не было

Давай держаться на расстоянии Их с Юлей договор — простой и резкий, не оставляющий места для исключений или компромиссов. Ане больно, первые пару месяцев после их расставания, а потом всё заживает, потом шрамы затягиваются и она бежит вперёд по жизни и карьерной лестнице, и времени на каких-то там Пчёлкиных не остаётся. В конце концов, у них не было другого варианта, обе привыкли к резким решениям. Как отчаянно и решительно они любили друг друга, так же и расстались. Аня думает, это лишь особенность их характеров или мера безопасности, чтобы не вернуться обратно? Точнее, не думает совсем, ей ведь всё равно. Устраивается на практику на федеральный канал, и чувствует себя если не счастливой, то успешной уж точно. На кого-либо ещё времени в забитом графике уж точно не остаётся. Только новое оповещение на «Пчëлкина live» отвлекает. Аня выключает ноутбук. Размышляет, прежде чем уснуть, если бы она нарушила договоренности, если бы поставила лайк с основного аккаунта, а не этого, юзер сорок один, если бы не игнорировала слишком знакомую фамилию в каждом обсуждении с коллегами, изменилось бы что-то? Сработала бы сила притяжения ещё раз, или они с Юлей как перпендикулярные прямые — пересекаются единожды и никогда больше? Думает месяцами, почти полгода, пишет, стирает, пишет заново и сохраняет в черновики отрывки, слишком для неё сопливые и глупые. А потом случается чумной доктор, и Аня каждый чертов день стоит за тумбой и недрогнувшим голосом вещает, что произошло в городе за прошедший день. Юля выпускает расследование. Юля выставляет фотки с майором Игорем Громом. Юля снимает про него отдельный ролик. Юлю где-то там замечают с ним, и героический майор Гром не может снять кепку даже на романтическом ужине. Аня фыркает и больше не задаётся глупыми вопросами. Притяжение больше не работает. Ты знаешь, что случается, когда мы пьяные Аня больше не думает о ней в контексте «что если», потому что любое «если» ломает своими уродскими ручищами майор Игорь, блять, Гром. Ане хочется сказать, что она о Пчелкиной не думает вообще, ни в каких контекстах, но ложь в какой-то момент начинает надоедать. Аня врёт на телевизоре в лицо тысячам людей, врёт на интервью, врёт, надеясь, что ложь проникнет под кожу и там успокоится, приживётся, станет частью её журналисткой природы. Но не получается. Не работает. Организм никотин принимает куда лучше, чем глупые слова, в которых и доли правды нет. Приходится признать, она думает. Она помнит. Она Юлю знает, сколько бы времени не прошло, знает каждый её уголок, знает всю её родословную до десятого колена, знает то, на что Игорю (майору! Игорю) не хватит ни ума, ни желания, преступники и разгром в городе ведь важнее. Она знает, как Юля злится, как готовит по утрам — так что кажется, вот-вот и сгорит кухня, но на деле всегда получается вкусно и все остаются живы. Знает, как ворочается во сне и закидывает на неё ногу. Как пахнет своим ягодным гелем для душа, вишнёвой жвачкой и чем-то ещё, что остаётся в воздухе и у Ани в памяти, для описания чего она слово ещё не придумала. Раньше Аня это звала запахом дома — но дом уже другой, а аромат Юлиных волос, она почему-то уверена, прежний. Аня, черт возьми, знает, какая она на вкус. Она помнит каждую секунду их поцелуев, самых первых, когда они только переходят несмело границу дружбы, но целуются больно, отчаянно, быстро, как будто борются за право на каждое соприкосновение губ. Вино вперемешку с блеском, и в их маленькой комнате одной на двоих так хорошо, но так мало. С Пчелкиной вообще ощущение опьянения становится словно вторая природа, и Аня ведёт себя удивительно по-другому дурацки. Она знает, что ей нельзя напиваться. Знает, что случается, когда она пьяная. Пьяная Юлей. Смешные, безумные, с ума слетевшие Их отношения на грани безумия всегда. Идти туда, куда идти нельзя, говорить то, из-за чего явно будут проблемы, быть с той, которая точно доведёт тебя как-нибудь. Идти сюда спустя несколько недель после серии массовых террактов, наверное, тоже безумие, всё внутри Ани об этом орёт, и она знает, действительно знает. Но принимает приглашение. Да, какой-то там навороченный вечер. Да, Пчëлкина будет, после всей шумихи, ей просто необходимо там засветиться. Им обеим, честно говоря, после всей неразберихи с Волковым, Разумовским и прочими сомнительными личностями делать нечего, кроме как светить лицами вот в таких местах и делать вид, что всё в порядке. Все репортажи уже просмотрены, посты прочитаны, заявления об увольнении подписаны. Стоп, снято, как говорится. Остаётся только ловить момент, глупый и бессмысленный, слоняться туда-сюда и довольно кивать знакомым. Аня тут звезда — будущее честной журналистики, умеющая дать отпор привычным устоям. Никто не знает, что всё это — заслуга Пчëлкиной. И Аниного болящего эго. Когда причина болящего эго появляется перед глазами, Ане кажется, что она уже пьяна настолько, чтобы видеть галлюцинации. Они с Юлей сами установили правила, нарушать всё — безумие. Они обе — безумие. — Чего тебе надо? — Убраться отсюда. Звучит глупо, по наивному самоуверенно, как только Пчёлкина может, но работает. Спустя столько времени чужой тон всё равно работает на ней. Теребкина бы хотела сказать, что она сдаётся, когда незаметно пробегает на улицу через чёрный ход. Проблема в том, что она и не сопротивлялась. До одури нежные Бар на другом конце улицы куда более громкий и куда менее приличный, но ощущается удивительно по-родному. Как первые курсы, как громкие дискотеки, как Юля, та же Юля, поющая прямо у неё над ухом, как поцелуи между шотами. Теребкина оглядывается за спину, пытается прочитать в чужих глазах ответ на вопрос, а помнит ли она? А хочет ли повторить? Пчёлкина её глаза ловит, изгибает бровь, и Аня ощущает себя, будто заново запускает какую-то игру. Музыка отвратительная, как и выпивка, но они приближаются к состоянию, когда на жалобы сил нет. Думать вообще не хочется. Поэтому когда Юля целует её, получается только чувствовать. Чувствовать и отвечать. Между губ — всё невысказанное: каждая обида, каждый глупый проступок, вся злость и все сожаления. Аня объясняет всё без слов, только касаниями и движениями навстречу друг другу. Юля гладит по щекам, шепчет что-то настолько глупое, что смысл даже невозможно разобрать, смеётся сипло. Нежно. Теребкина её нежность проклинает. Проклинает и всё равно поддаётся. Не надо таскаться за нами следом Они не уходят, не прячутся, не отстают друг от друга. — Тебя видят, — сообщает Теребкина на ухо, ощущая чужие руки на талии. Вспышка камеры где-то в углу ловит в объектив. Аня усмехается. Ещё вчера она могла бы быть одной из жадных до информации корреспонденток, а сегодня сама разрешает снимать себя такой. Видимо наличие Пчëлкиной рядом очень притупляет эффект самосохранения. Тот, всё же, включается, но лишь спустя пару минут. — Сбежим на улицу? — длинные ногти чуть царапают руку. — Сбежим. Они скрываются в каком-то дворике раньше, чем надоедливые коллеги по цеху успевают проследовать. Юля смеётся. Там где они учились, Пчёлкина и Теребкина преподавали. Идите к чёрту со всеми советами Порывы ветра сдувают с лица волосы, приносят в голову крупицы трезвости, и Ане сейчас так сильно хочется откинуть их в сторону. Они ни к чему. Могли бы быть кстати пару часов назад, но сейчас стыдиться уже поздно. Отступать некуда, и она не привыкла оборачиваться на полпути. Да, заказывай такси, Юлечка, да, ставь адресом свой дом. А пока ни один несчастный не хочет брать их заказ, они целуются снова, опираясь спиной в дорогущей кожаной куртке на грязную стену. Аня почистит, но как-нибудь потом. Она хочет спросить что-то, хочет выгнуть бровь саркастически, хочет напомнить Юле обо всём: и о майоре Громе, и об уговорах, и о их перепалках, хочет, но только духа не хватает. Бросает только едкий комментарий, уже в чужой квартире, спустя вечные пять минут поездки на такси, когда куртка и туфли валяются на полу прихожей, когда ноги Пчелкиной подрагивают на её плечах: — А твой парень в курсе? — А мой парень был придурком. — И это повод вернуться ко мне? — Катись ты к чёрту, — хватают её за волосы и почти неслышно охают. Она больше ничего не говорит в ту ночь - только всхлипывает, матерится сквозь зубы и редко стонет. Мне жизнь правило поведала: если я не помню, значит не было