Всё образуется

День за днём... Вот уже несколько лет Александр живёт так, как и раньше ему не снилось даже в самых страшных снах! В прочем, кошмары не преследовали его никогда так часто, как сейчас, когда вся жизнь казалась одним большим страхом. И ведь началось всё.. Когда? С расстрела его семьи или может, когда спустя несколько лет после блокады, глядя в лицо, выискивая что-то, Москва задал вопрос: "Скажи, ты ведь думал им сдаться, да? Думал?" Наверное именно тогда Невский понял, что было что-то не так.. Было всё не так! Его подозревали в предательстве, а попытавшись заверить мужчину в обратном, он оказался только прижатым к холодной стене спиной. Александр, находясь в квартире у столицы, не мог расслабиться даже тогда, когда оставался здесь один. Эта гнетущая атмосфера и.. И мысли. Мысли, мысли, мысли всё не давали покоя! Саша ведь, стоя у плиты и варя суп, прекрасно помнит, что было тогда, когда он его пересолил. Господь! Кажется синяки на теле от воспоминаний снова начинали болеть. Московский тогда подумал невесть что. Вот Невский и жмурит глаза, выдыхая, пробует борщ на вкус. Лишь бы снова не допустить ошибки, лишь бы всё было хорошо. Ему ясно дали понять, что проступков не потерпят. Может... Если Саша будет осторожнее в каждом своём шаге и слове, то ему удастся заполучить хотя бы самую небольшую любовь от Михаила? Да, Ленинград ведь всё ещё любил, но сомневался в том, любим ли. Хотелось верить и он верил. Правда то, что вера эта постепенно и медленно сходила на нет и когда-нибудь совсем бы исчезла, с каждым новым днём, встречая он холодный, либо какой то больной, жестокий взгляд. Эти красные глаза... Невский смотрит в борщ и думает, что в его жизни слишком много этого цвета. Но столица его мнения не разделял, ведь красный—его любимый. Знал бы он, как ненавистен этот оттенок Александру, и снова бы прибавил огонь на плите. Кажется, что последний раз Миша был Мишей в послеблокадное время, помогая олицитворению города встать на ноги. Тогда надежда на то самое светлое будущее, о котором говорили все, ещё горела в Саше сильно, но год за годом угасала. Однако не погасла ещё на совсем. Он ведь любил по-прежнему, он не мог бросить Мишу, даже если ему дали бы уйти! Но ведь Москва не отпускал. Хоть прямо и не говорил, но Невский точно знал, что он нуждается в нём! Да, Мишеньке тяжело, он Мише нужен. Просто сейчас такое время...тяжёлое время... Но всё образуется. Александр точно это знает. Смотрит на часы и выключает плиту. Скоро должен был вернуться он. Саша ждал с непонятным чувством. Было тревожно, до того тревожно, что иной раз бросало в дрожь. А потом приходилось объяснять это всё, снова пытаясь не допустить ошибку. Но сегодня Москва возвращается домой в довольно спокойном виде, в каком Мишу застать было практически никогда невозможно. Сегодня тот самый день, когда наступает затишье, штиль. И неизвестно что в такие моменты происходит в голове у столицы. Может он пытается вспомнить себя настоящего, может пытается осознать то, где вообще находится сейчас и понять свои действия. Важно то, что Саше нравилось это его состояние. Можно было почти выдохнуть, но лучше всё же вести себя осторожно, ведь читать мысли Александр не мог, не мог залезть в голову к возлюбленному, а жаль. Иногда этого очень хотелось. Кажется они сегодня почти не говорили, за исключением некоторых фраз, которыми обменялись за столом. Шура бы хотел рассказать про многое. Про всё то, о чём молчал годами, хотел наконец поговорить и выплакаться, но упорно молчал, отчаянно пытаясь не сделать себе хуже. Время вечернее и лёг Невский довольно рано, хоть и было это бесполезно, ведь не заснул. Знал, что Миша неизменно сидит в своей комнате, изучая и ставя свою подпись на каких то нескончаемых листах бумаги. Это очень важно для него. Вот на часах уже показывает половину первого ночи и Ленинград слышит тяжёлые шаги по комнате, какое то шуршание и затем то, как скрипит и прогибается кровать под чужим весом. Саша же, уже носом скоро начнёт стенку клевать, всё не решаясь повернуться в сторону блондина. Вот, набираясь смелости, всё же поворачивается, видя спину Московского. —Миш.. —тихо, на грани слышимости произносит тот. Уверен, что старший не спит, хоть ответа и не последовало, —я тебя люблю.. —снова в ответ молчание, —я не жду от тебя признания, прости. Но я очень боюсь... Я очень боюсь, Миш... Губы Ленинграда дрогнули. Что-то подталкивало продолжать говорить. Наверное молчание стало слишком тягостным для одной души. Ему страшно. Столица же ведёт плечом, но ничего снова не отвечает. На какое то время в комнате воцаряется молчание, такое напряжённое, что Шура уже чувствовал его на вкус. Чувствовал даже и то, как в голове рядом лежащего происходили какие то тяжёлые мыслительные процессы. В конце-концов Михаил поворачивается лицом к шатену. Саша не видел хорошо в темноте, но готов поклясться, что сейчас на него смотрела пара тёмных глаз. —Я так скучаю, Миш... То есть.. —подобрать слова казалось так сложно в эту минуту и Александр сдавался под этим взглядом, —можно мне тебя обнять?.. То, чего так не хватало. Ведь "обнимались" они только тогда, когда Михаил душил того. Это ведь даже не объятия, правда? Саша скучал. Скучал безмерно, хоть находился всё это время рядом. Но тут, неожиданно, Московский сам руки к младшему протягивает. А Ленинград даже вздрагивает, зажмуривая глаза по привычке. Успокаивается только тогда, когда чувствует, что его к себе крепко прижимают, поместив одну руку на голову. —Шура.. — вполголоса, что звучало достаточно громко в этой тишине. Михаил может и хотел сказать что-то ещё, но не мог. Он не мог, и Саша это почему то понимал. Наверное потому что любил. —Спасибо.. —закрывает глаза, выдыхая. Правда благодарен такому жесту, ведь могло бы быть всё не так. Может, всё ещё образуется? Но для этого Саша будет рядом.