мысленно, когда у всех в голове были паразиты – почему сейчас должно быть иначе? (Потому что они думали, что свободны. Каждое слово, которое она вкладывает в их сознание, приносит с собой воспоминания об Абсолют и обо всех ужасах, которые они пережили.) Она пытается быть мягкой, ненавязчивой в общении, но никто не приветствует, когда она вторгается в их сознание. Когда следует канавкам и каналам, проделанным паразитом. (Лаэзель рассказывала ей о психической связи воинов-гитьянки с их красными драконами. Приняла бы она еще одну такую связь?) Свой первый мозг она съела на руинах Верхнего Города – полностью инстинктивное действие в разгар боя. Это была волшебница, некромантка, подчиненная Абсолют. Чистое кормление, последняя вспышка синапсов, ее последние мысли, проходящие рябью по спокойному озеру разума Карлах. Намного, намного лучше, чем простой азарт победы над врагом. Она чувствовала ужас-отвращение-настороженность своих соратников... Но вряд ли это имело значение. Предстояла еще одна битва. Не было времени размышлять о том, что сама она не испытывала ни малейшего ужаса. Лаэзель смотрела на нее широко раскрытыми глазами, застряв в моменте трагедии, но сама Карлах не чувствовала ничего, кроме удовлетворения. (Она подтолкнула Лаэ, заставив ее отвергнуть Влаакит, стать самостоятельной личностью. Видимо, есть та черта, переступить через которую ее не заставил бы никакой толчок.) Она думает о загадочном посетителе из сна, о том, как Император настаивал, что лучше бы всем им принять дары, предлагаемые паразитами. Никто не принял его предложение поглотить тронутую астралом личинку, особенно когда за ним стоял прикованный Орфей, а ярость Лаэзель все нарастала. Шаг за шагом Карлах проходит через память, и очертания ее подсвечиваются знанием. Она могла бы принять паразита. Позволить ему вознести себя на бо́льшие высоты. Сейчас ее прежняя нерешительность кажется такой детской, такой несущественной. Если бы время повернулось вспять, она могла бы дать всем понять, что это стоит того. «Посмотрите на меня! Я в порядке! И вы тоже будете в порядке!» (Хотя, они и слушать бы ее не стали. В конце концов, сейчас-то не слушают.) * * * Астарион возвращается в таверну несколько ночей спустя. Как раз вовремя – их собираются выселить. Насколько известно владельцу, на всем этаже проживают только три человека – недостаточно, чтобы оставлять помещение за ними. Пусть даже они спасли мир. Карлах объясняет ему эту ситуацию, пока он собирает вещи. Астарион испытывает легкий шок каждый раз, как замечает ее краем глаза – свежеватель разума, неподвижно парящий в затемненной комнате, глядя прямо на него. – Значит, теперь солнце и на тебя тоже влияет? – Голос Астариона звучит легкомысленно, но вряд ли это шутка. «Похоже. Как будто мир сжимается вокруг меня. Как будто я тону в свете». Она посылает слепоту-жжение-дискомфорт прямо в его разум. – Ну, только посмотри на нас. Как две капли воды. Он продолжает закидывать вещи в сумку. Кольца, украшения, книги. Добыча, захваченная в путешествии, напоминание о том, что он потерял. Выгоревшая на солнце рубашка, порванная в момент, когда он оказался между врагом и Шэдоухарт, высвободившей Кровь Латандера. Никогда больше солнце не выбелит его одежду. Лучше ее просто выбросить. «Куда ты пойдешь?» – В Подземье, полагаю. Куда ж еще? Нужно что-то делать с отродьями, которых он выпустил. Он сам не знает, что. Надеется, что они умрут до того, как он доберется туда, и ему не придется сталкиваться с ними лицом к лицу? Что они, изголодавшись, завернут в какой-нибудь город дроу и будут убиты за созданное беспокойство? Там, внизу, для них нет ничего. С другой стороны, здесь, наверху, ничего нет для него. «Это... неплохо». Есть нечто особенное в ее голосе... или в том, что представляет собой голос, когда его проецируют прямо в мозг. – У тебя такой измученный голос, дорогая. Что происходит? «Я голодна», признается она в его мыслях. «Последний раз я ела десять дней назад». Ей явно не по себе. При этих словах все ее щупальца вытягиваются, свисая прямо вниз. Почти отрадно видеть, что даже язык тела свежевателя разума все же можно распознать. – Какой совпадение. Я тоже. – И прежде, чем успеет передумать, он продолжает: – Сходим куда-нибудь поужинать? Давай, я уверен, что мы сможем найти тебе подходящего подонка, на которого можно поохотиться. Это будет весело. Подарок. Утешительный приз прости-что-мы-позволили-тебе-превратиться-в-монстра! Он сам не знает, надеется ли на то, что она откажется, или на то, что согласится. «Конечно, если хочешь. Дай мне только захватить плащ или что-нибудь подобное». Его мысли путаются. С одной стороны: Карлах больше не умирает. Это хорошо. С другой стороны: и Астариону с трудом удается сформулировать эту мысль – ему больно видеть ее такой. Такой, как он – бродящей по ночным улицам в поисках того, кого не хватятся. Она была низведена до его уровня. – Если бы я стал свежевателем разума, вряд ли что-нибудь изменилось бы. – Бросает он в холодный ночной воздух. «Не говори так. Никто не ожидал, что ты это сделаешь, Астарион. Я не жалею о том, что сделала». Он ухмыляется без улыбки, тонкие губы растягиваются над окровавленными зубами. – Я бы и не предложил. – Он никогда бы так не сделал. Он не сожалеет о своем бездействии – только об отсутствии сожаления. Конечно, Карлах заслуживает большего, чем просто общее согласие, что, да, это был лучший выбор? Тот принц гитьянки мог бы взвалить эту вину на себя. Он оставил Карлах этот героический поступок, глупый поступок, самоотверженный поступок. Она погружается в свои мысли. «В любом случае, я думаю, многое бы изменилось». Ясно, что она чего-то не договаривает. На кончике языка вертится мысль, которую она не озвучивает... И есть ли у нее вообще язык? (О чем она не говорит, так это о том, что ему бы понравилось преображение, как только он к нему привык. Всем им понравилось бы.) Есть заметные различия между поиском жертв для Касадора и тем, чем они занимаются этой ночью. Для начала, преступников хватятся быстрее, чем невезучих невинных людей – как их враги, так и союзники. Люди будут задаваться вопросом. В конце концов, удача улыбается им. Одинокий зента, дезертировавший в бою с Гильдией пьяно бредет по пустым улицам. Карлах помнит его лицо, видит собственное (прежнее), отраженное в его воспоминаниях. По крайней мере, так она говорит Астариону. И кто он такой, чтобы отказаться, когда они уводят мужчину в уединенное место? Даже крови почти нет – она оглушает зента чистой псионикой, Астарион заботится об остальном. Какое удобное партнерство. Будто охотник с собакой. То, как она кормится, ужасное зрелище. Мужчина почти в коме из-за потери крови, но все еще находит в себе силы дергаться, пока она обхватывает его лицо своими щупальцами. Это более жестоко, чем то, что он видел раньше на наутилоиде – летят осколки костей и брызги крови. Возможно, дело в ее неопытности. Она со вздохом отпускает мужчину. Тело падает на мостовую. «Спасибо за это». – Не стоит об этом. Правда, не надо. – Этот жест доброй воли выглядит неуместно. Нет, ничего не выйдет. Он не может заниматься этим снова: приносить уже-скоро-трупы свежевателю разума, как какой-то раб-марионетка. Все равно он уже был готов уйти. Он разорвет связи, будет оплакивать Карлах, как только способен, и двигаться дальше. Все кончено. Это была ошибка. «Ты в порядке?» – В полном. А теперь, хочешь погрузиться в эту атмосферу, или отправимся в место поудобнее? – Он перешагивает через труп и жестом приглашает ее следовать за собой. – Мы можем просто оставить его здесь. Все решат, что он умер, когда Абсолют всплыл на поверхность. Они возвращаются, влезая через окно в свои комнаты в «Эльфийской Песне». С корабля на бал. – Карлах. Есть минутка? – Шэдоухарт стоит во главе группы. Ее разум излучает беспокойство-изнеможение. Она должна это сделать. Стоящий рядом с ней Гейл не желает ничего говорить, а у Уилла есть собственные соображения по этому поводу. «Привет, ребята. Что происходит?» – Учитывая, что нас скоро выселят, мы должны обсудить наши следующие шаги. – Шэдоухарт делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. – Тебе небезопасно оставаться здесь. Ты спасла город, мир... Но они этого не знают. Если кто-нибудь тебя заметит, ты будешь для них просто еще одним свежевателем разума. Мы могли бы подыскать тебе жилье... Где-нибудь за городом. Мы бы навещали тебя, мы бы... Негодование Карлах вскипает, разливаясь в воздухе, захлестывая разум. «О, чтоб мне. Только не снова». Конечно, она негодует. Шэдоухарт тоже – эмоции отражаются в ее черепе. Как она смеет предлагать такое? Запирать свою подругу? Это ужасно с ее стороны! Ей должно быть стыдно! Она идет на попятный, собирается извиниться... Но вырывается на свободу. – Чт... Что, черт возьми, это было?! «Что? Что такое?» Карлах снова копается в ее голове, ища источник страданий, которые сама причинила... – Стоп! Она останавливается. Слава богам, она останавливается. Пауза. «Ладно, чтобы внести ясность – я не собиралась этого делать». Но она не извиняется, просто парит посреди комнаты. Она выше, чем была, когда они победили Нетерийский Мозг. Ее кожа более глубокого фиолетового цвета, а щупальца длиннее. Рука Шэдоухарт тянется к булаве, висящей у нее на боку. Второй рукой она держится за свою голову. Это было... она была в ее разуме, и это было... – Неужели ты думаешь, что сможешь остаться здесь в таком виде?! Чем ты там занималась, кормилась? Карлах, это безумие! – Нарушает свое молчание Уилл. «Эй, тот парень был придурком! И Астарион был со мной – скажи ему!» – Я не собираюсь в это ввязываться, дорогая. Может еще увидимся где-нибудь внизу. – Он проходит мимо троицы с отработанной непринужденностью плута. – Если ты не попытаешься использовать это, что бы там ни было, на мне. Шэдоухарт, все еще потрясенная, едва удостаивает его уход взглядом. Уилл делает шаг вперед. – Разве ты не понимаешь, что людям нужно время, чтобы оправиться от этого? Пожалуйста, Карлах, позволь нам помочь. Мы сможем отыскать способ справиться с этим! Может мы с отцом что-нибудь придумаем, возможно, осужденные преступники вместо виселицы... «Вот так, да? Ты что, думаешь, я опасна?» – Это только пока мы не найдем решение! Я же сказал, я близок к прорыву, я уверен. – Теперь в беседу вступает Гейл. В его руках пачки свитков и писем. Но он видел, что только что произошло. Со своего места Шэдоухарт видит на нем блеск Магического Доспеха. «Прекрасно. Если ты хочешь вести себя именно так, я не стану спорить. Никто из вас не понимает... никто из вас не способен понять». Она скрещивает руки на груди. Такой обыденный жест. Настолько не вяжется с ее иллитидской внешностью. «Вы не способны принять тот факт, что я не скорблю из-за становления свежевателем разума. Вам кажется, что я должна прожить остаток жизни, оплакивая себя прежнюю. Но сейчас я выше всего этого». Когда она перестала звучать, как Карлах, которую они знали? Был ли какой-то момент в предыдущие дни, когда они должны были это заметить? Они начали оплакивать ее слишком рано или слишком поздно? Карлах смотрит на них – своих самых дорогих друзей, людей, ради которых она спасла мир. Какой позор. «Только попробуйте остановить меня». Она уходит. * * * Она смирилась со своей судьбой в те дни, когда они убили Горташа. Она тратила каждое мгновение на то, чтобы отыскать вокруг мельчайшие кусочки красоты и запечатлеть их в памяти, даже когда путешествие уводило их во все более и более ужасные глубины. Закаты. Цветы. Уличные коты, выпечка, певчие птицы, сидящие на городских крышах. Мир был настолько чудесным, настолько полным радости и красоты. А теперь? Теперь она продолжает жить в нем. И будет жить. Тело у ее ног издает булькающий звук, подергивается – и затихает. Его затылок прекращен в кровавое месиво – ей все еще нужно научиться кормиться чище. Ее одежда пропитана запекшейся кровью. Может, стоит на эти прогулки надевать что-нибудь более подходящее для свежевателей разума, пусть это впитывает кровь. «Что за бардак». Она очищает самую ужасную часть щелчком пальцев. Всего лишь один из полезных трюков, которым она научилась за последнее время. И еще многому предстоит научиться. Да, мир огромен и великолепен – и никто не помешает ей взять от него все.